Когда мы вернулись обратно

07 Зайцев Кирилл

Зайцеву Кириллу не нравилось приезжать в Посёлок зимой, особенно, когда вокруг были бесполезные сугробы. Пока Кирилл добирался на автобусе из одного города в другой, чтобы там пересесть на второй автобус, который доедет до Посёлка, он рассматривал бесконечную белую пелену, которая простиралась за окнами.

На улице стоял дикий холод, но Кирилл был доволен, что у него получилось уехать из дома. Провести выходные с женой, которая заставляет заниматься сексом по расписанию, было тяжело. И не только физически.

Кирилл понимал, что подобный распорядок дня для среднестатистического мужчины покажется блаженным, но не для Кирилла. Он уже устал от попыток жены забеременеть. Она составила график, когда они занимались сексом. И это могло быть в любое время. И если сначала Кириллу даже нравилось, то когда он понял для чего это всё затеялось, расстроился.

Он не хотел детей. Но сказать об этом жене не мог. Она любила его. Безмерно. Просто души не чаяла. Кирилл не хотел её обижать. Ему нравилась стабильность, с которой они жили. Нравился уют, пространство и минимализм в двухкомнатной квартирке, которую он взял в кредит до того, как женился.

Кирилл полюбил Елену, когда они встретились. Любил, когда они поженились. Любил первые года, но со временем чувство прошло. Сменилось на привязанность и благодарность за то, что она его терпит. Тихого, нелюдимого, закрытого, мало говорящего.

Кирилл не хотел детей. Он понимал, что это будет конец его спокойной жизни. Понимал, что не сможет предоставить жене полностью присматривать за ребёнком, потому как это будет и его ребёнок. Понимал, что ребёнок для него рано. Может быть потом, чуть позже. Но не сейчас.

В эти выходные у Кирилла еле получилось выбраться из дома. Он придумал причину, что надо помочь маме навести порядок в кладовой. На самом же деле Кирилл и рад был бы не ехать даже в Посёлок. Но больше не было мест, куда бы он мог схорониться, запрятаться и отдохнуть. Только дом. Только зашуганная, тихая мама. Только буйный, до сих пор часто пьющий отец. Ничего хорошего.

Когда Кирилл приехал в Рославль, ему ещё час предстояло ждать автобуса до Посёлка. Вот тебе и двадцать первый век, глубинка России, где за весь день до нужного тебе места автобусы ходят четыре раза. И их ещё надо поймать, если делаешь пересадку. Никакого метро, никаких трамваев, троллейбусов, никаких ежечасных маршруток. Только четыре автобуса за весь день. Кирилл решил подождать на автостанции. Ходить по заснеженному, холодному, малознакомому городу не хотелось. Кирилл сел на свободное место возле стены, поближе к палящей батарее и принялся ждать.

Автобус до Посёлка был холодный. И медленный. Кирилл успел задубеть в нём, и ожидал, что в родительском доме будет теплее. Правда перед этим ему ещё предстояло пятнадцать минут идти до дома пешком. Кирилл тяжело вздохнул и пошевелил озябшими пальцами в зимних кожаных ботинках, которые почему-то практически не грели.

На удивление в автобусе было мало народу. Наверное, все попрятались от холода и вьюги, которая, такое ощущение, собиралась как раз наведаться сегодня вечером. На первой остановке вышла бабка, которая покряхтывая тащила небольшую сумку. Где-то в середине пути вышел дедок, за которым выскочила девушка, словно сама забыла про свою остановку. Кирилл глядел на пассажиров отрешённо, мимоходом, не рассматривая. Отчего ему и показалось, что больше с ним никто не ехал.

Однако после того, как автобус въехал в посёлок, возле водителя возник молодой человек, низенький, плотненький, от которого пахнуло лёгким перегаром.

— Возле Лазурного остановите.

Голос парня показался Кириллу знакомым, но не успел он сообразить, что к чему, как парень выбежал из автобуса, словно тот его не собирался выпускать. Кирилл тряхнул головой, отгоняя наваждение: показалось, что это его одноклассник. Но Кирилл уже давно не видел одноклассников в Посёлке. Они то ли боялись сюда приезжать, то ли приезжали, но прятались в по домам, чтобы никого не видеть и не показываться самим. Правда и Кирилл редко выходил из дома, когда гостил у родителей. Хотя так и хотелось куда-нибудь сбежать и от них. Точнее от отца.

Когда Кирилл вышел из автобуса, снег только-только начинал опускаться: медленно, но неотвратимо. Смеркалось. С каждой минутой становилось всё темнее. Он тяжело ступал по плохо чищенной дороге, уворачивался от немногочисленных машин, которые ещё умудрились как-то выехать со дворов, чтобы добраться до магазина.

Ближе к дому, Кирилл понял, что жутко замёрз. Он уже мечтал о тёплой еде, горячей печке, вязаных носках и тёплом одеялке, в которое можно было бы укутаться с чаем. Если отец не будет бузеть.

Свет не горел. Кирилл перепугался, что дома никого нет, и стал твёрдо и уверенно настукивать в дверь: ключей у него с собой не было, а предупредить маму о своём приезде забыл. За дверью было тихо. Кирилл постучал ещё раз. Снова тишина. И только он собрался звонить маме на сотовый, как послышались неуверенные шаги. Качнулась тюль. Зашуршал крючок.

— Кир, — радостно улыбнулась мама, закрывая платком челюсть. — Как хорошо, что ты приехал.

Кирилл заметил, как мама с облегчением выдохнула.

— Снова распускает руки? — угрюмо кивнул Кирилл на безуспешные попытки матери прикрыть уже желтеющий синяк.

— Да это давно уже, — махнула она рукой, но не перестала закрываться. — Папа спит сейчас. Ты давай потише.

— Конечно, — ответил Кирилл на оба замечания.

Он молча шёл за мамой, которая казалось давно научилась бесшумно передвигаться по дому.

— Хромаешь? - заметил Кирилл.

Мама дёрнулась, словно её ударили.

— Поскользнулась на улице, — неуверенно ответила она.

Кирилл хмыкнул, но промолчал. Как же, поскользнулась. Опять отец руки распускает.

Он всегда бил и маму, и Кирилла за компанию, если тот подворачивался под руку. Хотя мама всегда старалась больше принять удар на себя, прикрывая сына. И только после окончания школы, когда Кирилл подрос, стал выше и более жилистым, чем отец, тот стал реже поколачивать свою семью. Особенно Кирилла, который подозревал, что не стал бы сопротивляться, если бы отец решил воспитать его ремнем. Но Кирилл думал, что у отца включился какой-то защитный механизм, который не позволял трогать того, кто больше, кто моложе и свежее.

Во время учёбы, когда Кирилл приезжал домой, отец становился шёлковым. Разговаривал с сыном, старался давать ему советы, пил по минимуму, обнимал жену. Но как только Кирилл ступал за порог, то всё становилось по-старому. Он знал об этом не со слов мамы, а с её интонаций и речи. Во время их телефонных разговоров она была тиха и призрачна. Долго подбирала нужные выражения, старалась лишнего не говорить.

Когда у Кирилла появилась постоянная работа и своя семья, он стал приезжать ещё реже. Отчего отец озверел больше. И вот теперь мама ходит с синяком и при это хромает. Кирилл нахмурился.

Наконец мама убрала руку, но шарф не сняла: в доме было прохладно.

— Почему в доме холодно? — спросил Кирилл, ёжась от прикосновения стылого воздуха после тёплой куртки.

— Из-за ноги я не смогла донести дрова. Принесла то, что получилось. Протопила тем, что было, — мама пристыженно опустила глаза.

— А он что? — Кирилл присел на краешек стула и почувствовал, как по ляжкам побежали холодные мурашки.

— Вначале его не было. Потом пришёл и лёг спать.

— Пьяный? — чуть презрительно бросил Кирилл.

Мама ничего не ответила, но по поджатым губам он понял, что так и было. Тем более в доме стоял неприятный смрад выдыхаемого спирта, от которого Кирилла до сих пор воротило, отчего он сам не мог пить алкоголь от слова совсем.

И только их разговор — тихий, практически беззвучный — закончился, как где-то в глубине дома протяжно заскрипели пружины. Послышалось тяжёлое дыхание напряженного человека. Потом шаги. Громкие и неуверенные, пришаркивавшие и пьяные.

— Кто тут шумит?

Отец ещё не вышел, но уже бузел. Кирилл заранее представил, как исказится неуверенностью лицо отца, когда тот его увидит, отчего непроизвольно улыбнулся.

Отец наконец зашёл на кухню, надеясь напороться только на жену, на которую можно будет с лёгкостью наорать, пристукнуть, чтобы не мешала спать. Но на глаза попался Кирилл, который не предупреждал о своём визите.

— Что ты тут делаешь? — отец непроизвольно сделал шаг назад, словно перед ним резко выросла стена.

— Домой приехал, — тихо ответил Кирилл. И замолчал, хотя так и хотелось что-нибудь сказать дальше.

— У тебя свой дом есть, — с ухмылкой ответил отец. — Теперь мы с мамой сами по себе.

Отец уже успел подойти поближе — осмелел. И теперь он схватил маму за талию, прижимая к себе и пытаясь её поцеловать. Мама не сопротивлялась, но и приятия в её глазах не было. Кирилл с досадой отвернулся, не хотелось видеть это чёртово насилие.

— Что, сынок? — ехидно спросил отец, видя, что никакого сопротивления ни со стороны жены, ни со стороны сына не видит. — Не нравятся нежности между родителями? Ты что же, со своей благоверной не жамкаешься что ли?

Кирилл поднял взгляд загнанного зверя и с сочувствием глянул на отца. Он знал, что тот не терпит сочувствия, особенно от Кирилла. Но это единственное неповиновение, на которое был способен Кирилл.

— Ты что, щенок, жалеть меня собрался? — взревел отец, замахивая руку для удара.

Но Кирилл решил не ждать разрешения событий и просто встал со стула. Того факта, что он на целую голову возвышался над отцом, который с недавнего времени стал расти вниз, хватило, чтобы рука опустилась, словно опавший после продолжительного ветра флаг.

На кухне воцарилось молчание. Кирилл слышал стук своего учащенного сердцебиения и не мог понять, отчего отец стал его опасаться, почему больше не бьёт.

— Пойду за дровами схожу, — тихо проговорил Кирилл и, накинув старую потертую фуфайку, вышел на улицу.

Кирилл слышал, как орал отец. По какой причине, не знал. Возможно, ему не понравилось стороннее вмешательство в жизненный уклад. А может он просто искал бутылку водки, чтобы продолжить свой сон, нарушенный безвольными голосами.

Когда Кирилл вернулся с охапкой дров, мама хлопотала в шкафу что-то переставляя на полках. Он по возможности тихо опустил дрова перед печью, и так и остался в фуфайке: после улицы на душе и в теле стало холоднее.

Мама вынырнула из шкафа и, не смотря на Кирилла, как-то боком, пробралась к печке, в которую с совершенно беззвучными охами стала складывать дерево для растопки.

— Куда он делся? — Кирилл понял, что в доме как-то слишком тихо.

— В туалет пошёл, — прошелестела мама.

Кирилла перетрясло от осознания того, что ходить в туалет придётся на улицу. Если летом он мог это вынести, то зимой было сложнее справиться с трясущимися руками и телом.

В коридоре послышался топот: отец стряхивал снег с калош, которыми пользовались все. Он зашёл молча. Грозно глянул на жену, которая даже не подняла не него взгляд. На Кирилла даже не посмотрел: то ли испугался ответного такого же взгляда, то ли это было ему не интересно. Отец прошёл в зал, где на большую громкость включил телевизор и стал хохотать над «Уральскими пельменями».

— И как ты его терпишь? — произнёс себе под нос Кирилл. Знал, что мама его не услышит. Но задавать этот вопрос он уже давно перестал, потому что мама не могла на него ответить.

Кирилл с мамой сидел на кухне. Слушал, как в соседней комнате отец ёрзает в кресле и вымученно смеется. Кирилл чувствовал себя глупо: в родном доме они ютятся по углам от отца, чтобы им не досталось. Как неприятно. Но ничего не мог поделать. Идти в зал не хотелось. Идти на улицу — холодно, тем более, что в доме с каждой проведенной минутой становилось теплее, особенно возле печки.

Смех затих. Послышались шаги. Отец молча зашёл на кухню, нахмуренный, суровый. Полез за бутылкой в шкаф, достал оттуда же рюмку. Залез в холодильник и вытащил солёные огурцы, сыр, колбасу. Нарезал всё это, добавив сбоку толстопорезанные куски хлеба. Мама в этот момент стояла в стороночке, чтобы не мешаться, хотя до этого готовила есть.

Отец медленной поступью, чтобы ничего не растерять, ушёл в зал, где снова продолжил хохотать, словно только что и не приходил в напряжении. Кирилл жалостливо покачал головой.

— Тебе помочь? — наконец Кириллу надоело просто так сидеть.

Мама покачала головой, доставая замороженные грибы.

— Шёл бы ты пока из дома, — печально ответила мама.

— Куда? — не понял Кирилл. — И зачем?

— Он сейчас догонится, — тяжело вздохнула мама и наконец прямо посмотрела на него: на скуле у неё до сих пор осталось покраснение. — И если ему что-то не понравится, будет буянить. А если не будет раздражающих факторов, то он пойдёт спать.

— Но ведь если ему что-то не понравится, то он тронет тебя, — не спрашивая ответил Кирилл.

— Если ему не понравишься ты, то мне больше достанется, потому что тебя он не трогает, — с вызовом подняла подбородок мама, храбрясь. И грустно улыбнулась. — Иди, мне не привыкать.

— Да куда я пойду? — не выдержал Кирилл: уходить из дома почти в пургу, в темноту не хотелось.

— Сегодня же в школе концерт. Вечер встречи выпускников, — мама бросила взгляд на отрывной огородный календарь, который она каждый год покупала. — Сходи к одноклассникам, вспомни школьное время.

Кирилл припомнил, что в первую субботу февраля проходит подобный вечер. Только вот с одноклассниками не было смысла встречаться, а вспоминать школьное время и то не хотелось. Но подставлять маму не было желания. Поэтому Кирилл одел обратно вещи, которые успели подсохнуть на печи и отправился через начинающийся сыпаться с неба снег в другое место его безрадостного прошлого.

08 Изотова Анастасия

Изотова Анастасия нашла попутку, ехавшую мимо Посёлка. Это были белорусы. Милейшие люди. Они даже не отменили забронированное за три часа до поездки Настей место, когда узнали, что она будет с ребёнком. Да они даже согласились добросить её прямо до дома. Добрейшие люди.

Настя не собиралась приезжать. Валерия, её нынешняя подруга и бывшая одноклассница, в последний момент уехала в Посёлок. Настя же, которая вначале отказалась от поездки домой, отправив Валерию одну покорять зимние дороги, пожалела о своём решении и отправилась следом, словно жена декабриста.

Было непонятно, отчего Настя так привязалась к Валерии. С одной стороны, они вместе учились в школе, но тогда их связывали обыкновенные отношения одноклассников, которые мало делятся откровениями и просто сосуществуют рядом. С другой — когда они встретились после школы, после универа и после всего случившегося, Валерия показалась Насте воплощением рыцарства и крутости. Она была самостоятельной. Не боялась быть одной (в то время, как Настя всё пыталась найти мужа или на худой конец парня). Ей нравилось то, чем она занималась. Точнее, Валерия сделала так, чтобы то, что ей нравилось, было и работой, к которой она прикипела.

Настя работала в крупном ресторане, где успела пройти путь от официантки до директора. Ей нравилась эта работа, да и приносила она приличные деньги. Только вот сына, Данилу, она видела реже, чем хотела. У Даньки была няня, которая за ним присматривала в дни, когда не работал детский сад и когда Настя не могла остаться дома. Если же и няня не могла, тогда приходила на выручку Валерия, которая занималась тем самым любимым делом из дома, удалённо.

Вначале Настя не понимала, как можно писательством себе столько зарабатывать, но Валерия потом ей рассказал, что на квартиру, на машину и на прочие радости она успела накопить на первой и единственной офисной работе. Да, на ней она зарабатывала немалые деньги, но и параллельно училась писательству в свободное время.

— Училась писательству? — удивилась тогда Настя. — Разве это не что-то типа дара или музы, которая появляется по собственному капризу?

Настя помнила, как Валерия тогда смешно скрипнула зубами и закатила глаза. А потом провела десятиминутную лекцию о том, что писательству можно научиться, если есть желание и способности.

Валерия каждый день писала с самого утра. Вечером проходила курсы и практиковалась. Снова в писательстве. Настя всё это время проводила на работе и социализировалась. А потом приходила домой, звала Валерию в гости, они распивали вино или кофе, и Настя рассказывала рабочие байки, которые, как она знала, Валерия потом могла с лёгкостью вставить в рассказы или романы. Конечно, перед этим спросив дозволения у Насти.

— Спасибо, что подбросили, — отозвалась Настя, совсем не грациозно вываливаясь из автомобиля.

— Да не за что, — вышла к ней белорусска — она часто оборачивалась в пути и умилённо смотрела то на спящего Даньку, то на дремлющую Настю. — Сын у тебя просто чудо. Всю дорогу спал, не капризничал.

Белорусска годилась Насте в мамы, и у них даже оказалось детское кресло, вот Настя и предположила, что либо у белорусски есть свои дети, либо внуки.

— Да уж, — усмехнулась Настя, вытаскивая сонного Даньку из кресла. Сын заспанно осматривался по сторонам и на лице его начали проявляться признаки узнавания. — Он у меня вообще спокойный. Такое ощущение, что у меня родился взрослый человек в теле маленького ребёнка.

Насте нравилось возить Даньку в Посёлок. Здесь он видел всё то, на чём выросла сама Настя. Видел радость и любовь в том количестве, в каком Настя успела поглотить и сама. Ей было некомфортно, что некоторые виды любви и внимания её сын не мог получать в городе. Да, у Насти не было мужчины, и у Даньки не было отца, ну и что. А то, что Настя всё-таки считала, что мальчику нужно и мужское внимание, поэтому-то она по возможности часто наведывалась к родителям, где дед Рома мог с лёгкостью предоставить внуку нужное внимание и навыки.

Даньке было уже три с половиной года, и он давно понял, что его ждёт у бабушки с дедушкой: вкусная и необычная еда, интересные занятия, частые прогулки на улице, мягкие коленки и участливое внимание.

Родители же Насти нарадоваться не могли внуку. Единственно их расстраивало то, что дочь осталась без мужчины. Поэтому-то мама Насти, Любовь Михайловна, часто предлагала ей некоторые варианты. То сын соседки приезжал из-за границы — он одинок. То подруга рассказывала про разведённого сына, который тоже в поисках второй половинки. Настя отмахивалась от этих подачек. Слушала, но не запоминала: одно дело искать самой себе человека, а другое, когда кто-то подсказывает и пытается направить. Обычно действует обратный эффект: хочется отторгнуть, не слушать, доказать, что и сама можешь найти счастье, и не нужны тебе никакие свахи.

— Настёна, — из подъезда показался папа, который быстрым шагом приближался к Насте. — Давай помогу.

Отец подхватил Даньку на руки и прижал того сильно-сильно, словно не виделись они долгое время. Хотя Настя приезжала месяц назад, как раз после Нового года.

Белорусска завороженно засмотрелась на милую сцену встречи деда и внука. Настя, до сих пор улыбаясь от их бескорыстной помощи, обернулась к ней, чтобы отблагодарить и замерла: по щеке белорусски текла одинокая слеза, которая казалась более горькой и тоскливой, чем поток слёз.

Настя замерла. Не хотелось уточнять и спрашивать, что не так. Она подозревала, что или ей всё вывалят начистоту, или ничего не расскажут. И она не знала, чего именно ей хотелось бы в данный момент.

Настя попыталась кашлем привлечь внимание. Белорусска встрепенулась, суетливо вытерла раскрасневшуюся на морозе щеку.

— Ох, простите, — застенчиво улыбнулась белорусска. — Спасибо за компанию.

Белорусска кинула последний тоскливый взгляд на счастливого деда с внуком и поспешно села в машину. Напоследок мигнув Насте фарами, белорусы скрылись за поворотом.

— Ну что, пошли есть блины? — папа спрашивал у Даньки, но Настя тоже радостно закивала: больше всего она скучала по блинам мамы.

У Насти редко получалось приготовить что-то дельное. Она всегда следовала рецепту, а выходила какая-то мура. Данила из-за этого ворчал, потому как покупная еда после домашних харчей ему не нравилась. Конечно, когда Валерия приходила в гости и сжаливалась над уговорами несчастной неполной семьи, она могла им приготовить какой-нибудь простенький суп, или пожарить те же блины (хоть они получались и не такими вкусными, как у мамы), или даже приготовить кексы, к которым Настя, да и Данька, питали слабость. Но сама Настя, как ни парадоксальна была её должность, не умела готовить.

— Почему ты с Лерой не приехала? — спросила мама, раздевая Даньку, параллельно разговаривая и с ним.

— Да я не думала вообще приезжать, но внезапно отменился банкет на сегодняшний вечер, а потом Данька стал проситься к вам. Вот я и решила приехать. Лера уехала раньше, — пожала плечами Настя, понимая, что в этом островке детства и спокойствия сможет на выходных расслабиться так, что хватит на месяц вперёд.

Настя уже успела написать Валерии, что она в посёлке. Спросить, заберёт ли она их обратно в Москву после выходных. Валерия прислала кучу довольных смайликов и ответила согласием. А потом предложила прийти в гости, если будет скучно, на что Настя также ответила согласием.

Мама накормила Настю и Даньку, напоила чаем, надавала вкусностей и посадила перед телевизором в зале, расспрашивая, что нового случилось за месяц у Насти.

Конечно почти каждый день они созванивались и рассказывали, как дела. Но был один момент, о котором Насте не хотелось говорить по телефону, чтобы не сглазить.

Дело в том, что на новогоднем корпоративе Настя познакомилась с мужчиной, братом одной из официанток. Валерий приехал за сестрой после банкета и увидел Настю. Решил познакомиться. Он был очень галантным и решительным. Мягкость сочеталась с какой-то уверенностью, от которой Насте вначале хотелось отмахнуться, но как-то не получилось. Вот она и решила ответить взаимностью на знакомство. А потом завертелось.

Настя посмеивалась от того, что имя парня, который ей понравился, такое же, как и у её лучшей подруги. Она видел в этом какой-то знак, судьбу, словно двух её любимых людей (кроме родителей и Даньки) будут звать именно так.

Валерия не разделяла оптимизма подруги по поводу нового мужчины. Сетовала, что: во-первых, он слишком легко принял наличие Даньки; во-вторых, приходил в гости с мелкими подарочками не только для Насти, но и для Даньки. Валерия предполагала, что так Валерий пытается втереться в доверие.

Настя же не замечала отчуждения Валерия и своей подруги. Ей казалось, что они просто не раззнакомились, поэтому и ведут себя так сдержанно и слегка высокомерно. Настя надеялась, что со временем это пройдёт. Но спустя месяц ничего не прошло. И сейчас Настя разрывалась между хвастовством о том, что у неё появился хороший мужчина, и между молчанием, потому как она не до конца была уверена в его отношении к ней, и, из-за недовольства Валерии, своём отношении к нему. Хотя, Настя должна признаться, Валерий всё же ей нравился.

В Насте боролись две эмоции: одухотворённость и сомнение. Мама, внимательно посмотрев в её лицо, конечно же догадалась в чём дело. Папа обрадовался, хоть и начал серьёзно расспрашивать про Валерия. Мама, улыбаясь, слушала. Они играла на полу с Данькой, который, как только они приехали, вытащил почти все свои игрушки, живущие в родительском доме.

Настя ещё разговаривала с родителями, когда Данька залез на диван и привалился к дедову боку. Данька где-то отрыл антистрессовый мячик, который как раз мял в руках. Настя заметила, что от него он реально успокоился, и усмехнулась: ей бы тоже не помешал подобный мячик.

— Тебе наверно надо идти собираться? — вдруг спросила мама.

— Чего? — не поняла Настя, которая отчего-то мечтательно засмотрелась в окно. В этот же момент телефон пиликнул сообщением в телеграме. Настя потянулась за телефоном.

— Сегодня же вечер встречи выпускников. Концерт, постаревшие одноклассники, учителя, — улыбнулась мама. — Пойдёшь?

«Настёна! — писала Валерия. — Сегодня же вечер встречи выпускников. Гоу?»

Настя улыбнулась совпадению и написала ответ: «Давай. Только не знаю во сколько буду. Иди без меня. Я позже подойду».

«Оку», — ответила Лера и осталась в сети.

— Да, — Настя снова усмехнулась совпадению. — Можно сходить.

— Куда сходить? — встрепенулся Данька.

— Это я только пойду, — погладила Настя сына по голове. — Там будут взрослые тёти и дяди, с которыми я училась.

— Мне нельзя? — уточнил Данька.

Настя отрицательно покачала головой. Данька тяжело вздохнул, но противиться не стал: какой же самостоятельный и понимающий достался Насте сын.

09 Князев Владислав

— Пойдёшь в школу?

— Не хочу, — Марина тяжело вздохнула и плотнее закуталась в одеяло.

В эти выходные, как и во все остальные, Князев Владислав привёз Марину с собой в родительскую квартиру. Его родители поехали то ли к родственникам, то ли к друзьям в гости, Влад так и не услышал: они часто старались куда-нибудь уйти, когда Влад приезжал с Мариной.

Влад сидел в ногах у Марины и рассматривал выпускные фотографии, сделанные десять лет назад. Марина тогда была яркой и жизнерадостной. Влад глянул на ту Марину, которая сейчас ютилась на его кровати. Она была меньше и более хрупкой. Одновременно казалось, что она и младше своего возраста, и старше — настолько осунувшееся, с землистым оттенком было у неё лицо. Вот уже на протяжении почти восьми лет Влад пытался совладать с этой её депрессией, но никак не мог понять сути, не мог рассмотреть боли, чтобы помочь избавиться от неё.

— Пошли со мной. Развеешься. С Леркой встретишься, — Влад хотел приберечь этот аргумент на самый последний момент, но не удержался — настолько Марина выглядела отрешённой и грустной.

— Лерка придёт? — с какой-то надеждой и воодушевлением спросила Марина, и задумчиво добавила: — Мы с ней не виделись с одиннадцатого года. Помню в последний раз на девятое мая в центре Посёлка встретились. Как раз перед...

Марина притихла, отчаянно закусила губу, то ли чтобы не закричать, то ли чтобы сдержать слёзы.

— Олеся писала, что Лерка собиралась в Посёлок, — с надеждой ответил Влад, пытаясь отвлечь Марину. Но он нарочно умолчал, что да, Валерия собиралась приехать, но именно на эту субботу у неё были планы.

— С Леркой я бы встретилась, — Марина мечтательно уставилась в потолок.

— Ну так пошли со мной, — мягко надавил Влад, потирая через одеяло пятку Марины.

— Не хочу, там будут остальные, — тихо отозвалась Марина, глубже уходя в одеяло.

— Они-то что тебе? — слегка раздражаясь отозвался Влад. — Никто не знает. Никто на тебя даже косо не посмотрит, если ты сама не захочешь.

— Они увидят, что я выгляжу паршиво. Будут спрашивать.

— Ну и ладно. Говори, что тебе плохо по личным причинам. В чём проблема? Если мягко людям намекать, что это не их дело — расспрашивать о личной жизни, — они обычно и не лезут. Так-то.

Марина тяжело вздохнула, зажмурилась. Жевалки на скулах походили вверх-вниз, словно она стиснула зубы.

— Нет, не пойду, — под нос проговорила Марина, но Влад её отлично услышал.

— Хватит страдать! Собирайся: накрасишься, наденешь платье. Ты давно не надевала платье. Хотя я знаю, что ты каждый раз возишь одно с собой.

Влад игриво щекотнул пятку Марине, но она никак не отреагировала, хотя Влад знал, что ей не нравится щекотка, что она всегда резко реагирует на неё: либо истерически, но весело, хохочет, либо истерически и панически отбивается. Но сейчас было молчание. Влад прислушался: Марина всхлипнула.

— Эй, ты чего? Ну хватит. Всё же хорошо, — Влад собрался подлезть к Марине под одеяло, но его остановил уголок того самого мягкого одеяла, который прилетел ему по лицу.

— Что хватит? Что хорошо? — Марина шептала, но ноздри её раздувались, словно ещё одно неверное движение со стороны Влада и она начнёт выдувать огонь. — Почему люди, если видят грустного человека, считают, что простой улыбкой и мантрой «всё хорошо», можно исправить его настроение? Хорошо снаружи, но плохо внутри!

Марина стукнула себя по грудине. Со стороны она походила на буйно помешанную, и именно в этот момент Влад не удивлялся, что она не нравилась его маме. Понимал, но не принимал.

— Марин, девять лет прошло. Пора отпустит это... несчастье, — мягко проговорил Влад, пытаясь дотронуться до Марины, но она отпрянула.

— Думаешь, я сама не хочу отпускать? Думаешь, мне приятно это мусолить? — она покачала головой. — Как бы я хотела забыть, стереть память, или попасть в аварию, чтобы у меня случилась амнезия. Тогда хотя бы можно было начать жизнь с начала...

— Что ты говоришь? — испугался Влад и, пытаясь разрядить обстановку, грустно улыбнувшись добавил: — Тогда бы ты забыла и меня.

Марина подняла на него мутные глаза. По щеке скатилась крупная слеза и упала прямо Владу на руку. Он понял, что Марина готова даже на эту жертву, только чтобы избавиться от воспоминаний той злосчастной весны одиннадцатого года. Понял, что если Марине что и взбредёт в голову, то он не сможет её удержать. Она недостаточно сильно его любила. Не принимала его помощь. Или просто не хотела. Или он плохо помогал ей? Нет, Влад всегда старался поддержать её. Поощрял походы к психологу, хоть сам и не собирался составлять ей компанию. Молчал, когда Марина говорила, не хотел перебивать и отвлекать. Разговаривал, когда она молчала, уходя в себя, пытался отвлечь, развлечь. Но всё без толку.

Он знал, что Марина до сих пор боялась довериться ему. Восемь лет они уже вместе, но Владу казалось, что никакого прогресса ни в их отношениях, ни в лечении Марины нет. Часто она выглядела счастливой и весёлой, но могла в любую секунду измениться: вот только они смотрели комедию и хохотали, а вот Марина уже хмурится, глаза её бегают, словно она заново просматривает страшные кадры у себя в голове.

Почему она не могла справиться с произошедшим? И почему никак не может сама внятно рассказать, что произошло?

Влад лишь поверхностно знал о случившемся. Да и то со слов бывшей подруги Марины, Юли, которая нашла Марину после происшествия и вызвала скорую.

Это было в конце второго курса. Они встретились с Мариной, тогда уже бывшей одноклассницей, на вечеринке. Влад подошёл к ней. Они разговорились, и Влад понял, что Марина очень даже симпатичная. Он тогда успел удивиться, что на протяжении хотя бы последнего года в школе, когда они сидели вместе, не замечал этого.

Вечеринка была бурная, с большим количеством алкоголя. Под алкоголем многие становятся говорливыми и совершенно неадекватными людьми. Марину после выпитого перекрыло, и Влад не понимал, по какой причине. Она стала молчаливой и загнанной, только хмурилась и теребила единственный браслет на руке, да потирала запястья, словно пыталась что-то стереть с них. Тогда Марина ушла на балкон — подышать. А Юля, пытаясь переманить Влада на свою сторону, завладеть его вниманием, рассказала, что случилось с Мариной.

Влад помнил, как брезгливо и высокомерно Юля рассказывало то, как нашла опустошённую оболочку Марины, которая ни на что не реагировала. Рассказывала, что Марина и ей ничего не объяснила, но смысл был ясен — Марину изнасиловали. Жёстко. Он видел по глазам увлечённо рассказывающей подробности Юли, что вся ситуация ей неприятна, что она жалеет подругу. Вероятно, Юля надеялась, что Влад отвернётся от Марины, что ему станет неудобно ухаживать за такой девушкой. Но Влад ещё больше проникся тогда к Марине: разве может отпугивать уже прошедшее горе? Наоборот, ему захотелось помочь Марине.

Влад вышел к ней на балкон, где она опасно перевалилась через перила и рассматривала близлежащую дорогу. Он сказал, что всё знает. Она же глянула на него испуганно и затравленно, словно мышь, с которой вот-вот начнёт играть кошка. Обхватив себя руками, Марина молча отвернулась. И тогда Влад решил пригласить её в кафешку. Она долго смотрела на проносящиеся машины. Но в итоге кивнула. Влад улыбнулся, тоже кивнул и ушёл с вечеринки.

Влад собрал последние силы, чтобы самому не психануть.

— Не надо меня сторониться. Мы не чужие друг другу.

Марина крепко зажмурилась.

— Всё равно страшно.

Влад тяжело выдохнул, сдерживаясь.

— Ничего страшного нет в том, чтобы довериться любимому человеку.

Марина потрясла головой, то ли соглашаясь, то ли отвергая сказанное.

— Ты прав. Но я всё равно никуда не пойду.

— Но почему? Что плохого в том, чтобы сходить на вечер встречи выпускников? — не выдержал Влад.

— Слишком многое изменилось после школы. У меня не получится встретиться с одноклассниками так, словно ничего не произошло.

— Но никто не требует от тебя такого же поведения. Со временем люди меняются, и фраза «ты изменился» не должна звучать как обвинение, а должна быть комплиментом. Плохо стоять на одном месте. Короче, я собираюсь пойти. И мне хочется, чтобы ты тоже пошла. Десять лет выпуска — не шутка. Мы становимся старше и мудрее. Только ты отчего-то всё варишься в своих переживаниях и не желаешь их отпускать.

Влад захлопнул рот, понимая, что сказал лишнее. Но ничего уже не изменить: Марина снова всхлипнула и зарылась в одеяло.

Внутри у Влада всё рычало и клокотало. Почему так сложно? Что ему ещё сделать, чтобы вылечить Марину? Влад вскочил с кровати. На сегодня для него, да и для Марины, было достаточно потрясений. Им надо было отдохнуть друг от друга. Влад догадывался, что возможно ему надо было остаться с Мариной, но хотелось выйти в холод, освежиться, привесит мысли в порядок. Поостыть немного. Он всего лишь выйдет на улицу. Пройдётся по заснеженным дорогам и вернётся обратно. Не пойдёт он в школу, ладно. Но выйдет прогуляться.

10 Кузин Александр

Кузин Александр замер перед открывшейся дверью. Не ожидал, что дверь откроется так стремительно, и что за ней окажется тот, кого он хотел увидеть точно не первым по списку.

— На квартире? — спросил Александр.

— Угум, — ответил Михаил.

Для приличия они пожали друг другу руки, но сделали это молча.

Александр зашёл в дом. Оставил чемодан возле порога, сбросил обувь, одежду и направился на кухню, где брат уже начал шуметь.

Александр с вечера пятницы томился тоской и ностальгией. Ему хотелось домой, тянуло обратно в Посёлок. До последнего казалось, что ему хочется вернуться к отцу. Но он был растерян тем, как его сердце радостно трепыхнулось при виде сводного брата. Александр был озадачен и разочарован: как так? Редко общаются, мало разговаривают, а он оказывается рад тому. Словно в самом деле вернулся в родной дом.

— Есть будешь? — пробубнел Михаил, словно бы не спрашивая, но всё равно спрашивая.

— Не откажусь, — также мрачно отозвался Александр. Михаил глянул на него исподлобья, продолжая греметь кастрюльками и тарелками. — А что есть?

— Котлеты с макаронами, — начал перечислять Михаил, — оладьи. Папа настоял, чтобы мама сделала рассольник, твой любимый.

Александра перетрясло от того, что Михаил назвал папу — папой. Александр до сих пор не мог привыкнуть к тому, что родители стали общие. Уже давно.

Он пересилил себя, сдержался.

— Давай рассольник что ли, — необъяснимая тяга к брату и радость от его присутствия начала проходить.

Михаил вымыл руки, тщательно их вытер и ушёл в зал. Александр в одиночестве, но под громко включённые видео из ТикТока доел суп.

Михаил сидел в зале перед включённым телевизором, звук на котором отсутствовал. Мелькали картинки, кто-то разевал рот и стрелял, но всё это в безмолвии. Он же сидел в кресле, читал.

Александр расслабленно упал на диван. Телефон так и голосил, показывая смешные отрывки из Камеди, под которые Александр негромко фыркал от смеха. Но поняв, что таким образом показывает свои интересы, поспешил выключить приложение. Он взял пульт и включил звук, комнату тотчас наполнил более громкий голос наставника из очередного блокбастера.

— Вообще-то я читаю, — Михаил недовольно смотрел на Александра.

— Ничего страшного, ты мне не мешаешь, — шаблонно отозвался Александр. Он мельком успел заметить, что Михаил читал «Братьев Карамазовых»: и что он там пытался вычитать?

Михаил раздражённо вздохнул, но, отложив книгу, тоже уставился в телевизор, словно других вариантов у него не было.

Александр ещё пощёлкал пультом, размышляя над тем, что его привело сюда, когда брат спросил:

— На вечер встречи идёшь?

— Нет, — коротко и сурово бросил Александр.

— Почему? — Михаил говорил тихо, среди автоматной очереди и криков его голос казался шуршанием, но Александр прекрасно его слышал.

— Нечего мне там делать, — он внимательно смотрел в телевизор, словно только ради него и приехал.

Потому что тогда придётся брать Михаила с собой. Потому что могут прийти те, кого Александр не хотел бы видеть. Потому что школа, да и Посёлок в целом, были для него не родными, а, можно сказать, приёмными. Потому что на протяжении тех трёх школьных лет Александр мечтал о том, как уедет отсюда. И только сегодня это чувство стало подводить, что раздражало и вводило в заблуждение.

— Может сходим? Вместе?

Александр удивлённо, даже возмущённо посмотрел на Михаила, однако не успел ничего возразить: открывалась дверь, восстанавливая братский холод.

— Говорила же, что Сашка приехал. Говорила же, смотри, следы от чемодана. А ты: да показалось, да не собирался. Вот же он, — Елена, мама Михаила, которая уже давно по совместительству стала и мамой Александра, ярко и счастливо улыбалась.

Михаил, испуганной антилопой подскочил к родителям и, подхватив у них пакеты, скрылся на кухне. Александр недовольно выдохнул его дерзости, но поразился храбрости: брат долгое время не подавал голоса, и вдруг предложил вместе сходить в школу. Но, вероятно, вовремя одумался.

Александр подошёл к отцу, поздоровался с ним. По возможности мило поулыбался Елене, которая собралась ещё раз накормить его, но он уверено отверг вторую тарелку рассольника.

— Ну пойди хотя бы чая с конфетками попей, — наконец грустно проговорила Елена, махнув в сторону кухни.

Александру не хотелось расстраивать мачеху. Постоянные раздражение и отчуждённость, притупившиеся от внезапной симпатии к Елене, заставили Александра согласно качнуть головой и пойти на кухню, где Михаил разбирал пакеты. Александр включил электрический чайник, налил заварку в кружку и через прозрачные бока чайника стал смотреть, как со дна поднимаются горячие пузырьки.

— Точно не хочешь сходить? — Александр вздрогнул: забыл, что он здесь не один. Но вопрос Михаила разозлил его: какой настойчивый стал, и с чего бы это? Но ответить резкостью не успел: на кухню зашёл отец.

— Куда собрались? — он заинтересованно посматривал на Александра и Михаила.

— В школу, на вечер встречи, — хмуро отозвался Александр.

— Отличная идея, — проговорил отец гулко: каждую зиму у него закладывало нос. — Что дома сидеть. Выходной же. Тем более одноклассники приехали. Может встретите кого из старых друзей.

— Кто там будет? — понуро просил Александр у Михаила. Стало неловко отбривать сводного брата на глазах у отца.

— Не знаю, — неуверенно пожал плечами Михаил. — Олеся не говорила, сколько людей согласились. Она писала, что надеялась на весь класс. Но не уверена, что все смогут.

— Да, — кивнул Александр. — Мне она тоже писала.

— Ну вот видишь. Тебя она тоже ждёт, — подтвердил Михаил, облегчённо вздыхая. Напряжение на кухне накалялось.

Александр недовольно посмотрел на Михаила. Всё это время, а точнее с две тысячи восьмого года, он был недружелюбен к нему. В начале это было от того, что Александр только переехал в Посёлок. А потом его отец сошелся с мамой Михаила. И всё стало сложнее.

Михаил и Александр были ровесниками. С восьмого года учились в одном классе. С девятого — стали братьями. На бумаге, но не по факту. Точнее Михаил и рад бы был принять брата, но Александр был нелюдим и своими действиями отталкивал всех. Одно время Михаил старался, пытался расположить Александра. Но всё было без толку. И тогда Михаил оставил попытки.

— Хорошо, уговорил.

Александр сам удивился своему согласию, но дома всё равно делать было нечего. А так хоть какая-то интересность намечалась. Ну что может стать с ними на вечере встречи выпускников? Ну сходят они, посмотрят на пришедших одноклассников. Бывших. Наверняка придут не все. Кому охота видеть лица, которые знают чужие сокровенные, хоть и детские, тайны и видели чужие огрехи и оступки?

11 Ларионова Марина

Ларионова Марина молча прикрыла глаза, зная, что Влад прав. Никто у неё не выпытывал, что произошло, и отчего она стала такой замкнутой. Правда многие её знакомые уже такую её и знают. Это одноклассники увидят разницу. Поймут. Марину передёрнуло от представления, как Лерка у неё спрашивает про жизнь, про интересности.

На самом деле Марине хотелось бы поговорить с кем-нибудь на эту тему. С подругой. Психолог, к которому она вот уже на протяжении, получается, восьми лет периодически наведывается, слушал её и помогал. Но это было не то. И разговор с парнем — близким, родным, любимым — тоже не то. Рассказывать близкому человеку о боли, которая морально истощает день ото дня — страшно. Есть некоторая вероятность, что он не поймёт, что он не поможет. Психолог советовал кому-то ещё выговориться. Но Марина до сих пор так и не нашла: кому, как и когда это сделать.

Лерка могла бы ей помочь. Марина чувствовала, что может ей довериться, но боялась. Вдруг старая подруга её не поймёт, вдруг засмеёт, а вдруг Марина не сможет пережить её жалость. И как это вообще будет выглядеть? Марина не хотела, словно сошедшая лавина, валиться на бывшую школьную подругу. Но именно так и будет смотреться со стороны.

*

Марина слышала, как хлопнула дверь. Как квартира погрузилась в мрачное молчание: родители Влада ушли в гости к бабушке. Никого дома больше не было.

В первые секунды Марина протяжно выдохнула и зарыдала в голос. Ей надоело ссориться. И надоело, что она сама не могла объяснить Владу, почему и как себя чувствует. Но она не могла себя перебороть. Просто не могла пойти против того, что останавливало её, затыкало, заставляло переживать снова и снова всё в одиночку.

Но после того, как Марина успокоилась, поняла, что осталась одна. Она быстро откинула одеяло. Оглядела небольшую комнату и неяркий свет от светильника, стоящего на письменном столе. За стеной у соседей послышался детский смех, который в этот момент показался Марине зловещим и неуместным. Она легонько вскрикнула: в коридоре что-то шаркнуло и тихо упало.

Замерев, Марина больше ничего не услышала и всё же решила проверить, что шумело в коридоре. Пока вставала с кровати, осознала, что сама становится тем героем из ужастиков, которому не сидится на месте, и который должен всё проверить. Но Марина действительно чувствовала, что должна посмотреть, что там происходило, потому как просто ожидать неизвестно чего было невыносимо.

В коридоре всё было на месте: наваленные на вешалке вещи, слегка раскиданные от большого количества проживающих в квартире людей ботинки, валяющиеся на тумбочке шапки. На полу, возле половика, что-то блеснуло.

— Как это здесь оказалось? — ошеломлённо проговорила Марина, поднимая маленькую чёрную невидимку с цветком из светлых камушков.

Она удивлённо уставилась на заколку: её подарила Валерия на последнем звонке. Марина думала, что потеряла невидимку, потому как уже очень давно не видела её. Да что уж там, даже не вспоминала о ней. Но вот она, лежит у Марины на ладони и отчего-то слегка жжётся, словно пытается воззвать то ли к совести, то ли к здравому смыслу.

— Ну и ладно! — не выдержала Марина, убирая заколкой отросшую чёлку набок. — Уговорили!

И после того, как Марина решила, что пойдёт на вечер встречи, она почувствовала себя как-то свободно, легко. Захотелось запеть. Захотелось накраситься. Захотелось надеть платье и выглядеть не так плохо, как обычно. Захотелось, чтобы одноклассники не жалели её, а видели хотя бы человека.

Марина побежала обратно в комнату собираться.

12 Литов Павел

Литов Павел остановил свой БМВ перед староватым затёртым серо-синем домом. Из трубы шёл дым, Павел уже отсюда почувствовал необычное домашнее тепло. Это тепло сильно отличалось от того, что было в московских квартирах. Там оно было равномерное и какое-то приторное. Конечно, если подойти к батарее, то становилось горячо и жарко, но это было не то.

Павел помнил, что возле топящейся печи всегда припекало до такой степени, что невозможно было находиться рядом с ней. Особенно если мама решала приготовить пирожки и распаливала верхнюю часть русской печи. Тогда приходилось перебежками проходить мимо плиты, потому как от жара Павлу казалось, что он горит заживо.

Дом выглядел запущенным, но крепким. Павел прикинул, что летом надо будет приехать и подправить кое-где крышу, да и забор нуждался в переделке: в некоторых местах образовывались дырки и сестра заставила их палетами или просто закрепила сетку. Павел скривился от этой безвкусицы. Да, надо бы приехать починить. Он усмехнулся: вот бы удивились его друзья, если бы увидели, как он в затёртых трениках и порванной футболке лазает по крыше и латает её. Но им лучше не знать того, как живёт здесь его родня, в лице старшей сестры и отца, который почти постоянно пил. Павел и представить не мог, чтобы он сам захотел остаться в Посёлке.

Полина, старшая сестра Павла, вышла из сарая с корзинкой в руках. «Видимо, за яйцами ходила», — подумал Павел.

На улице уже темнело. Он открыл водительскую дверь и вышел под лёгкий снежок. Полина радостно ему помахала. Павел ограничился сдержанным кивком, словно машущая девушка его не касалась, была ему никем.

На дворе пахло животными: тепло и по-родному. Сестра до сих пор держала кур и корову, а вот про среднюю живность в виде свиней и коз пришлось забыть, потому как не хватало сил. Летом, во время заготовки сена, отец на пару недель переставал пить. И помогал. А в остальном он почти не притрагивался к хозяйству.

Павел знал, что Полина уже привыкла справляться одной. Её мощные, накаченные, крепкие руки, плотные, жилистые ноги, вызывали восхищение у него. Он знал, что ведение хозяйства самый действенный способ держать себя в форме. И сестра была тому примером.

Переступив порог дома, Павел сразу же унюхал запах перегара. Скривился. Полина вышла с кухни его встретить. Взяла лёгкую сумку, в которую он накидал пару водолазок, запасные носки и трусы перед самым выходом.

— Пьяный спит?

— Да, говорила же, запил опять, — Полина мягко обняла брата.

— Что-то он рано в этот раз, — недовольно отозвался Павел. Да, у него выходные, но он хотел их провести не так. Но поездка на дачу к другу в последний момент отменилась.

— Да нет, — Полина пожала крупными плечами. — По расписанию. До посевных потихой будет хлестать. А там оклемается. Поможет. И снова пить отправится.

— Опять его что ли кодировать везти? — под нос пробубнил себе Павел.

— Не надо, — как-то устало ответила Полина, снова направляясь на кухню, откуда запахло жаренной картошкой и фасолевыми котлетами, которые Полина своевременно заготавливала и хранила в морозилке. — Чего деньги тратить? Всё равно запьёт потом. Он же никому не мешает.

— Но деньги на алкоголь-то тоже тратятся. И где он их берёт?

Павел зашёл следом за Полиной на кухню. Печка источала приятный жар, Павла от перепада температур перетрясло.

Полина словно бы виновато опустила глаза, помешивая картошку.

— Он что, — понял Павел, — у тебя их отбирает?

— Он берёт не много. Пьёт Шмелихин самогон. Она его дёшево продаёт.

— Да не важно, — вспылил Павел. — Я деньги присылаю для тебя, для дома, для хозяйства. Он и сам в состоянии заработать себе на пойло, чай не на пенсии и не дед ещё.

Павел скрипнул зубами, собираясь броситься будить это отцовское недоразумение. Но Полина остановила его.

— Не трогай. Ему тяжело.

— Всем тяжело. Но почему-то именно он пьёт. Поль, двенадцать лет прошло. И пьёт он запоями. Если сначала ему действительно было тяжело, то сейчас это уже зависимость. Которую надо лечить.

Павел покачал головой, понимая, что только ему придётся решать эту проблему. Но что делать, пока непонятно. На Полину и так много возложено: и дом, ветшающий с каждым годом всё больше, и брат, приезжающий раз в три месяца (а то и реже), и отец, пьющий больше положенного.

Полина наложила вкуснопахнущую домашнюю еду, от одного вида которой текли слюнки, и уже откладывался жирок на боках. «Да уж, — подумал Павел, — придётся перед сном пройтись, а то тяжесть в желудке будет обеспечена».

Он допивал парное молоко, которое Полина успела надоить, когда пошатываясь, держась за все косяки, попадающиеся по пути, из комнаты вышел отец. Он мутными, слезящимися, пьяными глазами осмотрел кухню. Нашёл на ней человека, но не разобравшись кто это, сказал:

— Полечка, дай-ка похлебать молочка.

— Сам возьми. Руки-ноги есть, — грубо отозвался Павел, грохая кружкой по столу.

Отец от неожиданности запнулся за порог и чуть не упал, но чудом устоял, щурясь в сторону говорящего.

— Пашка, ты? Приехал? — язык у отца заплетался, но не сильно.

— Нет, бля, прилетел!

— Ну не ругайся, — скривился отец от резкого, громкого возгласа.

— Ты чего снова пить начал, па? — поднялся Павел, чтобы не казаться меньше, не казаться слабым, чтобы отец воспринял его серьёзно.

— Да так, — замялся отец. — Плохо мне.

— А деньги где берёшь? — грозно вопрошал Павел.

— Да так, — промямлил отец опять, пряча голову в плечи. — То тут, то там.

— У Полины таскаешь, да?

Отец смотрел из-под бровей на Павла, видимо, думал, что его взгляд похож на пристыженного щенка. Но это было не так.

— Значит так. Деньги больше не трожь. И заканчивай пить, а то снова отправлю кодироваться. Понял?

Отец смущённо кивнул. Замолчал. Поднял глаза, чтобы пошарить ими по кухне в поисках съестного. Увидел холодильник и неуверенным шагом направился к нему.

Павел посмотрел на это шатание и, с отчаянием покачав головой, вышел из дома.

— Ты на вечер встречи? — спросила из темноты Полина, выходящая из сарая.

— Что? — не понял Павел.

— Сегодня же первая суббота февраля. Вечер встречи выпускников. И у тебя вроде как десять лет выпуска. Юбилей, — улыбнулась Полина.

— Действительно, — усмехнулся Павел. Десять лет. Как быстро они прошли. — Нет, я хотел просто прогуляться.

Полина кивнула и пошла в дом. А Павел подкрупными снежинками, опускающимися на плотное, шерстяное пальто, остался стоятьво дворе, думая над словами сестры.