Когда мы вернулись обратно

13 Матвеева Катерина

Матвеева Катерина вот уже с самого утра, как только проснулась, не могла заставить себя встать с кровати. Точнее три раза, даже не одевая очки, она буквально стаскивала себя с постели: два, чтобы пописать, и один — попить. Есть, двигаться в другом направлении, что-то делать — Катерина не могла.

Она лежала в комнате бабушки и не могла отвести мутный взгляд от стены, на которой были развешаны фотографии и картинки. В этом бабушка с Катериной были похожи: в её комнате тоже была стена с вдохновляющими картинками, красивыми цитатами и вырезками из газет и журналов.

Но бабушкина стена дышала временем и воспоминаниями, которые Катерина не хотела отпускать. Она только желала раствориться в них, потому что ей казалось, что она что-то не успела, что-то упустила. И, возможно, оказалась бы права.

Катерина всё вспоминала, как двадцать девятого вечером, буквально перед сном, её с книгой подкинуло на кровати от звонка. Отчего-то он тогда не казался тяжёлым и пронзительным, просто неожиданным. На экране высветилось: «Бабушка». И Катерина обрадовалась, что бабушка ещё не спит и есть возможность поговорить с ней. Но это была не она.

Звонила баба Тоня — соседка и лучшая подруга бабушки. Сказала, что нашла бабушку в квартире. Та лежала на кровати, словно бы мирно спала. Но она умерла. Бабушка умерла.

Катерина что-то на автомате отвечала. Говорила, что да, конечно приедет. Конечно, похороны будут, как же без них. Конечно, она пригласит бабушкиных знакомых. Какие похороны? Кого? Бабушки? Но она же в Посёлке. Спит наверно. Ведь уже поздно.

И даже когда Катерина положила трубку, то всё не могла поверить в звонок. Ей это приснилось. Тогда она начала себя щипать. До слёз. До серых, с чёрными разводами синяков. Но всё никак не просыпалась. И тогда накатило понимание.

Бабушка умерла.

Тогда же Катерина поняла, что не сможет заснуть. Слёзы и запотевшие от частого сморкания очки мешали рассмотреть одежду, которую она накидала в сумку. Но кое-как собравшись, Катерина через ночь, на поздних автобусах, проходящих порой мимоходом через нужные города, на маршрутках, заполненных молчаливыми работниками, добиралась до Посёлка.

Отрешённая, не выспавшаяся, зарёванная и совершенно разбитая, Катерина добралась до Посёлка к середине четверга, когда её бабушка — её любимая и единственная бабушка! — была в морге на вскрытии. Катерина стояла перед дверью в родной дом, в бабушкину квартиру и не знала, что делать. Открыть своим ключом? А правильно ли это? Позвонить? Но ведь никто не откроет. Тогда Катерина снова зарыдала, надрывно, словно всю ночь и не плакала вовсе. Именно этот рёв и услышала баба Тоня.

Она завела Катерину к себе в квартиру, чтобы хоть немного успокоить её. Катерина знала, что эта истерика закончится не скоро. Будет приходить и мучить периодически. Вот, что делает любовь с человеком: от потери страдает, но и без любви жить не может, потому как от неё он счастлив.

Баба Тоня сказала, что берёт все организационные вопросы на себя. Сказала, что Катерина может не беспокоится. Валентина Фёдоровна — царство ей небесное — успела проинструктировать её на этот счёт. Катерина слушала в пол уха, но когда поняла, что её бабушка говорила с бабой Тоней о смерти, примолкла, вопрошающе глянула на ту.

— Она, — всхлипнула Катерина, и протёрла глаза, которые опухли так, словно в них брызнули из перцового баллончика, — говорила о своей смерти? Готовилась к ней?

— Ну конечно говорила, — ответила баба Тоня, но увидев изумленное лицо Катерины, поспешно добавила. — Просто время пришло. Она сетовала на ноги, которые с трудом поднимали её на второй этаж. Жаловалась на сердце, которое часто вечерами замирало. Валюша подозревала, что подобное скоро случится.

— Но почему она ничего мне не говорила? — взвыла Катерина.

— Не хотела тебя тревожить, — ласково проговорила баба Тоня, пододвинув ромашковый чай Катерине.

— Конечно, — ехидно прошептала Катерина. Слёзы снова потекли, но теперь беззвучно. — Зато теперь я тревожусь меньше.

Она закрыла лицо руками. Убрала руки. Открыла пошире рот, пытаясь дышать ровно, но предыдущая истерика не успела отступить, а теперь начиналась новая. От этого ей стало тяжело дышать, хотелось разорвать грудь от нехватки воздуха. Хотелось кричать и надрывно рыдать. Долго. Жадно.

Как бабушка могла умереть и оставить её одну?! Ведь теперь Катерина совсем одна!

Баба Тоня на фоне что-то говорила про похороны. Про знакомых мужиков, которые за водку и пару тарелок салата выкопают могилу. Про место на кладбище, которое Валентина Фёдоровна давно купила. Оно было рядом с дедом, которого Катерина не помнила, потому как умер он, когда ей было года два.

Баба Тоня сказала что-то ещё про деньги, но встретив непонимающий взгляд Катерины, добавила, что пока рассчитается своими, а потом, когда Катерина придёт в себя, они поговорят.

Но наступила суббота, а Катерина всё не приходила в себя.

Похороны в пятницу прошли как в тумане. Катерина помнила, что гроб с бабушкой стоял в спальне. Зеркала были закрыты. Ковры убраны. Вокруг стояли искусственные цветы, которые баба Тоня успела где-то найти. И пахло формальдегидом. Именно запах не давал Катерине броситься к гробу и трясти бабушку, пока она не встанет. Именно запах давал Катерине понять, что отныне бабушки не будет. Теперь Катерина сама по себе.

Она лежала в той самой комнате, где умерла бабушка и где с ней прощались соседи, многочисленные друзья и знакомые, но не чувствовала ничьего присутствия. Катерина хотела наткнуться на бабушкин дух, частичку воздуха, которую она выдохнула в последний миг, на её астральное тело, хоть на что-нибудь... но ничего не было. Пустота. После смерти бабушки осталась только пустота.

Катерина с утра лежала и пялилась на стену. Видела, как за окном стало чуть светлее. Потом свет слегка померк, стал пропадать, становилось всё темнее и темнее. Катерина почувствовала, что снова захотела в туалет и сомнамбулой поднялась с кровати.

В туалете её взгляд упал на часы, которые она успела надеть до похорон. Часы были крупные, тяжёлые, видимо дедовы. Бабушка их, вероятно, достала перед смертью, потому как лежали они на тумбочке, на самом видном месте. На часах было пять вечера — в квартире стало совсем темно.

Катерина как старая бабка прошаркала до кухни. Не включая свет, ориентируясь по воспоминаниям и по свету от единственного уличного фонаря, который уголком заглядывал в окно, налила воду. В животе забурчало: она не ела с похорон. Да и там перекусила салат и пару ломтиков колбасы. На большее её не хватило.

Но есть Катерина не собиралась, снова пошла в комнату. Но завалившись на кровать, подскочила: под спиной лежало что-то твердое, плоское и большое. Катерина поспешно включила свет, трясущимися от бессилия и неизвестности руками надела очки и осмотрела кровать. Скраю, чуть спрятавшись под покрывалом она нашла свой выпускной альбом, который снимали то ли в конце марта, то ли в начале апреле десятого года.

Катерина недоумённо повертела корочки в руках. На обложке красивым коллажом переплетались часы, банты, школьные парты, колокольчик и многое другое. Она не понимала, откуда здесь взялись её фотографии. Неужели бабушка смотрела? Но почему Катерина не нашла альбом раньше?

Катерина раскрыла папку. На левой стороне единственного разворота была её фотография крупным планом. Вокруг фотографии её лица, словно стражники или подчиненные, расположились учителя — поменьше, неприметней, но достаточно чёткие. Катерина посмотрела на себя десятилетней давности: прыщавая, в несуразных очках в роговой оправе, с короткими, кое-как косо остриженными волосами, с косой челкой — и как их только тогда носили, они же неудобные и смешные. Катерина улыбнулась.

С правой стороны были фотографии тогдашнего одиннадцатого «а». Сверху их классная — Наталья Сергеевна. Снизу в рядки и столбики расположились девятнадцать учеников. А в самом низу небольшая общая фотография их класса. Они были весёлые, довольные. Ещё бы, почти на протяжении всего дня их фотографировали, приглашая по два человека. Некоторые успели прогулять многие минуты уроков, которые им не нравились.

Катерина рассматривала одноклассников, когда почувствовала тоску и одиночество так ярко и сильно, что сердце заныло и под рёбрами что-то скукожилось. Она закрыла корочки, чувствуя, что за пару дней пока страдала, соскучилась по людям. Внезапно ей понадобилась компания, друзья, которые бы поддержали.

Катерина взяла с тумбочки телефон. Разблокировала его. Пролистала в телеграме сообщения, которые ей написали друзья, и, ничего не прочитав, заблокировала телефон обратно. Сегодня, именно сейчас, ей хотелось настоящего живого общения. С теми, кто хоть немного знал её бабушку, кому бы Катерина смогла рассказать о своём горе и снова немного поплакать. Но где взять этих людей?

Внезапно телефон загорелся, тускло мигнул экраном и снова погас. Катерина успела увидеть время и число «17:23 1 февраля». С вечера среды прошло три дня, которые из жизни Катерины стерлись, пропали. Не хотелось их вспоминать. Хотелось немного отвлечься, чтобы душа перестала ныть и отмирать.

Телефон опять мигнул экраном, переключив время на одну минуту вперёд. Дата — первое февраля — так и осталась, хотя Катерина успела испугаться, что и это число переключится. В голове мелькнула мысль: выпускной альбом! первая суббота февраля! прошедшие десять лет! Сегодня же вечер встречи выпускников!

Катерина легонько хлопнула себя по лбу и кивнула, словно соглашаясь с мыслями, что ей необходимо сходить на встречу, иначе она просто развалится на части от тоски по родному человеку. А так хоть вспомнит общее прошлое с людьми, с которыми провела бок о бок одиннадцать лет.

14 Полякова Анастасия

Полякова Анастасия достала ключи из сумки и, открыв дверь, зашла в квартиру.

— Доча, ты?

— Да-а, — громко ответила Настя в полупустую квартиру и уже тише, раздражённей добавила себе под нос: — Ну кто ещё это может быть?

Настя устала ехать. Ненавидела поездки в любом их проявлении. Она и перебралась-то в самый приличный близкий от Посёлка город только для того, чтобы до дома, до родителей, было добираться быстрее. Но дорога всё равно её изматывала, и это Настю утомляло.

В автобусе на соседнем сиденье ехал какой-то полупьяный спящий мужик, который постоянно норовил сползти со своей половины седушки и улечься Насте на плечо, но она отталкивала его как могла, держалась, чтобы он ненароком не испачкал её.

Вообще Настя и ехать-то не собиралась, но в последний момент всё изменилось: они с Колей — мужем — разругались. Просто в хлам. Причём он оперировал какой-то дико надуманной причиной для того, чтобы вызвать её на спор. И у него прекрасно это получилось. Настя взорвалась, наорал не него, пару раз шлёпнула его по грудине, но благо он не посмел поднять руку в ответ. «Ещё бы он посмел», — усмехнулась Настя.

— Есть будешь? — из кухни, раскрывая объятия, вышла мама. От неё пахло чем-то острым и сладким. Видимо, успела приготовить какое-то печенье.

— Конечно.

Насте до сих пор было непривычно видеть маму одну в квартире. Без папы. Но Настя ничего не сказала по этому поводу, не хотелось бередить старую рану. Ни её, ни мамину.

— Садись, — мама стала вдвое хлопотливой, чем была обычно. Может, ей хотелось, чтобы Настя не чувствовала себя обделённой вниманием, которого по сути стало в два раза меньше? — Есть суп. Есть макароны с сыром и курочкой. Есть пряник, но он наверно после еды. Да?

Настя смотрела, как мама вертится по кухне. Настя поняла, что мама чувствует себя нужной, когда дочь приезжает из города. И хотя мама старалась показывать, что всё хорошо, ей всё равно было неудобно и одиноко от того, что она одна.

— Давай макароны с курицей. А потом пряник, — мама только открыла рот, чтобы спросить про суп. — Суп не буду. И так на работе в столовке почти его только и ем.

Мама улыбнулась и кивнула.

Настя ела и параллельно просматривала сообщения в рабочем чатике. По дороге ей было сложно смотреть в телефон: как только она доставала его, сразу начинало мутить от убранного в сторону взгляда. А в чатике тем временем шло оживлённое обсуждение на тему, кто поедет на неделю в московскую школу, где надо будет ходить по урокам и слушать, вникать, думать и запоминать.

Настя молчала. Решила не отвечать. Её кандидатуру уже успели пару раз выдвинуть и упомянуть, что она лучшая, кто ходит по школам и что её взаимодействие со школьниками находится на уровне. Настя лишь хмыкнула. Да, она с лёгкостью замечала, что интересно подросткам в то или иное время, и благодаря этому делала завлекающие и интересные для образовательных программ сайты. Но ехать в Москву. Ну уж нет. Ехать-то придётся дольше, чем до Посёлка, и Настя боялась представить, каково будет её состояние после поездки.

Мама вышла из кухни буквально сразу же, как только Настя взялась за телефон. И теперь, прочитав сообщения и отложив его в сторону, Настя почувствовала вину: за долгое время приехала домой, а поговорить, порадоваться маме не удосужилась. Паршиво.

Настя отложила надкусанный пряник, который мягко отвал корицей и немного мускатным орехом, хлебнула чай и пошла в зал, где работал телевизор. Мама смотрела в телефон и аккуратно водила указательным пальцем по экрану.

— Что делаешь? — Настя присела рядом, но в чужой экран телефона не полезла смотреть.

— Ничего, смотрю вот, — неуверенно ответила мама.

Был включён канал «Ю», где шла какая-то передача про толстых людей. Настя недовольно поджала губы, но ничего не сказала. Однако мама её тотчас подала пульт.

— Можешь пощёлкать, я всё равно не смотрю.

Настя взяла пульт и начала просматривать избранные каналы, на которых обычно показывали более или менее приличные фильмы. На одном из каналов она нашла фильм «Реальная любовь» и хотела уже остановится на нём, но, вспомнив с чего там всё началось, быстро пролистала дальше. По СТС шёл первый «Шрек», Настя решила, что хватит поисков и испытаний судьбы. Тем более она считала, что первый «Шрек» каноничен и уникален в своём времени, когда он только появился.

Мама Насти опять взяла телефон и начала там водить пальцем. Настя рассмотрела, что мама играет.

— А ты чего не ешь? — спросила Настя.

— Не хочется, — пожала плечами мама, не отрываясь от телефона.

Настя быстро окинула её взглядом, заметила, что с последней их встречи мама похудела.

— Мам, всё хорошо? — не выдержала Настя, убирая пульт в сторону и поворачиваясь к маме.

Мама затаила дыхание и палец над телефоном, резко выдохнула, словно собралась броситься в воду и подготавливалась к этому.

— Конечно всё хорошо, — беззаботно ответила мама, но было видно, что она хочет ещё что-то сказать. — Ты сегодня пойдёшь на вечер встречи?

— Вообще не собиралась, но раз уж я приехала, то пойду. А что? — подозрительно сощурив глаза ответила Настя. Вопрос безобидный, но он был предвестником чего-то большего.

— Ничего, ничего, — поспешно ответила мама, заблокировала телефон, повертела его в руках, отложила. — И наверно Настя Аникина там будет?

Настя опешила. Причём здесь Аникина? Она про неё ничего не слышала уже наверно лет семь.

— Не знаю. Может и будет, — неуверенно ответила Настя. Заметила, как мама погрустнела, хотя казалось, что больше некуда. — Мам, что случилось?

— Папа...

— Что с папой? — перебила маму Настя. Не хотела поднимать эту тему, но раз уж это случилось, то почему бы не узнать всё про него.

— С ним всё в порядке. Просто у него... — мама снова неуверенно замялась. — Он не хотел тебе вообще говорить, но я настаивала. И тогда он сказал, чтобы я сама тебе сообщила, раз уж решила.

Мама медленно глянула на стеллаж, где раньше на полках стояли их фотографии: мама и папа на свадьбе, папа держит маленькую Настю, мама и папа обнимаются на чьём-то дне рождении. Фотографий было много, но после ухода папы Настя не сразу, но заметила, как фотографии стали редеть. И в итоге остались только те, где была Настя или мама. Или они вместе.

Настя вся извелась и успела напридумывать себе всякого, пока мама снова на неё не посмотрела.

— У папы новая женщина, — наконец сказала мама.

Прошло десять лет. Всё это время Настя боялась, что настанет время, когда она услышит эту новость. Десять лет папа ни с кем не встречался. Он был разведён и одинок. Работал постоянно. Помогал первое время Насте деньгами: она не просила, хоть и нуждалась в этой помощи. Ездил на рыбалку на выходных. В остальное свободное время занимался домом, который взял в кредит, и огородом.

— Что ж, — Настя поняла, что до сих пор сидит с открытым ртом, который непроизвольно раскрылся после новости. — Это ожидаемо. Даже странно, так долго он ждал.

Настя видела, как дёрнулась от этих слов мама, словно она до сих пор не верила в произошедшее и надеялась, что это шутка, глупый юмор, а не жизнь.

Мама молчала, давая Насте переваривать услышанное. И Настя захватила этот крючок.

— Но причём тут Аникина? — спросила Настя, не додумав сказанное, не связав услышанное. Она вспомнила, что у Аникиной была мама врач и младший брат, которого она сторонилась в школе. Отчего же мама спросила перед этим про Аникину?

Поняв, Настя громко сглотнула и подавилась. Она кашляла долго и тяжело, из глаз лились слёзы, смысл которых Настя не совсем понимала: то ли это были слёзы от удушья и напряжения, то ли уже полились слёзы несправедливости и жалости к себе. Или к маме?

— Он, — пытаясь успокоить лёгкие, прохрипела Настя, — ушёл к Аникиной матери, верно?

Мама, которая всё это время мягко похлопывала Настю по спине и озабоченно на неё смотрела, вдруг опустила плечи, страдальчески свела брови вместе и отрывисто кивнула, словно надеясь, что Настя не заметит этого жеста.

Настя с тяжёлым вздохом откинулась на спинку дивана.

Вот предатель. И ладно уйти в другой женщине, это бы Настя как-то смогла простить. Но он ушёл к матери одноклассницы. Это же не нормально. Чем ему здесь-то было плохо? Что не так с их семьёй, если даже отец решил сменить одну на другую?

Настя закрыла глаза, чтобы не дать вернуться слезам. Несправедливо это всё. Настя подумала, что ни на какой вечер встречи ей идти и уже и не хочется. Но когда она собиралась это сказать, поняла: если Настя не пойдёт на вечер, а Аникина тем временем туда решит заявиться, то это будет выглядеть так, словно Настя испугалась встречи с ней.

Она нахмурилась. Нет, так просто Настя не сдастся. И слабости своей не покажет. Подумаешь, у отца другая женщина. Он десять лет назад решил, что ему не нужна семья, не нужна жена, не нужна дочь. Так чего теперь страдать от этого? Переживать?

Настя встала с дивана и пошла в комнату разбирать вещи, чтобы найти подходящий для сильной, совершенно не расстроенной женщины наряд.

15 Родионов Владимир

Родионову Владимиру снился страшный сон. В нём он снова попадал в аварию: со встречки на него неслась машина, и Владимир ничего не мог с этим поделать. Он ещё успел подумать, что хорошо жены и дочери рядом нет. Потом его ослеплял яркий свет, а дальше резко наступала темнота и пустота. Ни звуков, ни запахов, ни боли. Пустота.

Но сейчас Владимир проснулся от звука, который раздавался не во сне. Звук, а точнее звонок, шёл извне. Владимир вынырнул из тёмной пустоты, в которую успел окунуться, и схватил телефон, думая, что это будильник. Но звонила мама.

— Алло, — прохрипел со сна Владимир и с удивлением заметил, что щека, к которой он прижал телефон, мокрая.

— Сынок, привет. Ты уже спишь что ли? Я тебя разбудила? — забеспокоилась мама.

— Ничего, всё хорошо. Просто решил пораньше лечь, — откашлявшись, ответил Владимир.

— Ох, прости. Просто хотела спросить, как у тебя дела? Как работа?

— Хорошо всё. Сегодня пораньше ушёл. Устал что-то.

— Это правильно. Надо отдыхать. Не загоняй себя, — от заботливого голоса мамы стало хорошо и тепло, словно снова вернулся домой. — Что? А, хорошо. — проговорила мама куда-то в сторону. — Тебе от папы привет.

— И ему передавай привет, — улыбнулся Владимир. — Как у вас дела?

Вот уже целый год Владимир не видел родителей. Но зато каждый день созванивался с ними. Точнее это мама звонила ему каждый день. Переживала, как бы её сын снова не ушёл в депрессию. Но нет, Владимир оставался в реальности, только сны и плохие воспоминания пытался заглушить работой, которой вот уже на протяжении года и отдался.

Он работал без выходных. Приходил домой только чтобы поспать, но чаще оставался в больнице, отдыхая в комнатках для персонала.

Но в последнее время Владимир стал замечать за собой, что невнимательно выполняет обязанности. И хорошо, что он не хирург какой-нибудь, а обычный терапевт, но и от этого было не легче. Владимир ведь с лёгкостью мог назначить не тот препарат больному, или поставить неверный диагноз, или что-то не досмотреть.

И тогда Владимир решил взять выходной. Посидеть дома. Хоть и было тяжело. После автомобильной аварии, в которой погибла его жена и дочь, он даже не пытался изменить квартиру, в которой они вместе жили. И теперь всё вокруг только и напоминало о прошлой счастливой жизни. Всё осталось на своих местах. Прибрано. Отчего казалось, что жена увела дочь на прогулку, и они вот-вот вернутся.

Но Владимир не мог избавиться от вещей. Пока нет. Слишком тяжело выкидывать годы любви и счастья.

— Ой, у нас неплохо. Завтра утром собираюсь сходить к Тане в гости: помочь её сыну со стенгазетой. Ты же помнишь Егорку? Помнишь, как приглядывал за ним?

— Конечно помню, — усмехнулся Владимир. Как он мог забыть тот обожаемый взгляд, которым его одаривал Егорка в свои три года. Приходящую няньку-Вовку Егорка хватал за палец и таскал по всей квартире, показывая интересности, рассказывая истории про игрушки и кота Кузьку, которого так прозвали за рыжесть и пушистость.

— Вот, — облегчённо выдохнула довольная мама. — Он же сейчас в десятом классе. И им на географии задали в группах нарисовать стенгазету по странам. И Егорку назначили главным в одной из групп. И как-то получилось, что у них никто не умеет рисовать, да и коллажи составлять они не умеют. Вот Таня и попросила о помощи.

— Понятно, — отозвался Владимир, улыбаясь. И замолчал.

Наступило неловкое молчание, во время которого он не знал, о чём ещё можно говорить.

— Вов, — всё же неуверенно проговорила мама. — Может в гости приедешь? Мы уже давно тебя не видели. Да и ты отдохнёшь тут, дома.

— Не знаю, — вздохнул Владимир, который одновременно и предвкушал, и боялся представить, что его ждёт один на один в квартире со старыми вещами. — Хотя... у меня как раз выходной. И я ничего не планировал делать.

Владимир не хотел оставаться в квартире, где всё было пропитано прошлым. По-хорошему надо было бы выделить время и перебрать вещи: игрушки, побрякушки, одежда жены, которая местами перемешалась с одеждой Владимира, отчего ему приходилось часто ходить в одном и том же, потому что не было сил искать своё.

Внезапно Владимир вспомнил, как пару дней назад ему на почту пришло уведомление о сообщении ВК, где ему написала Филатова Олеся, бывшая одноклассница, староста их одиннадцатого «а». Он видел, что сообщение было насчёт вечера встречи выпускников. Но Владимир не заходил ВК, ничего не ответил ей. А сейчас подумал, что можно и сходить на вечер. Развеяться. С родителями повстречаться. Увидеться с одноклассниками. Что в этом плохого?

16 Фёдорова Валерия

Фёдорова Валерия включила ноутбук и задумалась. Вообще ей надо было продумать сцену для романа, придумать новых героев, создать для них яркую локацию, но дома-дома никогда не хотелось нормально работать. Каждый раз, как она приезжала домой-домой (как она называла родительский дом в Посёлке), то слова и интерес к писательству словно бы отключались. Хотелось просто сидеть на диване, гладить кошку Мусю, с которой они путешествуют туда-обратно и которую не с кем было оставлять в Москве, смотреть телевизор, молчать, иногда пить чай, а если лето, то есть мороженое и кататься на машине по округе.

Вот и сейчас. Вместо того, чтобы писать, Валерия открыла поисковую страничку и вбила «песни 2010-ого года». Появилось желание послушать то, что было модно к концу школьного обучения. Конечно, можно было бы воспользоваться конкретным поиском и конкретными песнями, но Валерия, как назло, не смогла вспомнить ни одной композиции тех годов.

Валерия открыла первую попавшуюся страницу и выбрала песню. Из встроенных в ноут колонок послышалось: «Заче-ем ей все шелка, чужие облака...» Муська недовольно приоткрыла глаза, посмотрела на подпевающую Валерию и, отвернувшись, снова заснула.

Папы дома не было: поехал к другу посмотреть машину, которая с утра не завелась. А другу тому завтра утром ехать в Рославль: везти жену и мелкого сына по магазинам. Поэтому Валерия осталась дома одна и позволила себе такую вольность, как музыка не в наушниках.

Она почувствовала, что ей очень сильно захотелось взглянуть на одноклассников, за которыми, правда, Валерия иногда подсматривала через соцсети. Но одно дело видеть то, что тебе показывают на фотографиях, и совсем другое, видеть это в живую. Некоторые так вообще не вели странички, или вели, но ограниченно. Словно они были у них для того, чтобы общаться. Что логично.

Валерия замерла посерёд комнаты, где крутилась под песни: ведь сегодня 1 февраля. Точно! Сегодня же вечер встречи выпускников. Как Валерия удачно приехала домой, а ведь не собиралась. Она и забыла, что сегодня первая суббота февраля. Естественно, ей писала Олеся, спрашивала про этот день, но тогда у Валерии были планы: должна была пройти встреча с читателями в библиотеке, но у них там то ли воду прорвало, то ли с отоплением какие-то неполадки — она так и не поняла. Но встречу пришлось перенести. Вот и получилось, что выходные у Валерии оказались свободными.

Даже папа не ожидал увидеть дочь на пороге, но был рад сюрпризу. Правда Валерии показалось, что он как-то занервничал. Стал звонить кому-то по телефону, выглядел слегка расстроенным и возбуждённым. Но она не обратила внимания на его странное поведение, бывает. Ей просто было хорошо дома. Папа всегда часто разговаривал по телефону. Порой он консультировал прямо через трубку. Но это было тяжело: сложно советовать что-то по ремонту машины, когда её не видишь.

Папа у Валерии был с волшебными руками. Или, как говорится, с руками, растущими из нужного места. Он чинил и пересобирал машины как бог, и иногда Валерия сокрушалась, что ей не достались такие же умения. Или хотя бы их часть. В Москве, где она сейчас жила, когда что-то ломалось, приходилось в срочном порядке вызывать ремонтника (не важно чего), или просить друзей, а иногда даже соседей. Но Валерия не любила обращаться к людям за помощью, от этого она чувствовал себя обязанной им, поэтому-то она иногда пыталась своими силами починить хоть что-то, но из этого не выходило ничего хорошего. Но Валерия всё равно старалась.

В колонках заиграла знакомая песня из фильма «Титаник». Валерия вспомнила, как они с Максимом Голубевым танцевали под неё на импровизированном новогоднем празднике в кабинете. Макс ещё тогда признался ей в любви, и Валерия, будто драматическая актриса, отпрянула от него и убежала из класса, боясь, что придётся отвечать, хотя взаимности она не испытывала.

Вот это были времена. Валерия счастливо прищурилась. Несмотря на предрассудки, что в школе бывает мало чего хорошего, с тем временем у неё были связаны только положительные эмоции. Конечно, были и плохие моменты: травля Прасковьи или единичное и позорное издевательство над Кириллом...

Валерия запнулась: но ведь этот танец был в седьмом или восьмом классе. Откуда эта песня тогда в списке за десятый год? Пока Валерия подходила к ноутбуку, песня переключалась, а предыдущий трек в списке был совершенно другой.

Она недоверчиво пролистала список, но не нашла песню Селин Дион, под которую ей вспомнился неловкий, но приятный танец, и Макс, с которым они пару раз виделись после выпуска школы.

Первая суббота февраля, значит? Валерия задумчиво листала песни и думала о том, что в теории она уже готова отправиться в школу. Тем более была вероятность встретить Марину Ларионову, хоть и ходили сплетни, что она в депрессии. Валерии было интересно узнать: правда ли это или только слухи.

Валерия схватила телефон и написала Изотовой Насте. Валерия приятно удивилась, когда узнала, что Настя всё же приехала на выходные в Посёлок. Удивилась, но обрадовалась: она сможет побыть с Настей вместе, без этого вертящегося возле неё Валерия... и почему его должны звать так же, как и её?

Настя написала, что придёт, но позже. Валерия обрадовалась ещё больше. Значит после вечера можно будет подруге предложить посидеть где-нибудь. И не важно, что единственное публичное место работает до часу и там будет много незнакомых людей, которые, не исключено, будут знать каждого в зале, в том числе и выпускников десятого года.

В коридоре послышался топот. Валерия выскочила за дверь и столкнулась с папой.

— Ты уже пришёл? — выдохнула в холод Валерия. — Как там машина?

— Да хорошо, пф-ф-ф, — отфыркивался папа от снега, который медленно, но крупно оседал с неба. — Просто надо было её погреть, пф-ф. Закатили в гараж, притащили обогреватели. И всё завелось.

— Понятно, — Валерия забежала обратно в дом, чтобы не отморозить пятки.

Она вприпрыжку, словно девочка-подросток побежала в комнату оценить вещи, которые прихватила, чтобы провести выходные в Посёлке. Муська не обратила внимание на ворвавшуюся в комнату хозяйку. Но когда на кровать тяжело опустился чемодан, кошка приподнялась и, даже не потянувшись, показательно вышла из комнаты.

— Да ладно тебе, Му-уся, — позвала её Валерия. — Не уходи, здесь же удобно. Было.

Валерия усмехнулась и продолжила копаться в чемодане.

Хоть она и знала, что на выходных не с кем и некуда будет выбираться в Посёлке, Валерия всё равно каждый раз с собой брала какой-нибудь выходной наряд, чтобы если что быть во всеоружии. Она почувствовала, что наконец «если что» случилось. Как же долго она этого ждала.

За окном мороз, а Валерия достала из небольшого чемодана (куда с собой взяла три книги, которые, как она знала, не успеет прочитать за два дня) штаны из искусственной кожи. Валерия поняла, что сегодня просто задубеет на улице, но поделать ничего с собой не могла. Ей хотелось быть привлекательной. И не важно, что того, перед кем она хотела бы покрасоваться (просто так) может там не оказаться. Тем более штаны нравились Насте. Она то ли в шутку, то ли всерьёз отчитывала Валерию, что она их носит, потому что «жопа в них у тебя, как клубничка: такая же желанная». И Валерия каждый раз радовалась, что подруга хотя бы в этом наряде обращает внимание на её задницу.

— Куда-то собираешься? — как-то отстраненно, но всё же с большим, чем ожидалось, интересом, спросил папа.

— Да, — Валерия глянула через плечо, на прислонившегося к косяку отца. — На вечер встречи выпускников.

— А-а, — протянул папа. — Точно. Десять лет?

— Ага, — улыбнулась Валерия и вытащила следом за штанами короткую, но тёплую кофточку. — Совсем старые стали.

— Ха, — усмехнулся папа. — До меня вам далеко.

— Да ты что, пап, — обернулась Валерия и снисходительно на него посмотрела. — Ты же в самом расцвете сил. Завидный жених.

Валерия заметила, как папа её недоумённо округлил глаза, но быстро проморгался и обнял дочь, которая сама уже шла к нему с раскрытыми объятиями.

— Ты молодец у меня, — прошептал папа ей в макушку.

— Благодаря тебе, — глухо ответила Валерия ему в плечо.

Как же было хорошо просто так стоять в крепких объятиях папы. Вдыхать его необычный, полулесной запах, который смешивался с запахом машинного масла и бензина, которых Валерия отдельно от папы терпеть не могла. Но на нём этот запах казался родным, любимым и очень вкусным.

— Ладно, — похлопал папа Валерию по спине. — Собирайся. Не буду тебе мешать.

Она хотела начать противиться, что он ей не мешает, и никуда она не торопится. Ей хотелось ещё постоять с папой, которого Валерия хоть и видела чаще, чем другие дети встречались со своими родителями, но разговаривала по душам с ним мало. Их разговоры были больше пространные и куда-то отдалённые. Или же наоборот приземлённые.

Папа не спрашивал Валерию про мальчиков. Не спрашивал про отношения с Настей. Папа вообще мало, что спрашивал. Обычно она сама начинала что-то рассказывать. И тогда папе приходилось слушать.

Валерия нахмурилась. Выпустила папу из объятий. И он сразу же вытащил телефон из засаленных джинсов и стал там что-то быстро печатать. При этом на его лице расцвела отстранённая, немного блаженная улыбка. И когда он научился так быстро печатать на сенсоре?

Валерия хотела бы подумать по этому поводу. Спросить, что и куда пишет её папа. Но подготовка и предвкушение сразу же оттеснили эти вопросы, которые она ещё успеет спросить.

Быстро собравшись, Валерия глянула на часы. Оценила время в дороге. Поняла, что если выйдет сейчас (ждать уже не было сил), то придёт очень рано. Но сидеть дома было того хуже: телевизор громко показывал Top Gear, папа хоть и слышал его, но смотрел в смартфон, где опять что-то печатал. Снова улыбаясь. Валерия поняла, что если останется, то будет сидеть как на иголках, раздражая при этом не только себя, но и папу.

— Ладно, — подскочила Валерия, которая только-только села на диван. — Пойду я.

— Уже? — папа поднял улыбающееся лицо, но тотчас прогнал улыбку с лица.

— Ну да, — кое-как беззаботно отозвалась Валерия. — Пройдусь. Посмотрю на Посёлок.

— Как будто ты его не видела, — усмехнулся папа, но остановить дочь не попытался. И не предложил её подвезти. Странно.

— Видела, — улыбнулась Валерия. — Но сегодня буду смотреть на него по-другому.

Папа кивнул, словно понял, что именно она имела в виду.

— Если Муська попросит есть, дай ей консервов, — выкрикнула Валерия из коридора.

— Хорошо, — отозвался папа, выходя проводить Валерию.

Она оделась, махнула папе рукой и торопливо вышла из дома. На улице кружился снег: мягкий, пушистый и успокаивающий.

Быстрым шагом Валерия дошла до конца улицы, когда поняла, что забыла дома телефон. И если сначала она хотела забить на это и пойти дальше, то потом передумала: мало ли кто-то из одноклассников (или один конкретный) захочет дать ей свой номер. А у Валерии как назло не окажется телефона, куда можно было бы записать номер. Да у неё даже не было в сумке листка и ручки. Хороша писательница, которая вышла из дома без снаряжения! Стыд и срам.

Мимо проехала машина и повернула на улицу, где жила Валерия: если бы она не заупрямилась и не предалась ностальгии, захотев пройти до школы пешком, то с водителем-отцом на машине сейчас было бы много проще.

Валерия знала, что даже если она вернётся домой, успеет в школу вовремя. Порычав на оставшуюся часть дороги, она круто развернулась и пошла обратно. Вот папа удивится.

Возле дома стояла машина. Не папина. Ещё одна. Вроде бы та самая, что повернула на их улицу.

Валерия поднялась на крыльцо и дёрнула дверь. Закрыто. Она ещё раз дёрнула и поняла, что закрыто внутри на крючок: обычно папа так рано не замыкался. Даже зимой.

Валерия громко и зло постучала: она торопится, а папа надумал запираться, словно что-то прячет. Чуть слышно скрипнула дверь из жилой части в коридор. Валерия видела, как слегка качнулась тюль.

— Дочь, ты чего? — папа приоткрыл дверь. Он был взъерошенный. Успел переодеться в обычные, выходные джинсы. И футболка была на нём другая. Чистая. И пахло от него свежим, с морскими нотками одеколоном.

— Телефон забыла, — Валерия попыталась пройти мимо папы, но ничего не вышло. Он мягко, но твёрдо остановил её.

— Сейчас принесу.

Папа скрылся в доме, где играла чуть слышная медленная музыка и стоял полумрак. Валерия нахмурилась: что-то здесь нечисто.

Конечно она могла бы подождать. Но необычность ситуации заставила её пройти вперёд.

Валерия бесшумно приоткрыла дверь: знала под каким углом надо взяться за ручку, резко при этом дёрнув. И поняла, что папа дома не один. Он с кем-то разговаривал. Сетовал, что «вернулась дочь», которую надо поскорей спровадить, пока она ничего не заметила. Ему что-то ответил мягкий женский голос. Тихий. Завораживающий. Вот на него Валерия и пошла.

Она чувствовала себя женой, которая сейчас застанет мужа с любовницей. Но ничего не могла поделать с собой, потому как уже ревновала отца. Валерия ещё не разобралась, ничего не знала, но уже была недовольна тем, что отец не один. Что он с кем-то. Что он кого-то нашёл.

Валерия подозрительно остановилась в проёме зала. На диване сидела женщина средних лет. Она держала бокал с вином и аккуратно крутила его в руках, отчего насыщенная красная жидкость в свете свечей переливалась. Валерия вдохнула и поняла, что папа даже успел пожечь едкие благовония. На коленях женщины, блаженно зажмурив глаза, лежала Муся. «Предательница», — успела подумать Валерия.

Папа бегал где-то в районе комнаты Валерии и не видел, что она успела зайти и даже осмотреться. За стеной послышался победный кличь. Женщина снисходительно хихикнула. Папа вышел из комнаты и замер. Женщина медленно, вальяжно и совершенно бесстрашно посмотрела Валерии в глаза. Ни один мускул не дрогнул у неё на лице, будто она и хотела, чтобы Валерия всё увидела. Чтобы узнала.

— Валерия, — она испуганно и загнанно посмотрела на папу: он редко прибегал к её целому имени. Даже представляя своим друзьям и клиентами, папа называл её Лерой. — Знакомься, это Вероника. Моя... подруга.

Валерия глянула на Веронику — какое слащавое и неприятное имя — и увидела, как та опустила бокал, и, наклонившись вперёд, протянула Валерии руку. Непроизвольно пронеслась мысль, что во время таких знакомств принято хотя бы стоять, а не оставаться разваленной на диване.

Глаза Вероники блестели каким-то демоническим чёрным цветом в тусклом свете. Волосы были заплетены в короткий светлый хвостик: подготовилась, чтобы ничего не мешало томному вечеру? Одежда была практичная, не сильно сексуальная, что удивило Валерию: брюки и водолазка. Но единственно, что бросилось в глаза: ногти Вероники — они были ярко насыщенного кровавого цвета, короткие, но заострённые, будто в любой момент она готовилась защищаться.

— Очень приятно, — по-кошачьи медленно и изящно Вероника наклонялась вперёд. Даже слова она словно промурлыкала. Не удивительно, что Муся лежала у неё на коленях.

Валерия не двинулась с места.

Вся эта ситуация выглядела нереально и наиграно. И актёры вялые, и реплики у них банальные. Валерии не хотелось участвовать в этом балагане. Она подумала, что на сегодня сюрпризов с неё хватит, но дома уже остаться не могла.

— Ага, приятно, — пробубнила Валерия и протянула руку к отцу, прося телефон.

Отец поспешно положил телефон на ладонь. Вероника усмехнувшись опустила руку и, взяв бокал со стола, дотронулась красноватыми губами до края бокала. Валерия нахмурившись осмотрела её: не молода, но свежа и красива, аккуратна и выглядит опрятно. По-любому машина перед домом принадлежит ей.

Валерия развернулась и стремительно вышла. Отец семенил за ней следом. Как только дверь в дом закрылась, он заговорил:

— Лера, постой...

— Я тороплюсь, — отрезала Валерия.

— Я отвезу тебя. Только послушай.

Валерия резко обернулась: отец чуть не пропахал пятками пол.

— Не надо меня везти. Лучше, — Валерия проглотила слова, чтобы не сказать что-нибудь резкое, но не сдержалась от едкости в интонации, — останься со своей «подругой». А то она заскучает. Всё равно я хочу пройтись.

Отец молчал. В теории Валерия понимала: логично, что у отца появилась женщина. Но одновременно было сложно принять этот факт. Обычно к таким новостям подготавливают, а не вываливают разваренный ком за шиворот. Конечно, она сама виновата, что вернулась. Но разве это оправдание?

Валерия быстрым шагом шла снова по той же улице и чувствовала, как мёрзнут мокрые щёки.

17 Филатова Олеся

Филатова Олеся, бывшая староста бывшего одиннадцатого «а», с самого начала догадывалась, что на вечер встречи явится весь класс. Несмотря на то, что многие отнекивались, когда она им писала, или говорили, что пока не уверены, Олеся видела между строк: многие хотели приехать. Нет, не многие. Все хотели вернуться домой. Их сообщения кишели неуверенными словами и отговорками, но такими ничтожными и простыми, что Олеся понимала: они лишь для того, чтобы убедить самих писавших в том, что они не могут приехать. Не могут, но хотят.

Где-то с месяц назад Олеся была приятно удивлена, когда, отвечая на незнакомый номер, услышала в трубке голос директрисы — Нины Александровны, которая, как оказалось, их всех (или почти) помнила. Конечно, Олесю запомнить было несложно: её мама до сих пор работала в школе. Этого нельзя было изменить и от этой своей части прошлого и настоящего нельзя было отвернутся. Олесе не нравилось, что некоторые её помнили именно той памятью, которую всем навязала её мать, но не могла ничего поделать с этим. Олеся — бунтарка. Она та, кто пошёл против родителя и сделала не так, как хотели от неё взрослые. И теперь должна была пожинать плоды своих решений. Но прошло уже десять лет, а мать Олеси до сих пор никак не могла смириться с мыслью о том, что дочь подумала и решила что-то самостоятельно.

Вот уже на протяжении долгих десяти лет Олеся пыталась начистоту поговорить с матерью, но что-то не выходило. Первые года Олеся не могла подобрать слов. Но после обучения у неё случались озарения, и она понимала не только свои действия, но и матери. Олеся пыталась избавиться от плена, избавиться от принуждения. Внутренне она догадывалась: если бы поступила на юридический, как и хотела мать, то просто не выдержала бы обучения, потому что мать требовала бы идеальных оценок. Своим же действием, или точнее противодействием, Олеся показала, что хочет быть самостоятельной, что хочет сама решать свою судьбу. И мать, которая родила дочь относительно поздно, не могла ей этого простить, потому как считала, что та должна быть благодарной за детство, за отрочество и за часть юности.

Когда Нина Александровна дозвонилась до Олеси, та ждала совершенно другого звонка и не сразу поняла, что разговаривает со знакомым человеком, хоть голос и показался эхом из прошлого, которое Олеся хотела бы забыть, да не могла, потому как это часть её жизнь.

— Олеся? Филатова? — спрашивала довольная, радостная Нина Александровна. — Десять лет о тебе ничего не слышала. Уж подумывала, не за границу ли ты перебралась.

— То есть не слышали? — опешила Олеся. — Разве мама обо мне не рассказывала.

— Да так, — замялась Нина Александровна, — упоминала, что ты поступила на психолога. Хоть она до этого и говорила, что ты идёшь на юриста. Так кто ты теперь?

Олесе показалось, что Нина Александровна спрашивает в каком-то глобальном смысле, а не в том, чем же Олеся занимается по жизни. Но ей не захотелось видеть и чувствовать двойное дно в вопросе, поэтому с необъяснимой тяжестью в голосе просто ответила:

— Психолог я. Частный.

— Вот как, — хмыкнула Нина Александровна. Олесе показалось, что в трубке зашипело, словно директриса что-то бросила в кипящую воду, хоть этого не могло было быть. — А как ребята? Одноклассники твои?

— Ну-у, я про них мало что знаю. Мы не переписывались, ни с кем не поддерживаем связь. Знаю только, что некоторые в Смоленске живут, другие до Москвы добрались.

— Угум... хм, — роняла Нина Александровна, словно витала в своих мыслях и не слушала Олесю. А потом резко оглушила вопросом и невероятной мыслью: — На вечер встречи-то вы собираетесь?

— Ч-что? Куда? — не поняла Олеся. — На вечер встречи выпускников?

— Ну да, — беззаботно отозвалась Нина Александровна, на заднем фоне которой что-то глухо упало. — Десять лет как-никак. Ты не хочешь собрать класс?

— Не знаю, — Олеся так и не пришла в себя после вопроса. Но позже она поняла, что уже в этот момент идея глубоко поселилась в голове, словно паразит. — Но... хотелось бы увидеть Соню. И Настю. Конечно, не факт, что придут все...

— Думаю придут, — задумчиво проговаривал Нина Александровна, а потом еле слышно прошептала: — Конечно придут.

— Что? — не поняла Олеся, но почувствовала себя уютно и как-то по-детски просто: захотелось домой, захотелось к маме, захотелось получить её одобрения, хоть Олеся давно уже не страдала этим чувством.

— Ничего, — поспешно отозвалась Нина Александровна, — для всего вашего класса я выделю пару рядов мест. Никто их не займёт. Вы будете сидеть все вместе, Олеся.

— О, отлично! Спасибо вам большое. Возможно придут не все, но вдруг они передумают...

— Вдруг, — задумчиво повторила директриса. — Ладно, буду ждать одиннадцатый «а» десятого года выпуска у себя в школе.

*

Олеся не хотела звонить маме и выпрашивать пустить домой. В родной дом, где она была ещё прописана, где лежали её вещи (которые, как знала Олеся, мама не выкинула), где жила сама мама, с которой Олеся давным-давно разругалась вдрызг.

Но Олеся пересилила себя. Звонок выдался напряжённым и очень коротким. Она не просила, просто сказала, что приедет, потому что хочет сходить на вечер встречи выпускников, чтобы встретиться с одноклассниками, которых давно не видела. Олеся знала, что имеет право на то, чтобы приехать домой и выйти вечером погулять. Но отголоски прошлого, когда ей многое запрещалось, а выходить по вечерам Олеся могла только в выходные, да и то тогда, когда у мамы было хорошее настроение, расслабляли голос, оставляя в нём просящие нотки.

Мама Олеси, Надежда Юрьевна, — как она просила дочь называть её в школе, — была учительницей истории. И по совместительству душнилой. Но это Олеся поняла позже. Также она поняла, что мама всегда пользовалась психологическим давлением, чтобы добиться своего: стыдила, давила на жалость, манипулировала ответственностью и долгом Олеси как дочери, которая якобы была ещё мала и не самостоятельна.

Надежда Юрьевна одевала, воспитывала, кормила, заставляла говорить и учить Олесю то, что хотела бы она сама, но не то, что хотела Олеся. Она не понимала всего того давления буквально до одиннадцатого класса, когда у неё получилось сходить в гости к подруге, Соне Громовой, и увидеть, что отношения матери и дочери могут быть совершенно иными, более близкими, открытыми, свободными и счастливыми.

После этого Олеся задумалась над поведением мамы. За неимением интернета на телефоне и тотального контроля дома, где интернет был только для обучения и подготовки к экзаменам, Олеся просила у подруг посидеть в интернете, чтобы прочитать про гиперопеку родителей и урезание свободы. И Олеся так увлеклась психологическими портретами людей, которые проецируют свои желания на детей, что не заметила, как стала всё больше уделять внимание психологии, а вместе с ней и биологии. Так, на всякий случай.

На первый звонок мама не ответила. Второй, который Олеся пустила через день, но в другое время, тоже остался без ответа. На третий день мама всё же взяла трубку, недовольно гаркнув «Алло».

— Мама, это я, — неуверенно начала Олеся, чувствуя, как желудок скручивается от ожидания громких, чеканных слов. — Привет.

— Здравствуй, — отрезала мама. И замолчала.

— Как дела, мам? Как твоё здоровье? — Олеся нестерпимо захотелось разговорить маму, чтобы она хоть что-то дельное ответила, чтобы проявила хоть немного чувств.

— Неплохо, — уверенно и высокомерно ответила мама. И снова молчание.

Олеся выдохнула в сторону от трубки, чтобы мама не услышала её напряжения. Не хотелось показывать своей слабости, но Олеся чувствовала отчуждение и то, что мама сторонится её, не хочет принимать обратно.

Она уже хотела психануть и бросить трубку: сколько может продолжаться этот детский сад и препирательство каждый месяц, когда Олеся пытается поговорить с мамой, чтобы узнать, как у неё дела и всё ли с ней хорошо. Но Олеся сдержалась. Сжала кулак и быстро отчеканила.

— Мама, первого февраля будет вечер встречи выпускников. Я хочу приехать на выходные домой. И сходить на концерт, встретиться с одноклассниками.

Олеся резко замолчала, не высказав вопроса. Но он невидимым облачком повис перед ней и кое-как просочился через трубку к собеседнику.

— Что ж, — мама тяжело вздохнула и, как Олесе показалось, чуть мягче, чем вначале она ответила, — приезжай. Раз так надо.

Олеся почувствовала, как лёгкие загорелись, и поняла, что задержала дыхание, слушая ответ. Надеялась, что мама не откажет. И обрадовалась, когда не получила отпор.

— Спасибо, — выдохнула Олеся последние остатки воздуха и улыбнулась. — Я приеду в субботу рано утром. Первым автобусом из Рославля.

Олеся услышала, как мама хмыкнула, принимая информацию, и звонок тотчас закончился: положила трубку.

*

Мама встретила Олесю на удивление спокойно. Даже спросила, как она доехала, на что Олеся ошарашенно и быстро ответила, что отлично, только не выспалась и устала в дороге.

В последний раз Олеся приезжала чуть больше года назад и тогда у них случилась громкая ссора. Снова по поводу того, что Олеся дико самостоятельная и не хотела делать то, что говорила ей мама. Олеся тогда вспылила и просто уехала из дома. Через пару дней позвонила. Хотела поговорить по поводу случившегося, но мама вела себя спокойно и сдержанно, словно ничего не случилось. И Олеся решила промолчать, хоть это было и неправильно.

Сейчас мама вела себя чуть отстранённо и даже дружелюбно. Но как только Олеся пыталась начать какой-нибудь серьёзный разговор или просто рассказать про свою работу, мама сразу же вставала и уходила в другую комнату. Или в туалет. Или в ванную, где начинала шуметь водой. Или просто начинала убираться, всем своим видом показывая, что не желает об этом говорить. И тем более слушать.

В нервном состоянии тела и души Олеся провела весь день с мамой, которая и в этом году по субботам была выходная. Олеся сидела в зале, боясь заходить в бывшую свою комнату, которая теперь стала маминой.

Она чувствовала себя гостем, но податься больше было некуда: никаких гостиниц и съёмных квартир или домов в Посёлке не было.

Так время дотянулось до вечера. Как только Олеся начала собираться, мама скрылась в спальне и не выходила. Олеся насколько могла тихо и непринуждённо переоделась. Зашла в комнату мамы и увидела, что та лежит на кровати. Спит? Но Олеся слышала, что дыхание у мамы прерывистое, словно она только что занималась каким-то тяжёлым трудом и вот только опустилась полежать. Олеся поняла, что мама плакала: тихо, беззвучно, явно стесняясь. Неужели ей было грустно из-за их отношений? Ведь они совершенно никакие. Ниочёмные.

Олеся хотела было поговорить с мамой об этом, но решила, что лучше позже, когда мама наконец возьмёт себя в руки: взрослым не нравится, когда их дети (даже уже повзрослевшие) застают их в слабом, беспомощном состоянии.

Олеся взяла запасные ключи. Закрыла дверь и пошла на встречу с одноклассниками.

18 Чернова Прасковья

Чернова Прасковья вышла из автобуса и осмотрела малолюдную улицу перед автовокзалом. Большая часть народу ютилась в здании, потому как конец января уж точно не радовал теплыми деньками. Прасковья поёжилась от взглядов, которые тотчас были на неё устремлены. Люди пытались рассмотреть, кто же это такой к ним приехал: то ли гостья, то ли заблудшая душа. Прасковья закуталась поглубже в шарф, прикрывая лицо, и направилась в сторону дома.

Идти предстояло недолго, но Прасковья как могла растягивала время. На часах было чуть больше половины одиннадцатого. Она договорилась с покупательницей на двенадцать. Значит Прасковье всё же придётся провести в доме одной около часа. Целый час с воспоминаниями о том, что в этом доме она была счастлива, и что теперь никого из родных у неё не осталось. Прасковья непроизвольно ускорила шаг. Несмотря на тоску, ей хотелось воспоминаний, хотелось восстановить в памяти то, что она пыталась запрятать после смерти родителей.

Прасковья повернула на свою улицу и остановилась: перед глазами проплыли воспоминания, как она, толстенькая, нескладная третьеклашка, пыталась научиться ездить на велосипеде, чтобы добираться до школы самостоятельно. Но после первой и единственной поездки на учёбу, когда одноклассники толкали её с велосипеда, чтобы посмотреть, как она «бомбочкой» падает на землю, а после чего дружно подпрыгивали, словно их подбросило от удара, Прасковья перестала ездить и решила ходить пешком, думая, что это поможет избавиться от веса. Но теперь-то Прасковья знала, что от веса помогают избавляться другие методы, причём в совокупности, а не по отдельности.

Прасковья грустно покачала головой, поражаясь и своей глупости, и жестокости общества. И пошла дальше.

Тридцатый дом. Когда Прасковье было пять, он сгорел. Она помнила крики и панику, которую навёл пожар. Никому не хотелось, чтобы пламя перекинулось дальше. Теперь остов дома потерялся в сугробах, хотя летом его можно было рассмотреть через траву и густые кусты.

Тридцать второй дом. В нём раньше жили старики: милая бабулечка и смешливый дедок — которые со временем умерли. И они тоже.

Тридцать четвёртый дом. Здесь жили друзья родителей, у которых уже тогда дети были взрослые. Они давно уехали, как и все из этого Посёлка.

Тридцать шестой дом. Здесь жила одна бабушка, которую Прасковья постоянно сторонилась. Бабушка всегда смотрела зло и с вызовом, словно предлагала вступить с ней в разговор, который, естественно, ничем хорошим не кончился бы.

Тридцать восьмой дом. Прасковья глубоко вздохнула и посмотрела на небольшой двухэтажный домик. Двухэтажный потому, что её папа, пока ждал зачатие и появление Прасковьи, успел сделать пристройку, ремонт два раза, построить баню, отремонтировать сарай, переделать забор и много чего по мелочам. Родители подготовились, а потом внезапно, но жданно, появилась Прасковья и им было уже не до дома. А дом тем временем был готов для ещё одного жителя.

Прасковья огляделась. Выходной день. Одиннадцать дня, а вокруг тишина, словно никто вокруг и не живёт. Высоко задирая ноги, Прасковья добралась до калитки и попыталась её открыть. Не получилось. Тогда ей пришлось разгребать ногами наваливший снег, и кое-как просачиваться за калитку, где, так же высоко шагая, она добиралась до крыльца, которое тоже пропало в сугробе.

— Ну что, — вздохнула Прасковья себе под нос, успев изрядно пропотеть. — Придётся почистить, а то Жанна не доберётся.

Жанна Некрасова написала Прасковье неделю назад в ВК. Сказала, что собирается с семьёй переехать в Посёлок из деревни Пустосёл, что была неподалёку. Деньги есть, а дома нет. Знакомые Жанне сказали, что дом по адресу Ельнинская 38 продаётся. Но когда Прасковья прочитала сообщение, возмутилась: это дом её родителей, её детства, ничего она не собирается продавать. Но занеся пальцы для гневного ответа, остановилась.

У Прасковьи своя семья и своя квартира, которую они с мужем купили пять лет назад. Родительский дом стоял один уже на протяжении полутора лет, и никто о нём не заботился. Муж предлагал Прасковьи сюда приехать, навести порядок, может летом жить, но Прасковья молча мотала головой: ей не хотелось возвращаться в Посёлок — деревенская жизнь её не привлекала.

Она догадывалась, что содержание родительского дома будет занимать довольно много времени, тем более, что они не смогут приезжать сюда каждую неделю. Значит, после того, как они приедут летом, им придётся потратить довольно много времени на то, чтобы привести дом в божеский вид. А это опять выливается в деньги и время, которое она хотела бы потратить уже на отдых.

Впустить в старый дом новую семью, которая в нём будет жить постоянно, будет присматривать за домом, хоть он станет и не Прасковьин — оптимальный вариант. Она думала не долго, но за это время почувствовала, как что-то её отпускает. То, что тянуло эти полтора года. Если Прасковья продаст дом, ничего уже не будет её связывать с Посёлком, где она родилась, училась, выросла. И тогда Прасковья поняла, что готова к этому. Хоть и будет скучать.

Она стряхнула снег с крыльца. Постучала ногами о доски, чтобы сделать то же самое со своими уггами. И достала с сумочки ключи, которые еле отыскала на квартире.

Ключ в замке проворачивался с трудом, сопротивлялся. Но Прасковья крутила. Теперь ей хотелось попасть внутрь, чтобы в последний раз глянуть на дом. Замок надрывно прохрипел и открылся, осыпав замёрзшие руки вонючей ржавчиной.

За дверью была прихожая. Не отапливаемая. Пыль, собравшая за полтора года, была везде. Прасковья поспешно прикрыла нос, но было поздно, аллергия уже почуяла раздражитель. Прасковья громко надрывно чихнула, отправив капельки слюны вперёд себя.

— Ахтыжчёрт, — профыркала она, чувствуя, как из носа начало течь и заслезились глаза. — Об этом я не подумала.

Прасковья собиралась заехать в Посёлок, показать дом покупательнице, договориться о дальнейших действиях и на час пятьдесят уехать обратно в Смоленск, чтобы не оставаться с ночёвкой в доме. Тем более теперь оказалось, что здесь пыль. Да и холодно.

Чтобы проветрить помещение свежим, хоть и зимним воздухом, Прасковья открыла входную дверь.

Внутри было сумрачно. Окна со временем покрылись грязью, а зимой их ещё залепил снег. На каждой плоской поверхности лежал толстый слой пыли, которая стала жутко шевелиться от вошедшей Прасковьи.

Всё в доме было таким, как Прасковья оставила после смерти мамы. После того, как ушёл последний родной человек. Она почувствовала, как по лицу скатилась слеза, но стирать её не спешила: слишком грязно вокруг.

Дом, как и воспоминания, стоял заброшенный, радостно приветствуя Прасковью, которая наконец удостоила его вниманием. Показав Прасковье тускло серую печь, которая раньше была белой, дом поспешил подкинуть воспоминание, как отец белил печь после её засорения и выхода дыма прям из печки. Ох и перепугались они тогда с мамой, бегали по дому, собирали вещи, думали — горят. Отец тогда долго смеялся. А что, страшно же. Вот тебе и деревянный дом.

Прасковья сделала пару шагов, услышала, как протяжно заскрипели половицы: замерзли и никто по ним давно не ходил. А раньше она только так бегала по ним своими маленькими и растущими ножками, которые потом превратились в крупные, слоновьи ляхи, от поступи которых сотрясался шкаф в коридоре. Благо хоть родители ничего не говорили. Благо хоть родители любили Прасковью в любом виде и никогда ей не высказывали ничего насчёт вида. Правда... был момент, когда мама ругалась на Прасковью, злилась на неё, обижалась. Да, точно, это было один из тяжёлых периодов в их отношениях, конечно, если не считать родительской... смерти.

Оставляя за собой следы на пыльном полу, Прасковья прошла в зал. Мебель на месте. Цветов, которыми раньше увлекалась её мама, нет: их Прасковья предлагала всем, кто пришёл на похороны. И люди забирали, боясь отказать зарёванной девушке. В углах видна сетка паутины, в которой летом, наверно, еле выживали пауки.

— Да уж. Не совсем презентабельный вид, — хмыкнула Прасковья. — Придётся чуть скинуть цену. Даже не представляю, сколько тут работы.

Прасковья глянула на фитнес-браслет: одиннадцать пятнадцать — Жанна придёт через сорок пять минут. Как же долго ждать. Прасковья огляделась в поисках стула, но глаза уловили книжицу альбомного формата. У Прасковьи перехватило дыхание. Она не помнила, чтобы вытаскивала альбом в прошлый раз. Неужели кто-то из пришедших тогда рассматривал её детский альбом?

Рука непроизвольно потянулась к книжице, смахнула пыль, наложив её новым слоем на другие поверхности. Прасковья открыла страницу и всхлипнула.

Уже не молодая мама держала Прасковью крепко и нежно, смотря при этом на дочь так, словно та была драгоценным, редким камнем, божеством, сокровищем. Их бережно обнимал уже стареющий папа, лучащийся такой радостью и воодушевлением, что непроизвольно тоже хотелось улыбаться от его яркости. Фотографировала их тогда крёстная Прасковьи, с которой ещё в школьное время перестали общаться: то ли она далеко жила, то ли у них с родителями случилась склока — Прасковья не знала.

Прасковья пролистала дальше. Она росла. Родители старели. Но не теряли радости и семейной любви. Быть поздним ребёнком — тяжело. Время с родителями всегда летит быстрее. И неизвестно, когда оно закончится. Важно каждое мгновение. Жаль, понимаешь это поздно. Прасковья захлопнула альбом, двинув его в сторону, оставляя стёртую полоску пыли.

Она чихнула и глянула на фитнес-браслет: одиннадцать пятнадцать — Жана придёт через сорок пять минут. Прасковья недоумённо моргнула.

— Какое странное дэжавю, — Прасковья недоверчиво нахмурилась и полезла за телефоном в карман. Экран также показал одиннадцать пятнадцать. Что делать до двенадцати? Непонятно.

Она всё смотрела на телефон, который никак не переключал минуты, когда решила, что время можно скоротать за уборкой. Всё ж получше станет выглядеть дом, когда не будет утопать в толстом-толстом слое пыли.

Прасковья нашла веник возле печки, как обычно перевернутый вверх тормашками. Он был в паутине, но постучав им по печке, она избавилась от неё. Зато подняла тучу пыли. Снова чихнула.

— Нет, так дело не пойдёт, — пропыхтела Прасковья, сдерживая очередную порцию чиха. Она вытащила шарф и завязала его так, чтобы он плотно закрывал нос и рот. — Вот так получше будет.

Прасковья успела подмести первый этаж, когда поняла:

— А как она посмотрит территорию? И баню? И сарай? — Прасковья в ужасе раскрыла глаза, словно от этого зависела вся их сделка. — Там же всё занесено снегом. Расчистить что ли?

Она понимала, что глупо разговаривать самой с собой, но ничего не могла поделать: дома было слишком тихо, слишком глухо и тоскливо.

Поставив веник на место, Прасковья снова вышла на крыльцо, вспоминая, где бы могла прятаться лопата. Видимо в сарае. Отыскав в прихожей вешалку с ключами, схватила их все, положила в карман и потопала до сарая недалеко от дома.

С третьего раза Прасковья нашла нужный ключ. Открыла сарай. Под чуть заржавевшими инструментами нашла обветшалую лопату и вышла чистить тропки, чтобы можно было показать дом новому человеку, который возможно здесь и останется жить.

Прасковья запарились пока чистила снег, но расстёгиваться не спешила, боясь заболеть. Она пошла к сараю, чтобы поставить лопату на место.

— Здравствуйте, — за калиткой стояла высокая, крупная женщина и приветлива улыбалась. — Вы — Прасковья, верно?

— Здравствуйте, да, — Прасковья улыбнулась в ответ, узнавая женщину с фотографии профиля ВК «Жанна Некрасова». — Проходите, я тут немного решила прибраться, пока вас ждала, а то как-то неудобно показывать запустение.

— Ничего страшного, — Жанна осмотрела дом сверху до низу, повертела головой, оценивая территорию. — Сколько тут?

— Пятнадцать соток.

— Прилично, — кивнула Жанна, явно одобряя. — Вы писали, что есть баня?

— Да, она за домом. Идёмте покажу.

Прасковья обогнула дом по тропке, которую только что сама и создала.

— Вот она, сейчас открою.

Прасковья завозилась с ключами. Повезло, нужный нашёлся с первого раз. Прасковья раскрыла дверь в такое же пыльное помещение. Хоть оно и казалось более уютным, потому как мебели было по минимуму и самой нужной.

— Когда печь перекладывали? — деловито осведомилась Жанна. Прасковья одобрительно выгнула губы, понимая, что Жанна подготовилась.

— Летом одиннадцатого года, — Прасковья помнила, что тем летом после её стремительного похудения и последующей анорексии, они с мамой мотались по больницам, а папа места себе не находил от переживаний и пытался хоть чем-то занять руки, чтобы не перейти к алкоголю.

Жанна качнула головой — одобрила. Она зашла в предбанник, обвела его взглядом. Зашла в саму баню, оглядела печь, постучала по прочному полу.

— Пойдёмте покажу вам дом, — Прасковья видела, что Жанне нравилась придомовая территория, что баню она одобрила. Теперь осталось показать сам дом, а дальше пусть решает. Может позже ещё раз захочет глянуть, с мужем. — Только там очень пыльно, так что, лучше прикрыть шарфом лицо.

Прасковья снова закрыла лицо, превратившись в восточную женщину, Жанна последовала её примеру.

Хоть пыль с пола не смелась полностью, но на первом этаже чуть посвежело.

— А как отапливается второй этаж? — Жанна восхищенно осматривала крутую лестницу, по которой Прасковье раньше не разрешалось бегать, только медленный и вдумчивый спуск или подъём.

— Папа от печи сделал отапливаемую систему с трубами и батареями. То есть паровое отопление. На втором этаже есть батареи. Конечно, всё тепло держится на печи, поэтому за ней надо приглядывать.

— Да уж, но тут проблем не будет, — Жанна кивнула. — У меня муж умеет класть печи.

— Удобно, — улыбнулась Прасковья.

Жанна прошлась по первому этажу, попыталась выглянуть в окна, чтобы оценить куда они выходят. Осталась довольной. Попросилась подняться на второй этаж. Походила, поскрипела там. Прасковья следовала за ней по пятам, старалась отрешиться от своего видения и представить, как дом выглядит чужим взглядом. Но у неё ничего не получалось.

На втором этаже была комната Прасковьи, в которой была её девчачья кровать с насыщенным фиолетовым покрывалом, на стенах ещё висели постеры, которые были прилеплены туда в школьное время: Бритни Спирс, Леголас из «Властелина колец», Эванесенс и другие кумиры детства. Да, вкусы неоднозначные, но Прасковья улыбнулась от приятных воспоминаний, как она просила маму повесить картинки, и как мама ответила, что это её комната, и она может делать всё, что хочет.

Напротив комнаты Прасковьи была огромная гардеробная, которая почти всегда исполняла роль кладовой. Там была и старая одежда, и банки-закрутки, которые маме было лень убирать под пол, и папины инструменты, которые ему было жалко держать в сарае.

Жанна молча, но восторженно осматривала дом

— Его кто-то ещё смотрел? — Жанна волновалась, щёки её раскраснелись, а блестящие глаза выдавали ранее увлечение домом, который не был ещё её.

— Нет, — усмехнулась Прасковья. — Вы первая. Вообще я не собиралась его продавать, но потом подумала... Дом больше никому не понадобится. Отсюда чаще уезжают, чем приезжают.

Жанна понимающе кивнула и стала спускаться на первый этаж.

— Мне очень понравился дом, — Жанна не успела сделать серьёзное выражение лица, и Прасковья успела заметить у неё блаженную улыбку. Поняла, что «очень понравился» — это мягко сказано. — Но я должна поговорить с мужем. И глянуть ещё варианты. Если они конечно будут.

*

Только Жанна ступила за калитку, как Прасковья глянула на часы. Час двадцать. Неужели уже столько времени? И когда оно успело пройти? Прасковья забежала в дом, схватила сумку. Выбежала на улицу, собираясь закрыть дверь, но заметила, что сарай открыт, а в кармане звенят ключи, которые она забыла повесить обратно.

Прасковья бросилась к сараю. Закрыла его. Решила проверить и баню — закрыта.

Она забежала в коридор, повесила ключи на место. Закрыла дверь, спрятав ключи от дома в сумку. Выскочила за калитку. Закрыла и её. Но когда развернулась, чтобы припуститься до автостанции, чтобы успеть на автобус на час пятьдесят, воскликнула от потрясения: перед ней стояла та самая бабушка из тридцать шестого дома.

Она была укутана в платки и шубу навыверт, на ногах у неё красовались расписные, узорчатые валенки. Прасковья и не узнала бы её, если бы не глаза, такие же пронзительные и злющие. Прасковья отступила и уткнулась в забор.

— Смотрела за домом, чтоб не растащили, — внятно прошамкала бабушка.

— С-спасибо, — промямлила Прасковья, не понимая за что такая честь. — У меня нет сейчас налички, я потом вам принесу. Спасибо.

Прасковья попыталась обогнуть бабушку, но мешали сугробы.

Вдруг бабушкин взгляд стал чуть мутным, словно она что-то вспоминала. Интересно, сколько ей лет? И как так получилось, что эта бабулька жива, а родители, которые явно моложе неё — мертвы? Прасковья сама себя одёрнула от таких мыслей: жива, значит так надо, значит позволяет здоровье.

— Ты вернулась, Галя? — вдруг чётко спросила бабушка.

Прасковья снова отпрянула к забору и вцепилась в него, боясь скатится на укрытую свеженьким, белым снегом землю.

— Нет, — шёпотом ответила Прасковья, — нет здесь Гали. И больше не будет.

Взгляд бабушки снова сфокусировался на Прасковье, зло проскочил по ней. Бабушка развернулась и пошаркала до своего дома.

У Прасковьи не сразу получилось отлипнуть от забора, который так заботливо её поддерживал. Но как только она смогла ступить от калитки, то быстрым шагом пошла подальше от дома, да и от соседки заодно. Надо же. Перепутала с мамой. Прасковье было лестно, что она похожа на маму, но и больно, потому что той уже не было.

*

Прасковья прибежала на автостанцию, когда на часах было сорок пять минут. Влетела в здание запыхавшаяся и взмыленная, и только когда подлетела к кассе, встретив вопрошающий взгляд кассирши, поняла, что каким-то образом опоздала, потому как в помещении было тихо и безлюдно.

— Автобус до Смоленска, — пропыхтела Прасковья.

— Уже уехал, — кассирша, складывая монетки в стопочки, отрицательно помотала головой.

— Но ещё же без пятнадцати, — в отчаянии прохрипела Прасковья, ещё не отдышавшись.

— Верно, — кивнула кассирша. — Без пятнадцати три. Автобус уехал почти час назад.

— Как? — беззвучно выдохнула Прасковья, снова доставая спасительный телефон, который показывал два сорок шесть. Да что ж это такое? Куда сегодня девается время?

Прасковья зло запихала телефон обратно в сумку, словно это он был виноват во всех её бедах.

— Больше автобусов сегодня до Смоленска не будет?

— Нет.

— Хорошо, спасибо.

Прасковья понимала, что это не вина кассирши. Спорить и ругаться было бессмысленно.

Она опустилась в зале на сиденье, словно вот-вот должен был приехать другой автобус, чтобы увезти её к семье. Что ж, теперь она одна. И что делать было непонятно. Видимо, придётся сегодня ночевать в родительском доме. В холоде. В пыли. В воспоминаниях. Прасковья передёрнулась, представляя эту гремучую смесь.

Внезапно она встрепенулась, вспоминая какое сегодня число. Вспоминая, что недели две назад ей писала Филатова Олеся, рассказывая про юбилей выпуска. Говорила что-то про вечер встречи выпускников. Получается, это будет сегодня. Прасковья невесело усмехнулась: какое необычное совпадение, если бы не её невнимательность со временем, никогда бы не поверила, что это случайность.

Прасковья подумала, что ничего страшного не случится из того, если она сходит на вечер встречи. Тем более можно будет попроситься к Олеси переночевать: до такой степени не хотелось снова идти в пустой дом. Было страшно оставаться там одной.

Чуть более воодушевлённая, Прасковья отправилась в столовую перекусить.

19 Шишов Андрей

Шишов Андрей вышел из аэропорта, где просидел последний час. Он устал ждать. Давно не находился так долго в бездействии, а здесь пришлось целый час сидеть в здании и ждать, когда приедет автобус, который довезёт его прямо до Посёлка.

Договариваясь с отцом о поездке домой, Андрей узнал, что недавно в Посёлке открылась небольшая фирма с несколькими автобусами, которые возят пассажиров прям из Москвы до Посёлка. И обратно. Это было удобно.

Многие сейчас мотались в Москву. Некоторые зарабатывали. Другие учились. Третьи пытались там обосноваться, хоть у них и ничего не выходило, и тогда они возвращались обратно с похудевшими сумками и обвислыми от переживаний щеками.

Отец сказал Андрею, что автобус будет проезжать через Шереметьево в одиннадцать вечера. Надо будет ждать его возле терминала D, и Андрея там заберут.

Чуть позже одиннадцати он заметил маленький, на двадцать три места автобус, на котором ему и предстояло ехать до Посёлка. Андрей лишь успел понадеяться, что не замёрзнет по пути, как его уже впустили в надышанный, тёплый салон.

Андрей ехал целую ночь. Устал. Плохо спал. Признался себе, что самолёты ему нравятся больше, чем автобусы. А вот с поездами Андрей уже давно не связывался.

Ближе к утру, после того, как автобус успел заехать в Домодедово; постоять возле какой-то забегаловки, чтобы пассажиры сходили в туалет и — к неявному неудовольствию Андрея — накупили себе чипсов и газировки; заехать в Десногорск, завезти туда пассажиров; остановиться в Рославле, передать посылку, за которой гоповатый мужик на девятке опоздал; и наконец снова отправиться в дорогу, Андрей чувствовал себя выжатым и осоловелым.

На часах было почти семь утра. В общей сложности Андрей находился в дороге около двенадцати часов. Но ему казалось, что он потерял сутки, настолько вымотанным, грязными и опухшим он себя чувствовал. В дороге его даже не спасали загруженные на телефон подкасты. Да power bank разрядился то ли от холода, то ли Андрей забыл его зарядить перед отъездом. И теперь iPhone потихоньку плакал, что ему нужна подзарядка.

Андрей хотел было написать отцу, но понял, что если телефон разрядится, то он не будет уверен, прочитал ли тот сообщение и встретит ли его. Конечно идти от автостанции, куда доедет автобус, до дома было минут десять, но по утреннему холоду, в полусознательном состоянии хотелось бы проделать этот путь быстрее и комфортней.

Отец поднял трубку после второго гудка.

— Пап, телефон разряжается. Мы только что выехали из Рославля. Через полчаса наверно буду в Посёлке. Встретишь?

— Ох, чего так долго? Мы уже заждались тебя. Боялись, случилось чего.

— Да не, всё норм. Просто долго ехали. Да и останавливались часто.

— Ну хорошо. Встречу тебя обязат...

Телефон в последний раз пискнул и отключился. Андрей злобно чертыхнулся себе под нос и откинулся на спинку кресла. Голова гудела неимоверно. Он и забыл, как это тяжело — ездить домой.

Андрей не заметил, как заснул. Его разбудил зашедший в салон отец. Благо Андрея никуда не увезли. Хотя и могли.

Дом детства встретил Андрея своей оживленностью и теплотой. Андрей и забыл насколько тёплыми и родными могут выглядеть дома из дерева.

По всем комнатам гуляла суматоха, хотя на часах было рано, а на улице ещё стояла зимняя темень. Но это не помешало домашним уже проснуться и подготавливаться к празднеству.

— Что это ты, именинница, с утра пораньше готовишь? — Андрей уже давно стал обращаться на «ты» к своей мачехе. Хоть она ему сразу и не нравилась, но со временем Андрей должен был признать, что она достойна быть счастливой. Не сварлива, не бубнит, не ругается. Тихая, немного гордая, лёгкая в общении.

— Ой, Энди приехал, — выглянула Дарья из кухни и хитро прищурилась, зная, что Андрею не нравится это прозвище, которое она ему приписала после того, как он уехал жить заграницу.

Дарья летучей походкой подошла к Андрею и чмокнула его в щёку. Поверх домашнего спортивного костюма у неё был одет фартук, руки в муке, и пахло от неё лимоном и ванилью.

— А кто ж будет готовить для гостей, если не я? — счастливо спросила Дарья.

— Почему решила сама готовить, а не заказала еду?

— Да ты что, — ужаснулась Дарья, хлопнув руками, отчего мука стала плавно опускаться на пол. — Придут хорошие люди. Мне что, травить их покупной едой? Лучше я своей стряпней их травлену.

Дарья захихикала, словно маленькая девочка затевающая пакость, и вернулась на кухню, где продолжила готовить под аккомпанемент работающего телевизора.

На втором этаже послышался быстрый топот. На лестнице показалось маленькое, раскрасневшееся, счастливое лицо младшего брата Андрея — Костика.

— Андрей приехал, — завопил Костя. С кухни послышалось резкое «ш-ш-ш», на что Костя перестал кричать, но топать не закончил.

Костя скатился с лестницы так неосторожно и быстро, что Андрей испугался, что он расшибётся. Но обошлось. Костя, худенький, низенький, ему сложно было дать десять лет, но Андрей знал, что тот позже вытянется, станет плотнее, мощнее. Андрей тоже был до восьмого класса хлипким и мелким, но увлёкшись спортом подтянулся, подрос не только в физическом плане, но и в своих глазах.

Костя ещё обнимал брата, когда зашёл отец. Он был весь холодный с улицы и счастливый. Андрей подозревал, что отец доволен собранной вместе семьёй. Андрей приезжал последний раз четыре года назад. Как раз на прошлый «недоюбилей» отца. Конечно, всё это время они общались по телефону, по скайпу, по телеграму. Но ведь это не то же самое, что реальная встреча.

Отец подошёл к обнимающимся сыновьям и обнял всех сверху, словно закрывая их от внешних невзгод. Андрей заметил, что Дарья стоит в проёме кухни и умильно смотрит на эту картину. Но позвать он её не успел, Костик не выдержал гнёт объятий, начал стряхивать руки и Андрея, и отца.

— Такие вы смешные, — засмеялась Дарья и опять вернулась к готовке.

— Пойду наверх. Ничего если я посплю? — Андрей схватил свою сумку, в которую постарался положить самое нужное для выходных дома, но всё равно вышло больше, чем нужно.

— Конечно ничего, — встрепенулся отец. — Иди, мы как раз в комнате навели порядок.

Костя уже убежал в зал смотреть мультики. Отец пошёл сказать ему, чтобы вёл себя потише.

Наверху было душно и теплее, чем внизу. Комната, которая раньше принадлежала только Андрею превратилась в гостевую комнатку, в которой так же держали остальные вещи, такие как раскладушка, дополнительные спальные принадлежности, раскладывающийся стол-тумбочка, который спускали пару раз в несколько лет на празднества, когда приходило огромное количество людей. Именно эти люди спали на дополнительных спальных местах, потому как дойти до дома иногда были не в состоянии.

Постельное было чистое, хрустящее и пахло так свежо, словно его сушили прямо на морозной улице. Андрей в одних трусах завалился под пуховое одеяло, которое ему, скорей всего, своевременно постелила Дарья.

Андрею снилась школа. Конец десятого класса, когда его первая и единственная любовь Ника выпускалась. Именно тогда он почувствовал, что теряет её. Она была такая счастливая и независимая на своём выпускном. Её даже не смущало то, что она пригласила на праздник Андрея, но всё равно при этом танцевала с одноклассниками, объясняя это тем, что их она не скоро встретит, а вот с Андреем ей ещё предстоит вместе жить. Быть.

Это объяснение ему нравилось. На очередной танец он отпускал Нику с другими, некоторые из которых слишком увлекались и стремились схватить её за задницу, на что она строго, но вместе с тем игриво шлёпала их по рукам, но всё равно продолжала танцевать.

Андрей проснулся в поту, в комнате было жарче, чем когда он засыпал. Но вспотел он от того, что во сне она снова его бросила. Как и тогда. Спустя больше полугода после своего школьного выпускного. Просто сказала, что отношения на расстоянии ей не нравятся. Сказала, что когда Андрей поступит в город и будет ближе, тогда они попробуют снова быть вместе, но сейчас это пытка.

Он тогда не понял: это она от него избавилась, найдя какую-то нелепую причину, или действительно так думала?

Внизу слышались голоса и приглушённая зажигательная музыка. Видимо, гости уже начали подтягиваться. Андрей вытащил из-под подушки телефон и глянул на время: три часа дня. И как он умудрился столько проспать?

На первом этаже смеялись. Музыка заглушала телевизор, на котором Костя до сих пор смотрел мультики. Андрей проскочил мимо комнаты, чтобы скрыться в ванной, которую отец построил после того, как в доме появилась Дарья. И забеременела.

Приведя себя в порядок, Андрей вышел к гостям.

— О-о, — протянул какой-то мужчина, которого Андрей с первого взгляда не узнал. — Это кого к нам заграничным ветром нанесло.

Денис, лучший друг отца, потолстел. Отрастил пивное брюшко и усы, которые ему совершенно не шли. Тем более с лысеющей башкой, которая хоть и немного, но уже отражала верхний свет.

Первое время. Ещё давно. Денис одновременно с отцом ухаживал за Дарьей. Но она в итоге выбрала отца, потому как посчитала, что Денис, слишком ненадёжен. И оказалась права. Он был женат в третий раз за десять лет.

— Иди к нам. Расскажи про свою Чехию. Что там интересного?

Андрей видел, что Денис уже пьян, но пока тем опьянением, когда всё весело и все свои в доску.

— Дэн, отстань от него. Мальчик устал в дороге, — отец ободряюще улыбнулся Андрею. — Вон, ещё не пришёл в себя.

— Говорить не мешки ворочать, — грубо оборвал его Денис и заплывшими глазками посмотрел на Андрея, который сел с краю, чтобы если что ретироваться хоть куда-нибудь. — Ну. Рассказывай.

— Да ничего там нет интересного. Всё такое же, как и здесь. Только чище. И люди проще, добрее.

Андрей нарочно метнул камень в огород Дениса, который часто совал нос не в свои дела. Но тот его словно не заметил.

— А бабы, бабы как? — с каким-то отвратительным, отталкивающем вожделением спросил Денис и весь подался вперёд, чтобы услышать, впитать в себя.

— Что? — опешил Андрей.

— Баба у тебя есть? — отчего-то переиначил вопрос Денис.

— Есть девушка, — Андрей сделал акцент на втором слове, потому что называть девушек «бабами» ему категорически не нравилось.

— И как она, горяча?

— Фу-у, — протянула Дарья, которая только пришла из кухни. — Отвратительные ты задаешь вопросы. Как тебе не стыдно?

— А чего стыдиться, — развязно ответил Денис и опять откинулся на диван, отчего его туша неприятно заколыхалась. Отец покосился на сползшее диванное покрывало. — Просто я жду, когда Андрей пригласит меня на свадьбу, чтобы я оценил чешек по достоинству.

Денис разразился мерзким масляным смехом, побулькивая при этом. Андрей скривился: начинается.

— У тебя вообще-то жена дома с маленьким ребёнком сидит, — глухо отозвался отец, которому, видимо, так же стало не по себе от замечания Дениса.

— Вот пусть там и сидит, — осклабившись ответил он. — А я на свадьбу к сынку сгоняю.

— Во-первых, я тебе не сын, — резко ответил Андрей, опередив отца, который собирался утихомирить Дениса. — А во-вторых, никто ни про какую свадьбу не говорил.

Вокруг накалилось напряжение. Все напряглись и только Костя как ни в чём не бывало сидел перед телевизором.

— Если же баба есть, — по-глупому непонимающе ответил Денис. — То почему бы не жениться?

— Потому, — отчеканил Андрей, — что я не хочу жениться десять раз за год, чтобы наплодить детей направо и налево.

Денис мигнул глазами, икнул, но промолчал.

Дарья неслышно вышла из комнаты, наверно, принести ещё блюд. Стол был полон, но она всё подносила и подносила еду. Видимо будет немало гостей нынче.

Андрей решил, что лучше он пока тоже выйдет. Хотя бы ненадолго.

— Много людей придёт?

— Человек пятнадцать, — пожала плечами Дарья, размешивая крабовый салат.

— Ого, — присвистнул Андрей. — Думаешь, влезут?

— Куда они денутся, — улыбнулась она.

— Во сколько сбор?

— В четыре, — Дарья бросила взгляд на будильничек, стоящий на холодильнике. — Вот уже должны, кстати, начать подходить.

Андрей, постукивая пальцами по косяку, спросил:

— А этот чего раньше припёрся?

Дарья тяжело вздохнула и, перестав перемешивать салат, посмотрела на Андрея.

— Сказал, что дома шумно. Что ему мешают отдыхать в заслуженный выходной. Поэтому пришёл к нам пораньше. И уже был навеселе.

— И теперь шумно у нас, — хмыкнул Андрей.

— Да уж, — печально улыбнулась Дарья. — На то и праздничный день, чтобы было шумно.

Через пару минут стали приходить гости. Большинство были возраста отца, но были и относительно молодые, те, кто учился с Дарьей.

Как и сказала именинница, пришло ещё четырнадцать человек. Это большая орава кое-как уместилась на стульях, креслах и диванах. Андрей понял, что в комнате находится девятнадцать человек. И если сначала эта мысль его никак не впечатлила: бывало и больше, — то потом его осенило. Девятнадцать человек было в его классе. И Андрей был девятнадцатым, последнем в списке. Интересное совпадение. Но как только Андрей подумал по этому поводу, как на него обрушился шквал вопросов.

После первых тостов внимание переключилось с Дарьи на «иноземного гостя», которого спрашивали обо всём: о жизни, о зарплате, о людях, о любви, о возможностях. Да, Андрей был самым молодым (ну кроме Костика), но он чувствовал себя ещё меньше, словно опять перенесся в последние классы, где его спрашивали о том, кем он станет, что будет делать и куда собрался поступать.

Вдруг Андрей услышал в каком-то из разговоров фразы «вечер встречи выпускников», «десять лет» и «надо сходить». Андрей встрепенулся. Когда же будет это событие? Может он ещё успеет? Ведь он здесь на неделю. Получилось выпросить себе отпуск.

Андрей повертел головой, осматривая гостей и нашёл говорящих: это были подруги Дарьи. Андрей их знал, но не помнил, как зовут.

— Извините, — встрял Андрей, подсев к ним поближе. — Услышал, что вы упомянули вечер встречи выпускников. Когда, говорите, он будет?

— Мы не говорили про вечер встречи выпускников, — одна из дам непонимающе улыбнулась, другая кивнула.

Андрей недоумённо поморгал: как так, он же отчётливо слышал про десять лет и про вечер.

— Оу, простите, — Андрей быстренько стал отсиживаться от женщин, представляя, как выглядит со стороны.

— Андрей, — окликнула его вторая женщина. — Обычно вечер встречи выпускников в первую субботу февраля. И это как раз сегодня.

— Спасибо, — улыбнулся Андрей дамам и наконец отсел от них.

Женщины тихонько и высоко захихикали, словновскипающий чайник. Но Андрей их уже не слушал. Все его мысли занял вечервстречи выпускников и проснувшееся отчаянное желание увидеть одноклассников, скоторыми он не виделся вот уже десять лет.