Глава 3
Я никогда не забуду этот день. День, когда мое сердце треснуло, как тонкое стекло, разлетаясь на невидимые, острые осколки, что до сих пор сидят во мне. День, когда все, о чем я мечтал, чего так жадно ждал, во что, как дурак, верил — обратилось в прах, развеялось, словно пепел от сгоревших надежд.
Я стоял в пустынном холле поместья, слушая, как гулко отдаётся в груди собственное сердцебиение. Казалось, даже воздух в этом доме знал, что сегодня должно было измениться всё. Сегодня я намеревался встать перед советом и впервые сказать вслух то, что вынашивал годами.
— Марио, — позвал я, и голос предательски дрогнул. Я тут же сжал челюсть, заставляя себя быть холодным. — Посмотри, чем занят мой брат.
Это был приказ, но внутри я кричал. Потому что знал — если он опять прячется, если опять отстранён, это будет ещё одним гвоздём в крышку моих надежд. Я не позволю ему быть тенью. Не позволю этому чертову дому похоронить его, как когда-то едва не похоронили меня.
Марио похлопал меня по плечу, молча, коротко — так, будто понимал, что на самом деле я прошу не просто проследить. Я прошу его напомнить мне, что Домиано ещё здесь, что он мой брат, и я не один.
Он скрылся из виду, а я остался один посреди гулкой тишины.
Сжал кулаки. Грудь ныла от странного чувства — будто в ней мешали лед и огонь. Я знал, что сегодня должен состояться совет синдиката, и на этот раз за столом соберутся не просто купцы смерти и теневые короли. Пятнадцать представителей мафиозных организаций, пятнадцать пар глаз, в которых я видел либо зависть, либо желание воткнуть нож в спину.
Но я должен там быть. Я — наследник этой чертовой империи Риччи. Я обязан занять своё место, держать голову высоко и смотреть на них сверху, даже если внутри у меня выжженная пустошь.
Сегодня на заседании я хотел поднять тему о Домиано.
Сегодня я собирался сделать то, что должен был сделать наш отец — признать, что у меня есть брат. Что кровь Риччи течёт и в его жилах, что он не бастард, не изгой, не забытая пешка. Ему уже двенадцать. Он такой же, как я. Такой же наследник.
Я закрываю глаза, чувствуя, как горло сжимает от невысказанных слов. Мне так хотелось сказать ему это сам. Положить руку на плечо и сказать, что отныне мы будем стоять рядом.
Что я не позволю никому унижать его, не позволю миру забыть его имя.
Что бы ни случилось, мы — братья. Мы — кровь одной империи.
Но внутри было слишком много боли. Слишком много несказанного, слишком много пустоты между нами. И я боялся, что, может быть, я уже опоздал.
Сегодня я хотел доказать всем, что он — не тень, не обуза. Он — Риччи. Такой же, как и я.
Открыв глаза, я встретил отражение в старом зеркале. Взгляд был тяжёлым, уставшим, полным чего-то, чего я сам не мог назвать.
Страх? Гнев? Одиночество?
Всё сразу.
Я провёл пальцами по губам, заставляя себя улыбнуться, хоть уголки рта так и не дрогнули.
Сегодня всё должно измениться. Или сломаться окончательно.
Марио всё ещё не пришёл.
Минуты тянулись, как вязкая, тёмная патока, в которой я застревал всё глубже. Это было странно. Он никогда не подводил меня. Не заставлял ждать. Никогда.
И в этой затянувшейся тишине я вдруг ощутил, как по спине прокатилась мерзкая, холодная дрожь. Что-то было не так. Всё нутро начинало сжиматься, будто предчувствуя удар, от которого уже не отмахнёшься.
Я решил пойти за ним.
Словно сам Бог шептал мне, что мои опасения не напрасны, но я всё равно пытался упрямо гнать прочь эти мысли. Я шёл по пустым коридорам, которые в этот день казались особенно длинными, особенно пустыми, словно дом сам от меня чего-то скрывал.
Каждый шаг давался тяжелее предыдущего.
Будто ноги налились свинцом, а воздух стал густым, и им невозможно было дышать.
Вот она.
Дверь его комнаты.
Ничем не примечательная в любой другой день, а сейчас — смотрела на меня с каким-то ледяным презрением, как немой свидетель того, чего я боялся больше всего на свете.
Останавливаюсь, и в груди словно замерло сердце.Горло пересохло. Пальцы дрожали.
Я не боялся увидеть кровь, не боялся смерти.
Я боялся того чувства, что разорвёт меня изнутри, как только я увижу то, что там.
Сжав губы, сомкнул веки.
Давясь воздухом, сделал глубокий вдох, словно перед погружением в ледяную воду.
Рука легла на холодную ручку, и я потянул дверь на себя.
Она податливо отворилась — так легко, так бесшумно, будто сама хотела открыть мне свою мерзкую тайну.
Первое, что я увидел — это его глаза.
Марио смотрел прямо на меня.
Но в его взгляде уже не было жизни. Лишь тусклая, затухающая тень человека, который был мне другом. Который всегда стоял за моей спиной.
Я словно окаменел.
А его шея...
Разрубленная. Глубокий, рваный порез. Кровь натекла на пол, как расползшееся красное пятно, похожее на чернильную кляксу.
Я сглотнул. Сердце ударило раз, другой... и застыло.
Медленно сделал шаг вперёд.
Зашевелился густой, приторный запах железа и чего-то тягучего, мерзкого.
Внутри меня всё кричало — не подходи, не смотри, не трогай, но я не мог. Не имел права.
Делаю шаг ближе.
Что-то блеснуло у него в разорванной шее.
Я нахмурился.
Осторожно, почти машинально, протянул руку и достал это.
Это был резец. Серебряный. Тот самый, что я когда-то подарил ему, когда он, совсем пацаном, потерял свой коренной зуб, выбив его на спор. Мы тогда смеялись до боли в животе.
Теперь этот резец был в его горле. Как издевка. Как последний плевок в мою душу.
Сердце сжалось.
Я не помню, как мои пальцы сжались в кулак. Как лицо исказила такая ярость, что в голове осталась только одна мысль — убить. Найти и убить.
И в этот момент я поднял глаза — и встретился взглядом с Винчессо.
Уродливое, довольное лицо.
Он стоял там, чуть в стороне, как будто ждал этого момента.
Глаза его скользнули по моей руке, сжимающей резец, и он усмехнулся.
Так, как может усмехаться только тот, кто знает, что только что лишил тебя части души.
— Где он? — вырвалось из меня хриплым рычанием, сквозь стиснутые зубы, с такой яростью, что горло саднило от напряжения.
Каждое слово будто рвалось из глубины груди, пропитанное ненавистью, болью, кровью.
Винчессо стоял там, словно всё это было частью его мерзкой игры. Уголки его рта скривились в довольной ухмылке, от которой я внутренне взвыл, словно зверь, запертый в клетке.
— Не волнуйся, Лаки, — процедил он, медленно, с ядом в голосе. — Он очень скоро придет и за тобой.
Всё во мне взорвалось. Я сорвался с места так быстро, что он и глазом моргнуть не успел. В следующую секунду моя рука вцепилась в его горло, припечатывая его к стене с такой силой, что воздух со свистом вырвался из его лёгких.
— Как ты посмел?! — хрипел я, глядя в его выцветшие, змеиные глаза. — Что ты сделал, ублюдок?! Что ты наговорил ему?
Винчессо закашлялся, но всё равно ухмылялся. Он будто наслаждался этим моментом, зная, что каждое его слово впивается мне в мозг осколками.
— Я лишь сказал ему правду! Домиано больше не твой брат, смирись с этим. — Его голос был мерзко спокойным. — Я сделал достаточно, чтобы он наконец-то понял: тебя нужно ликвидировать.
По моему телу прошёл жар.
Пробежал такой злой, горячий прилив, что казалось — если я не убью его прямо сейчас, я просто сгорю заживо в собственной ярости.
Лицо его покраснело под моими пальцами. Он дёрнулся, но я только сильнее вдавил его в стену, глядя так, будто мог прожечь его насквозь.
— Винчессо... — я склонился ближе, стальным, хриплым, почти беззвучным голосом, — Ты, кажется, забыл, что я не простой мальчишка.
Я чувствовал, как мышцы натянуты до предела. Как бешено стучит сердце. Как глухая боль от потери друга и предательства брата впивается в меня иглами.
— Клянусь душой своего брата... — леденяще прошипел я ему в самое ухо, — Однажды я убью тебя. Ты даже не поймёшь, откуда прилетит. Не увидишь. Не успеешь вздохнуть.
На миг, всего на долю секунды, в его глазах мелькнул страх. Настоящий, липкий, животный.
Я это видел. Я это запомнил.
Но он тут же спрятал его, сделав вид, будто всё ещё держит ситуацию в руках.
— Твои дни сочтены, племянник, — выдавил он с кривой ухмылкой. — Не трать клятвы понапрасну. Домиано уже стал огнём. Все пожирающим огнем. От него никто не спасётся. Ни ты. Ни этот дом. Ни всё, что ты так пытаешься удержать.
И в этот момент мне показалось — он верит в это.
Он действительно верит, что уже отравил моего брата до конца. Что тот теперь станет его оружием. Его огнём. Его проклятием для меня.
А я... я словно услышал, как внутри меня хрустнула последняя нитка, державшая остатки прежней веры.
— Запомни, дядя. Последнее, что ты увидишь перед смертью — мое лицо. Я – Лаки Андреа Риччи, сдержу свое слово чего бы мне это не стоило.
Я медленно ослабил хватку. Пусть живёт пока.
Пусть чувствует дыхание смерти за спиной.
Пусть знает, что каждую секунду я рядом.
Я дождусь своего часа.
Потому что никто не смеет манипулировать мной и моим братом.
Он отвёл взгляд.
В сегодняшней битве — я победитель.
***
Я стоял перед дверью совета, словно перед чертовыми вратами ада.
За ними — десятки людей, тех, кого я с детства знал по именам и лицам. Людей, что за одним столом решают судьбы городов, семейств, и судеб.
А у меня за спиной — мёртвый друг, и преданный брат, что остался там, где я уже не мог его достать.
Я вдохнул. Раз. Два. Ничего не помогало.
Грудь всё ещё жгло от гнева, внутри билось нечто дикое, требующее крови.
А мысли... мысли были о том, что я вот-вот потеряю всё.
Тяжёлые двери распахнулись, и в зал тут же устремились взгляды.
Один за другим они поднимались из-за массивного дубового стола, укутанного в сизый дым сигар и запах дорогого коньяка.
Пять... десять... пятнадцать... все.
Все эти старые волки, ублюдки и псы, что веками грызли друг другу глотки за место у главенства.
А сегодня — они стояли ради меня.
— Андреа Риччи, — кивали мне.
— Лаки, ты становишься всё сильнее, парень.
— Такого наследника Риччи не было со времён старого Вито.
Кто-то пожал мою руку. Кто-то кивнул.
Кто-то просто смотрел, словно оценивая: много ли ещё в тебе человеческого.
А я... я видел их всех будто сквозь мутную плёнку.
Голоса звучали приглушённо, как под водой.
Лица расплывались.
Я замечал, как блестит ножка бокала у капо Лоренцо.
Как нервно постукивает пальцами по столу Альберти.
Как чёрное кольцо на руке старика Тода отражает свет люстры.
Отец сидел во главе стола. Вигьено Риччи.
Молча, величественно, с этим вечным хищным прищуром. Он был словно скала. Ничто не могло его сдвинуть.
Я сел напротив. Принял позу, как учили.
Спина ровно. Взгляд твёрдо. Ладони на столе.
Но внутри всё было чёрным хаосом.
Начался разговор. Про порты. Про перемирие с Пескаторе.Про новые отчисления с рудников.
Я слышал каждое слово. И ни одного не запомнил.
Пока кто-то говорил о расширении поставок, я вспоминал, как Марио таскал меня на рыбалку, когда мне было семь.
Пока доны обсуждали договор с новой семьёй из Флоренции — я видел, как кровь на его горле свернулась коричневыми сгустками.
Пока отец рассказывал, как мы возьмём под контроль часть южного побережья, я снова и снова видел резец.
Мой подарок. В его глотке.
И вдруг...
Дверь в зал распахнулась с грохотом.
Порывом холодного воздуха. Послышались многочисленные топоты, заполняющие помещение.
В зале повисла тишина.Даже отец приподнял бровь. Все повернулись.
Все, кроме меня.
Потому что знал. Каждой клеткой чувствовал, кто стоит там.
Этот воздух... этот липкий, затхлый запах чужой воли.
Домиано.
Мой брат. Мой ребёнок. Моя проклятая слабость.
Двенадцать лет. А шёл, будто он тут хозяин. Высокий. Глаза — как две чёрные ямы. Без дна. Без жизни.
С этой мерзкой, хищной улыбкой, которую я видел у псов перед тем, как они вцепляются в глотку.
Я повернул голову и оглядел дюжину солдат, которые ждали одного слова маленького Домиано.
Мои брови нахмурились в немом вопросе. Как же он посмел явиться на совет синдиката, если ему запрещено?
Каждый, даже мой отец, задержал дыхание.
Всё затихло, как перед выстрелом.
Он шёл ко мне, и с каждым шагом земля будто под ногами трескалась, а мое лицо становилось все чернее от ярости.
— Лаки...
Его голос. Младший брат, мой чёртов маленький волчонок, произнёс моё имя, будто насмешку.
— Я вызываю тебя на бой. Сегодня только один из нас станет единственным наследником империи Риччи,— его взгляд переместился на отца.
Шакалы за столом зашевелились. В глазах у Лоренцо — блеск. У старого Альберти — ухмылка.
А отец...
Отец сидел спокойно. Ничего. Ни малейшего движения. Только стальной, тяжёлый взгляд, в котором не было ни гордости, ни сожаления. Видимо, он думал, что я уничтожу Домиано даже не стараясь.
А я... Я замер.
Брат подошёл ближе.
Я видел, как под светом люстры блестят капли пота на его висках. Как на губах играют тени.
— Ты слаб, Лаки. — сказал он. — Жалкий ублюдок, что прячется за чужими спинами. Какого сейчас тебе, когда я встал с колен и поднял голову перед «Богом»?
Его слова пронзали, как ножи, каждый в сердце.
Я хотел вырвать их, но не мог.
Они въедались в кожу.
Я медленно встал со стула, который мерзко заскрипел. Ноги тяжелыми шагами привели меня к нему. Тело возвышалось, я смотрел на него сверху вниз, будто в данный момент я стал львом, который разочарованно смотрел на своего львенка.
Но в его взгляде я видел уже не ребёнка...
А зверя. Созданного из боли, предательства и ненависти.
— Что ты себе позволяешь, Домиано?,— прорезавший голос, который вырвался из моего рта словно был не мой,— Уходи отсюда, не делай того, о чем позже пожалеешь.
— Уже нет пути назад, старший Риччи. Сегодня на совете синдиката либо умрешь ты от моей руки, либо я — от твоей.
Я хотел сорваться. Разбить ему лицо. Вырвать язык.
Но вместо этого... стоял. Как мёртвый. Как камень.
Как человек, которого только что похоронили заживо. Как же я мог ударить того, кого выкормил своими руками? Кого вырастил, заботясь по ночам. Как мог убить того, чью душу обещал оберегать, как зеницу ока?
И в тот день я понял — он уже победил.
Потому что самые страшные удары — те, которые приходят от тех, кого ты любил.
Он поднял левую руку, сжав ее в кулак, будто пытался обмануть мой разум. Ведь мои глаза заметили как дернулась его правая рука, которой он в действительности хотел меня ударить. Если бы на его месте был кто-то другой, я сломал бы эту руку в считанные секунды, однако я лишь закрыл глаза, ожидая первого удара за столь долгие годы.
Правый кулак вонзился в мою скулу, а левый прямо в живот. Нет, было не так больно физически, как — морально.
Главы синдиката поднялись с мест, солдаты охнули, не веря, что мальчишка сумел обмануть мой зоркий глаз. Последовали удары пожестче. Он сбил меня с ног, продолжая избивать.
Удар прошелся по носу, который тут же хрустнул. Проскочила мысль о будущей горбинке, не свойственная семейству Риччи. Если, конечно, я останусь жив.
Кровь заливала глаза, обжигая веки.
Всё плыло, всё растворялось в багряной пелене.
Но я всё ещё чувствовал его. Каждое движение. Каждый тяжелый, захлёбывающийся вдох.
И вдруг — тишина.
Домиано застыл надо мной. Я слышал его неровное, горячее дыхание.
Чувствовал, как кровь с моих рассечённых губ капает на мрамор.
С трудом приоткрыв один глаз, я заметил, как что-то переменилось.
В его взгляде. В тех когда-то живых, чёрных, как безлунная ночь, глазах.
Он смотрел на меня...
И там впервые за всё это время что-то дрогнуло.
Мелькнула странная, хищная пустота, что-то почти... сломанное.
Будто в этой ярости он вдруг понял, что бил не призрак отца, не врага...
А того, кто был его единственным защитником. Кто любил его больше жизни.
И он отшатнулся. Резко. Будто касание к моей окровавленной плоти обожгло его.
Я видел это. Даже сквозь кровь. Сквозь пелену боли.
Он поднялся на ноги, тяжело дыша, весь залитый моей кровью.
Плечи ходили ходуном, пальцы дрожали.
Домиано обвел взглядом зал.
А там — тишина. Мёртвая, цепенеющая.
Пятнадцать глав семей. Старики в тёмных костюмах. Охрана. Слуги. И даже отец...
Все замерли.
Кто-то смотрел с ужасом. Кто-то — с торжеством. А кто-то... ждал.
И тогда Домиано заорал.
— Я следующий Дон Итальянской мафии. Больше нет претендентов на это место! Только я — Домиано Риччи! Либо вы склонитесь передо мной, либо же умрете вместе Вигьено, почувствуете кару, настигшую Лаки Андреа!
Каждое его слово резало меня хуже, чем его кулаки.
— Этот мертвец под ногами — больше никто!
Я пришёл, чтобы расширить территории своей семьи. Возвысить перед всем миром фамилию Риччи! Клянусь, я поставлю на колени тех, кто забыл, что такое страх перед нами!
Я видел, как кто-то из стариков кивнул.
Потом ещё один. И ещё.
Глаза одного из них — старого Бруно, который когда-то сажал меня на колени — смотрели теперь на меня с безразличием.
Как на падаль. Как на того, кого можно вычеркнуть.
Один за другим.
Все пятнадцать подняли ладони в знак согласия.
А мой отец... Мой грёбаный отец...Он отшатнулся.
Видел, как его лицо побелело, губы задрожали.Он не подошёл ко мне.
Не бросился к сыну, что истекал кровью на полу.Он побежал.
Как трус. Как крыса. Как проклятый старый демон, которого собственная кровь загнала в угол.
Я запомнил этот взгляд. Страх в глазах того, кто считал себя неприкосновенным.
А Домиано повернулся ко мне. И его лицо было холодно. Безжалостно.
Он поднял подбородок.
— Запомни этот день, брат, — прошипел. — Сегодня здесь родился новый Дон. А ты — умер.
И зал взорвался одобрительными кивками.
Я лежал. В крови. В тишине. С разорванной душой.
И понял — моя жизнь закончилась.
А значит... начнётся война. Та, после которой здесь не останется ни стариков, ни лживых советников, ни крыс.
Никого. Кроме меня. И, быть может... Его.
Не помню, сколько прошло времени, но я остался один.
Гул голосов ещё долго витал под сводами зала, будто призраки недосказанных слов, а затем всё стихло.
Двери с тяжёлым скрипом захлопнулись за последним человеком.
И повисла глухая, мертвая тишина.
Запах крови стал удушающе сладким, липким.
Я не шевелился. Тело не слушалось.
Да и зачем?
Когда всё, что составляло меня, уже умерло.
Глаза почти не видели — багряный туман застилал всё.
Боль пульсировала в висках, но была далёкой, не важной.
Главное — пустота внутри. Чёрная, тягучая пустота.
Вдруг где-то щёлкнул замок. Открылась дверь.
Я услышал тяжёлые шаги. Сначала один. Потом второй. Третий.
И вот — передо мной выстроилась вся охрана Риччи. Мои люди.
Те, кто ещё со времён моего детства клялись защищать меня ценой своей жизни.
Каждый из них, по очереди, без слов, касался моей руки, плеча, спины.
Кто-то крепко сжал ладонь.Кто-то положил ладонь на сердце.
Их взгляды прожигали.
Я видел в этих глазах всё. Ярость. Сожаление. Боль.
Ненависть к мальчишке, что посмел поднять руку на меня.
И... страх за то, что им теперь делать.
Один из них опустился на колени. Гейл. Американец, командир отряда.
Глаза его покраснели от гнева.
— Наш будущий Дон...Лаки Андреа, только прикажи... я соберу людей. Мы расчистим это поместье от мусора. От него ничего не останется, клянусь костями своей матери. Позволь. Позволь мне отрезать этому щенку его хвалёные руки.
Он почти рыдал от бессильной ярости. Я с трудом поднял руку и коснулся его седой головы.
— Нет.
Голос хриплый, едва живой, но твёрдый.
С трудом поднялся, сжимая в груди боль, будто лезвие. Охрана мгновенно подхватила меня, поддерживая со всех сторон.
— Слушайте меня.
Тишина была звенящей.
— С этого дня... вы все — его люди. Мой брат... Дон Домиано Риччи. И пока я дышу, вы не посмеете поднять на него руку. Даже если он прикажет сбросить меня с крыши. Даже если сожжёт каждый мой порт. Даже если плюнет мне в лицо. Он — мой брат. И останется им. Навсегда. Каждый из вас должен беречь его.
Я замолчал. В груди будто камень лежал.
— Но почему... почему ты позволил ему?! — выкрикнул кто-то.
— Ты мог убить его одним движением!
Я медленно поднял глаза на них.
— Потому что его кровь — моя кровь.
Я сжал кулак.
— Потому что когда-то я обещал себе защищать его любой ценой. Даже от него самого. А я не нарушаю клятв. Никогда.
Тишина.
Гейл закрыл глаза и кивнул.
Один за другим все остальные преклонили колени.
— Домиано приказал оставить тебя в живых, — хрипло сказал командир, — Ты улетишь в любую страну, которую пожелаешь. Без денег и без имени. Он хочет, чтобы ты жил бродячей жизнью. Чтобы ты забыл, к какому роду предналежишь...
Я усмехнулся сквозь кровавые губы.
— Передайте ему... что я выбрал улицы. Они честнее, чем это проклятое поместье.
И, пошатываясь, поднялся на ноги.
Солдат подхватил меня.
— Куда направитесь, дон?,— спросил, гордо глядя в мои опухшие глаза.
— Бразилия. Место веселья и хаоса,— я ухмыльнулся, давая понять, что они еще обо мне услышат.
***
Капли дождя, холодные, будто ледяные иглы, падали на мою голову, обжигая кожу сквозь мокрые волосы. Я медленно вышел из вертолёта, чувствуя, как земля под ногами отзывается глухим эхом по ступеням металлической лестницы. Бразилия встретила меня не знойным солнцем, как раньше, не тёплым воздухом, пахнущим солью и прелой листвой джунглей, а хмурым, вязким холодом и затяжным дождём, который будто нарочно хлестал по лицу, не позволяя поднять голову.
Я хромал. Левая нога отзывалась тупой болью, но я не пытался ускорить шаг. Пусть болит. Пусть напомнит, что я ещё жив, хоть внутри уже всё мертво. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках, а мокрая одежда прилипала к телу, будто цепляясь за меня, как за единственное, что ещё можно удержать на этом свете.
Меня выбросили в самой дрянной части города. Здесь не было приветствий, не было чужих улыбок. Только пустые взгляды, пропитанные недоверием и осторожностью. Люди, скрывавшиеся под обшарпанными навесами, смотрели украдкой, сквозь узкие щели, в которых дрожали мутные отблески стального дождя. Я ловил их взгляды — затравленные, осторожные, с затаённым страхом и чем-то ещё... тем, что можно встретить только там, где смерть ходит по пятам.
Мои ещё опухшие глаза резало от ветра и сырости, но я всё равно различал то, что другие пытались спрятать за своими спинами. Холодный блеск металла, мелькающий в трещинах между пальцами. Лезвия ножей, старые ржавые пистолеты, зажатые в дрожащих ладонях. Здесь никто не доверял никому. И я им был чужой. В этой жизни, в этом городе, в этом теле.
Я чувствовал себя пустым, как старый покинутый дом, в котором кто-то давно погасил свет и выломал окна. В груди было сыро и тяжело, как будто этот дождь лил внутри меня уже не первый час, вымывая последние остатки того, кем я когда-то был. Я больше не знал, для чего пришёл, куда иду, и есть ли хоть что-то впереди, кроме очередной темноты.
Этот город пах смертью. Гнилым, застарелым страхом. И всё во мне молчало. Даже злость. Даже боль. Осталась только усталость, тянущая к земле.
Я брёл дальше по мокрому асфальту, оставляя за собой тёмные пятна на месте шагов. Дождь продолжал хлестать, смешиваясь с мутной пылью и запахом мокрых проводов. Город жил своей гнилой, затхлой жизнью, и никто не интересовался полумёртвым парнем в чёрном, еле передвигающим ногу.
На перекрёстке я заметил ларёк. Потрёпанный, обшитый жестью и старым пластиком, с дрожащей вывеской и тусклым светом внутри. Запах кофе и чего-то горячего. Я не колебался — ноги сами потащили туда.
Мужчина стоял у прилавка. Маленький, с еле пробивающейся сединой, с добрым лицом, на котором отражалась вся усталость этого мира. Он посмотрел на меня и сразу всё понял. Без вопросов. Без лишнего.
— Садись, мальчик, — тихо сказал он, отодвигая табурет.
Я сел, чувствуя, как ломит всё тело. Плечо саднило, разбитая скула пульсировала, а нога будто тянула за собой весь ад. Но внутри... внутри всё было пусто. Пусто и спокойно.
Он молча достал бинты, какую-то мазь, воду и начал обрабатывать мои раны. Его руки дрожали.
— Хреново выглядишь, парень, — пробормотал.
Я усмехнулся краем губ.
— Зато живой.
Мужчина поставил передо мной тарелку с чем-то горячим и дешёвым, но в этот момент — это было лучшее, что я мог получить. Я ел молча, глядя, как капли барабанят по пластику навеса.
И тут я почувствовал их.
Пять человек. Шлёпающие по мокрому асфальту ботинки. Дешёвый табак. Порох. Гниль. Эта вонь не спутать ни с чем. Я не оборачивался. Они сами подошли.
Главарь, здоровяк с кривой ухмылкой и сальными волосами, зашёл первым. По виду не старше меня.
Мне достаточно было одного взгляда, чтобы прочитать его насквозь — дешёвый уличный пес, привыкший кусать только в стае.
— Эй, — рявкнул он, облокотившись на прилавок. — Гони деньги. За место, за товар, за воздух.
Мужчина побледнел. Я видел, как дрожат его плечи. Он бросил на меня быстрый взгляд — испуганный. Я кивнул.
— Не бойся.
Парень полез за ним, собираясь схватить его за ворот, но я поднял руку и перехватил его запястье. Быстро. Резко. Так, что пальцы хрустнули.
Он взвыл.
— Ты кто, ублюдок?
Я встал. Хромая, медленно. Левую ногу отдавало адской болью, но я не позволил себе морщиться. Пусть видят только мои глаза. Холодные, пустые, безжалостные.
— Убери руки, — сказал я тихо.
Остальные мгновенно встали в стойки, выхватывая ножи и пистолеты.
Дождь шумел по навесу, стучал по металлу крыш. Пахло кровью, порохом и страхом.
Главарь скривился.
— Да ты просто сопляк. Ты сдохнешь здесь, понял?
Я сделал шаг, перевёл взгляд на старика.
— Пожалуйста... зайдите внутрь.
Он замешкался, но я повторил жёстче:
— Живо.
Мужчина скрылся за пластиковой занавеской. Остались только мы. Я и эти псы.
Душа кричала от бушующей радости, ведь вся та ярость, что вулканом извергалась внутри меня, сейчас вырвется наружу и успокоит сердце.
Я вышел из-под навеса, дождь обрушился на меня с новой силой, сбивая с лица остатки крови. Сделал вдох. Сконцентрировал всё в одну точку. Каждую боль, каждый выбитый зуб, каждую пощёчину Домиано, каждый удар в рёбра... всё это больше не имело значения.
Сейчас только они. И я.
Я поднял взгляд, медленно, по очереди вглядываясь в лица этих шавок.
— Кто первый?
Один из них рванул ко мне. Глупо. По прямой.
Я позволил ему почти коснуться меня, чтобы резко отклониться влево и ударить локтем в висок. Послышался хруст. Он рухнул, как мешок, с хрипом, захлебнувшись в грязной воде.
Уши заострились. Прошла лишь доля секунды, но для моих ушей — целая вечность. Я успел схватить лежащего парня и прикрыться им, прежде чем послышались звуки стрельбы. Тело пару раз дернулось от пуль, разрывающие его плоть. Сзади на ремне я заметил кобуру.
Не теряя секунды, я достал пистолет Glock 26.
«Неплохо»,— подумалось мне.
Я нажал на спуск. Первая пуля вошла прямо между глаз одного из головорезов, стоявший ближе ко мне. Мгновенно. Его голова дёрнулась назад, и он осел в грязь.
Остальные замерли на секунду. Я воспользовался этим.
Рывком ушёл влево, ныряя за ржавый ящик. Пули засвистели мимо, врезаясь в железо и грязь. Падение отдалось в больной ноге, но я уже не чувствовал этого.
Я выдохнул и резко перекатился вправо. Один из них высунулся — пуля нашла его грудь, второй выстрел — в висок. Его тело рухнуло, задев товарища. Двое остались.
Парень с шрамом на голове бросился ко мне с ножом, крича. Я выскочил из-за укрытия, схватил его за руку, развернул и приставил пистолет к его челюсти. Выстрел. Череп раскололся, как перезрелый плод.
Последний пытался бежать.
Я не люблю тех, кто бежит.
Навёл ствол. Три выстрела — две пули в спину, третья в затылок. Его тело вяло рухнуло в грязь, разбрызгав воду.
Я остался один на один с их главарем.
Дождь шёл сильнее, кровь размывалась по асфальту, стекая к обочине. Город снова стих, будто не замечая случившегося.
Мои глаза пылали яростью. Его же — удивлением.
Бросив пистолет на землю, я хрустнул шеей, будто хищник, готовый запрыгнуть на свою жертву.
— Кто ты такой, мать твою?,— беспомощно прошипел парень.
— Тебе лучше не знать. Беги отсюда, иначе твой конец не будет отличать от их,— я кивнул в сторону трупов.
Он заскрипел зубами, тяжело дыша.
— Я приду за тобой! Ты себе и представить не можешь с кем связался!
Он ушел, не смея поворачиваться ко мне спиной.
А после того, как остался один, я выдохнул.
Адреналин спал, боль вернулась.
— Это Антонио...Сын главы Красной Команды,— тихо прошептал мужчина, выглядывая из ларька,— Беги отсюда, парень, пока не поздно...
Красная Команда? Самая опасная мафиозная организация Бразилии? Я был наслышан о ней.
Мои губы расплылись в ухмылке, не замечая как разрываются только зажившие ранки на губах.
Уши дергаются, замечая множественный топот ботинок.
— Спасибо за помощь, можете быть спокойны,— я кивнул мужчине, который затем со страхом закрыл дверь.
— Ты идешь за мной, мальчишка,— я стрельнул взглядом в чернокожего мужчину, который держал в руках автомат 5.56х45 калибра.
За ним стояли еще полдюжины солдат.
Признаюсь, это мне польстило, как шестнадцатилетнему подростку.
— Что? Его нужно убить прямо сейчас!,— услышал я голос Антонио, и усмехнулся.
— Это приказ Босса. Он пойдет с нами.
— Передай Боссу, что я шёл к нему сам. Просто хотел посмотреть, сколько людей он пришлёт за одним «мальчишкой»...
————————————————————
Привет, мои читатели. Пожалуйста, ставьте звездочки и пишите комментарии, чтобы у меня была мотивация удивлять вас все больше и больше.
Жду обратной связи.