Глава 4
Меня привели в поместье на окраине города — в то самое, куда свозили тела после проваленных сделок, предательств и исчезновений, о которых не говорили вслух. Здесь не кричали, не стреляли, не размахивали кулаками. Здесь молчали. Потому что мертвецам уже нечего было сказать.
Снаружи здание выглядело безупречно: белый камень, будто выдраенный зубами боли, и чёрные окна, отражающие только небо, но не души тех, кто вошёл в них. Внутри пахло хлоркой, стерильностью и чем-то чужим, но это не обманывало. За этим блеском скрывалась гниль. Я чувствовал её — под полами, под плитами, под аккуратной геометрией коридоров. Она лежала здесь, тяжёлая, тёплая, сырая — давняя, забытая, почти разложившаяся, но всё ещё живая. И она смотрела на меня снизу, сквозь камень.
Двое мужчин в чёрных костюмах молча распахнули передо мной высокие двери. Петли не скрипнули — масло, дисциплина, страх. Я шагнул внутрь.
Зал встретил меня прохладой и тяжёлым тишинным давлением. Воздух здесь будто густел, превращаясь в что-то вязкое, будто бы сам знал, кто и что находится в этом помещении. Здесь стояло не меньше двадцати солдат, готовых уничтожить меня за один неверный шаг.
Мои глаза устремились вперед.
На массивном кожаном кресле, откинувшись и положив одну ногу на другую, сидел мужчина. Лет пятидесяти, может, чуть старше. Он был похож на изголодавшегося волка, пережившего сто зим и сотню заговоров.
Узкое лицо, острые, как бритвы, скулы. Жёсткая щетина покрывала подбородок и челюсть, придавая чертам дикость. Но всё внимание приковывали глаза. В них не было тепла — только хищный интерес и голод. Не телесный. Не денежный. А тот, что заставляет расчленять противника в уме ещё до того, как тот заговорит.
Он улыбнулся. Протяжно, лениво, с наслаждением. Так улыбаются те, кто знает цену твоей крови — и уже прикинули, сколько унций золота можно за неё получить.
— Лаки Андреа Риччи, — произнёс он, поднимаясь с кресла. Голос скользнул по воздуху, как шёлк по лезвию стали — мягкий, но опасный. — Вот мы и встретились. Меня зовут Джулиану Салазар. Капо Красной команды.
Он не протянул руки. И я — тоже. Здесь рукопожатия были лишними. Молчание — куда более честный язык.
Я промолчал. Не из гордости — из расчёта. Моё имя знали здесь все. И те, кто жаждал увидеть меня мёртвым, и те, кто надеялся, что именно я однажды сожгу этот прогнивший мир дотла. Так, чтобы ни один из старых порядков не уцелел.
Салазар сделал шаг вперёд. Его походка была ленивой, но в каждом движении сквозило напряжение хищника, приученного к охоте.
— Я наблюдал за тобой с самого детства, — продолжил он, не сводя с меня взгляда. — Видел, как ты ломал тех, кого не мог сломать никто. Видел, как за тобой шли те, кто раньше боялся взглянуть в глаза собственным отцам. Ты — самый умный и самый сильный мальчишка, кого дал твой род за последние два десятилетия.
Он прищурился, и в его глазах появился холодный интерес.
— Так почему ты так просто отдал своё законное место младшему отпрыску Вигьено? Только не говори, что он сильнее тебя. Я не поверю в эту чушь.
Салазар снова улыбнулся. Но в этой улыбке не было дружелюбия. Она была выверенной, почти отеческой. Улыбка дрессировщика, у которого наконец появился хищник покрупнее. Мне — как старшему сыну, как будущему зверю в его клетке.
Я же в это время молча прикидывал: если шагну вперед, то за полторы секунды буду очень близко. Врезать в него затылком — он потеряет сознание. Ещё полсекунды — и можно перерезать горло тем ножом, что блестит в его рукаве. Без крика. Без шансов. Это уже стало привычкой — считать не слова, а действия.
— Мой брат сильнее, чем ты думаешь, Салазар, — тихо произнёс я. — Я уверен, он скоро удивит всех капо мира.
Мужчина кивнул, будто удовлетворён тем, что разговор пошёл в нужную сторону. Но в его глазах промелькнула тень — настороженность или, может, проверка.
— Он убил своих родителей в Париже. Ты знал об этом?
Слова ударили в грудь неожиданно. На долю секунды мои глаза расширились — едва заметно, но он это уловил. Я быстро вернул себе холодную маску, словно натянул её обратно на лицо.
Вигьено и Лукреция... мертвы?
Я не чувствовал облегчения. Только один вопрос вспыхнул в голове, как боль: а что с Долорес?
— Значит, не знал... — медленно протянул Салазар. — Твой брат слишком жесток для титула дона, Андреа. Его придётся устранить.
«Его придётся устранить».
Как будто речь идёт не о человеке. Как будто он — ошибка в уравнении. Мешающий элемент. Лишний сын.
— Только если я этого захочу...,— сказал я и шагнул вперёд. Всего на полметра, но в зале тут же стало тесно от напряжения. Солдаты по краям зала замерли, их руки сжались. Я уловил движение пальцев у кобур, хотя и знал: никто из них не посмеет выстрелить первым.
— Потому что если ты хотя бы подумаешь о его устранении... — я позволил себе улыбку. Холодную. Мертвую. — ...Ты не доживёшь до утра.
Салазар чуть приподнял брови. Не удивление — интерес. Он испытывал меня. Мерил. Оценивал.
Я медленно приподнял рукав своей рубашки, не отводя взгляда от его глаз. Кожа на предплечье была гладкой, натянутой. На внутренней стороне, едва заметная, под светом люстры блеснула тонкая игла — длинная, почти хирургическая. Тайник, о котором не узнали его люди. Они обыскали меня — но не достаточно хорошо.
— Твои охранники были внимательны. Но одного не заметили, — я провёл пальцем по коже, обозначая, где именно спрятано оружие. — Я бы подошёл к тебе... вот так, — шаг. — Поднял бы руку... будто для рукопожатия... и вот в этот момент — воткнул бы иглу прямо в сонную артерию. Здесь, где кожа мягче, где кровь ближе к воздуху.
Я говорил спокойно, размеренно, будто описывал хирургическую процедуру или рецепт кофе. Но в груди бушевал пожар. Не от ненависти. От чувства власти. От ощущения, что я контролирую ситуацию даже сейчас, в логове хищника.
— Ты бы не успел даже понять...,— добавил я, не повышая голос.
Салазар замер. Его лицо оставалось каменным, но в глазах сверкнул огонёк — не страха, не гнева. Восторг. Чистый, искренний интерес, который можно увидеть у убийцы, впервые встретившего себе равного.
Он медленно, глубоко рассмеялся.
— Чёрт... — выдохнул, — Ты дьявол.
Я чуть склонил голову, усмехнувшись краем рта.
— Хуже. Я — Риччи. А ещё я брат Домиано. И пока я жив, никто не посмеет навредить ему.
Салазар кивнул, будто принимал вызов. Его глаза продолжали изучать меня, словно он только сейчас начал видеть, кто стоит перед ним на самом деле. А не тень, которую ему раньше рисовали чужие доклады.
— Я хочу видеть тебя в своей команде, Андреа, — сказал он наконец. — Таких, как ты, слишком мало. А тебе подобные солдаты очень нужны. Чтобы наводить порядок и расширять территорию Красной команды.
Я бросил взгляд в сторону — на Антонио, его сына. Тот стоял у стены, лицо побелело от гнева, пальцы сжались в кулаки. Он не понимал. Он тонул в унижении, в злости, в бессилии. Это раззадоривало.
Я сделал ещё шаг. Зал словно задрожал от этого движения.
— Если хочешь, чтобы я работал с тобой, Джулиану, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — Ты будешь подчиняться Домиано. Ты забудешь, сколько ему лет. Забудешь, чья у него кровь. И если хоть один волос упадёт с его головы по твоей вине... поверь, я не буду говорить про иглы.
Мой голос стал ледяным, жестким.
— Я просто разрежу тебе лицо ножом. На мелкие лоскуты и оставлю в живых. Чтобы каждый день ты смотрел на себя в зеркало... и вспоминал, что значит тронуть Риччи.
В зале повисла тишина. Та самая, когда ни один из охранников не осмеливается дышать громко. Когда даже стены будто затаились, боясь потревожить воздух между нами.
Салазар смотрел на меня — долго. Его взгляд не дрогнул, но внутри него что-то поменялось. Я это почувствовал. Не страх — уважение. Или опасение. Может, смесь того и другого. А потом он коротко кивнул:
— Сделано, Лаки. Пусть мальчишка живёт. Я согласен.
Я не ответил. Просто продолжал смотреть. Молчание давило сильнее любых слов.
— Однако, — добавил он спустя паузу, — Ты должен будешь отречься от своего рода. От фамилии, таков закон. Так же, как сделали братья твоего отца. Ты возьмёшь фамилию своей матери.
Он говорил спокойно, без нажима. Но в этих словах звучала привычная диктовка системы, старой, как сама мафия. Правило, обернувшееся верёвкой на шее.
— Винченцо стал Веласко. Арнольд — Лучано, — напомнил он. — Они подчинились. И были приняты. Это цена верности своему Боссу.
Я усмехнулся. Горько. Я знал про правила. Слишком хорошо знал. Одно имя на вершине. Одно право на род. Остальные — прочь, в тень, в грязь. Они отказались, чтобы выжить. А я...
Я поднял голову и сказал:
— Это исключено.
Слова мои прозвучали, как выстрел. Ровно, чётко, без права на интерпретацию.
— В отличие от них, я знаю, кто я. И к какому роду принадлежу. Я — Риччи. С этим именем я родился. И с этим именем умру.
Мой голос был как печать на крови. Мой выбор — приговор тем, кто хотел стереть меня с родословной.
Лицо Салазара дрогнуло. На долю секунды. А затем он, неожиданно, усмехнулся.
— Ты мне всё больше нравишься, Андреа, — произнёс он. — Я надеюсь, тебе понравится у нас.
— Отец! — раздался визгливый, надтреснутый голос.
Антонио сорвался с места. Его лицо было пунцовым, а глаза метали ярость, словно пламя, не нашедшее выхода.
— Ты не можешь! Ты не можешь впустить это отродье в нашу семью! Его с позором прогнал двенадцатилетний мальчишка!
Салазар резко повернулся к нему. Его лицо окаменело, а голос стал леденящим:
— Ты научишься у Лаки быть достойным наследником своего рода, сын.
Я посмотрел на Антонио. Его губы дрожали, как у мальчика, которого не выбрали в игру. В его взгляде была только боль и зависть. И что-то ещё — та самая гниль, которую я почувствовал ещё у входа. Она была в нём.
Я слегка склонил голову и произнёс с тихим торжеством:
— Спасибо, что приняли в семью, — я кивнул солдатам у входа. Те уже не смотрели на меня с подозрением. В их взгляде появилась уважительная осторожность.
— Обещаю, я не заставлю вашего Босса пожалеть о своём решении.
Я говорил это спокойно, как будто уже давно знал, что всё закончится именно так.
Сегодня я вновь обрёл семью.
Такую, о которой никогда не просил.
Именно поэтому — я идеально в неё впишусь.
***
Огромный зал бывшего колониального особняка — однажды принадлежащего бразильскому сахарному барону, а теперь принадлежащего нам — был заполнен мужчинами в дорогих костюмах, с пальцами, отягощёнными золотыми перстнями и зарубками на совести. Они называли себя капо, советниками, командующими. Каждый из них убивал, предавал, поднимал и опускал целые кварталы, города, жизни. Они были опасны. Уважали только силу. И теперь они слушали меня.
Я — тот, кто ещё несколько лет назад вошёл сюда с угрозой и кровью на губах. А теперь — правая рука Красной Команды. Правая рука Джулиану Салазара. И в этом зале — я говорил первым.
На чёрном столе передо мной лежала тонкая кожаная папка. Пахло металлом, потом и страхом. Я не притронулся к ней. Мне не нужно было читать цифры, чтобы знать, кто из этих мужчин врёт, кто сливает улицы и кто дрожит, сидя в кресле, как в гробу.
Я поднял глаза. Молчание — как перед бурей.
— Наша сеть на юге трещит, — начал я спокойно, но в голосе была сталь, тугая, как натянутая струна. — Сан-Паулу больше не боится нас. Парагвай пересылает оружие, которое не принадлежит ни нам, ни нашим союзникам. А мелкие шакалы из Рио дерзко хватают наши грузы, как будто мы — слепые и глухие.
Кто-то отвёл взгляд. Один — кашлянул, глядя в бокал. командующий Мурильо усмехнулся, едва заметно, как старик, у которого под пальцами песок. Я знал: они слышали это раньше. На других советах. От других ртов. Но сегодня... я не собирался обсуждать проблемы. Я пришёл, чтобы их сжечь.
— Проблема не в том, что нас атакуют. Проблема в том, что нас не уважают, — произнёс я. Медленно, чётко, вырезая каждое слово, будто резал по коже. — У страха должна быть форма. У власти — лицо. И это лицо — моё.
Я ударил ладонью по папке — звук раскатился, как пощёчина по столу. Комната замерла.
Я чувствовал, как воздух сгустился, будто кто-то вдохнул пепел.
— С сегодняшнего дня Красная Команда будет не просто именем. Мы станем мифом. Тенью, которую боятся даже в полдень. Я восстановлю порядок. Свяжу города кровью, золотом и страхом. Мы вольёмся в поток — так, что ни одна капля из него не пойдёт мимо нас.
Мои глаза метались по лицам — каждое читал, как открытый контракт.
— Мы создадим единый пояс контроля: через Корумбу пустим грузовые коридоры, которые лягут под нас. Парагвайцев — купим или утопим. В Сан-Паулу поставим своих — молодых, голодных, преданных только нашей организации. А банды из Рио? Они будут висеть на фонарях. Так, чтобы их кроссовки болтались над улицей, как напоминание.
Некоторые переглянулись — кто-то дрогнул.
Я сделал шаг. Шаг, за которым следовал жар.
— А теперь — к вам, командующие. — Мой голос стал ниже. Медленнее. Как смерть, что садится рядом. — Ваши районы тонут в дерьме. Ваши люди — распущены. Вас больше не боятся. Ни ночные бабочки, ни наркокурьеры, ни дворовые псевдокоролики. И вы сидите тут...как будто носите короны.
Один из стариков — владелец одного из клубов Лоуренцо — дернулся, словно хотел возразить.
Я даже не повернул головы. Не было нужды.
— В последний раз предупреждаю: или вы наводите порядок в своих точках, или его наведу я.
Мои пальцы сжались.
— И если я начну — вы не доживёте до утра, чтобы пожалеть.
Тишина в зале стала ледяной. Даже лампы потрескивали, будто боялись.
Я смотрел в их глаза и видел только одно — паника. Они боялись меня. Не смерти. Не провала. Меня.
— Поэтому я предлагаю трёхступенчатую операцию. Название: Тень над рекой. Всё просто. Первое: мы заключаем фиктивное перемирие с бандой «Каратэс», но при этом подставляем им наших людей под видом новых рекрутов. Через два месяца мы контролируем изнутри их каналы по поставке оружия. Без одного выстрела. Без шума.
Шевеления прекратились. Наступило внимание.
— Второе: через сеть женщин из Манауса, которые сейчас работают под Чарли Перейрой, мы начинаем мягкое внедрение в северо-западные бордели и казино. Их клиенты — все из таможни, авиации и полиции. Мы записываем, шантажируем, берём под контроль. Это даст нам ключ от неба и границы.
В этот момент кто-то тихо хмыкнул — то ли от восхищения, то ли от страха.
— И третье, — я выпрямился, — мы создаём мнимый конфликт между Красной Командой и Группой Ночной Кости. Я встречусь с их лидером лично. Мы поставим спектакль: уличные стычки, показательная казнь. Все будут думать, что мы делим территорию. А пока все смотрят на огонь — мы тихо проскользнём через тень. Подпишем тайный союз, и через шесть месяцев получим в распоряжение двадцать процентов территории Рораймы и двадцать два процента нефтяных маршрутов. Бескровно.
Я сделал паузу. В зале можно было услышать, как капает пот по чьей-то спине. Кто-то выронил ручку. Треск. Никто не поднял глаз.
Провел ладонью по гладкой поверхности стола — мрамор холодил кожу, как тело мертвеца. На нём отражались тусклые лампы и кривые лица мужчин, которым в этот момент я заменял сердце, мозг и волю.
Я сделал шаг вбок, подошёл к стене, где висела старая карта Бразилии, прожжённая сигарами и временем.
— Мы не просто сила. Мы — мифология улиц. Мы — то, что шепчут в подворотнях перед смертью. И если этот образ начал тускнеть, мы не должны лить бензин. Мы должны подлить тень.
Мои пальцы скользнули по границе Рораймы, двинулись к Манаусу и застыли у Сан-Паулу.
— «Тень над рекой» — не просто операция. Это зеркальная ловушка. Пока наши враги будут стрелять в отражение, мы — вырежем им глотки. Пока они будут кричать, что побеждают, мы — заберём их кровь, контрабанду, порты, не выпустив ни одного нашего.
— Гениально... — выдохнул кто-то. Я не смотрел, кто. Мне было всё равно.
Я чувствовал, как они жадно глотают моё дыхание. Как их пульс подстраивается под мой. Как их гордость застревает у них в горле — потому что каждый из них знал: они никогда не смогли бы придумать это.
— Но чтобы это сработало, вы должны забыть про лень. Про красивых женщин. Про схемы, где вы гребли под себя. Или я вас сожгу. Каждый из вас — как сухую листву. Я не стану больше спасать лёгких паразитов, прикрывающихся моим именем.
Я не кричал. Но каждое слово рвалось, как хлыст. Они впивались в уши, в память, в позвоночник.
— Вам дана последняя игра. Кто не станет волком — пойдёт на мясо. Подписано: мной.
Молчание.
А потом — аплодисменты. Один хлопок, потом другой. Сначала — натянуто. Потом — громче. Потом — почти с восторгом.
— Он прав, — сказал Салазар, вставая. Его глаза блестели. — Андреа не просто лидер. Он — то, за что мы вообще ещё живы. За что мы дышим. Он — мой клинок. Моя тень.
Старики поднимались один за другим. Кто-то вытирал лоб. Кто-то стоял, будто забыл, как двигаться. Они не хотели, чтобы я ушёл. Не хотели, чтобы я молчал. Потому что если я замолчу — за них заговорит смерть.
Я бросил последний взгляд на карту.
На Рорайму. На Манаус. На вену, которую я собирался вскрыть, не пролив крови.
А потом посмотрел на Салазара — как на отца. Он знал, чего стоил мне каждый шаг, знал, кем я стал.
Когда последние шаги и разговоры утихли, я остался с ним — с Боссом.
Он жестом указал на распахнутую стеклянную дверь в сад.
— Прогуляемся, Андреа, — тихо сказал Салазар, поправляя ворот пиджака. — Воздух здесь мягкий в это время суток. Как сердце женщины, которая ждёт ответа.
Я кивнул. Мы молча вышли. Сумерки обволакивали особняк, как дым благовоний. Сад расцветал огнями фонарей — оранжевых, тусклых, будто вспоминающих старые времена. Пахло жасмином, ветками гуава, землёй, только что политой водой.
Я шёл рядом с ним, но чувствовал, как медленно идёт время — и как медленно идёт он сам. Когда-то его спина была прямая, как обнажённый клинок. Теперь же она чуть сутулилась, будто под тяжестью лет и признаний. Волосы, некогда чёрные, теперь были покрыты серебром. Его дыхание стало тише, но голос всё ещё держал сталь.
Я не подгонял. Я не жалел. Я смотрел.
Смотрел на него — и вспоминал, каким он был, когда я впервые вступил в этот рай под названием Бразилия. Шестнадцать. Кровь кипела. Вены гудели от гнева. Сердце было — словно чаша, в которую налили яд, но он ещё не успел подействовать.
Джулиану был моим первым союзником. Тем, кто увидел во мне не юнца, не угрозу, а стратегию в теле зверя.
Он — дал мне оружие, и дал мне место. А потом дал власть. Не на блюде — сражением. Сделал меня Последним Джокером.
Теперь я был мужчиной. Моё имя весило больше, чем вся их жизнь. Моё слово пугало контрабандистов сильнее, чем автомат у виска. И Красная Команда... уже не называлась бандой. Она была империей.
Босс остановился у скамьи из чёрного камня. Присел с тихим вздохом. Я встал рядом, скрестив руки на груди.
— Десять лет, — сказал Салазар. — Десять лет, как ты вошёл в эти стены. А я до сих пор помню, как ты смотрел на нас. Не как юноша. Как голодный лев, которого держали на цепи. Я сразу понял: тебя не накормить. Тебя надо выпустить.
Я молчал. Смотрел на деревья, над которыми вились огоньки.
— Я знал, что ты изменишь всё. Но не знал, что настолько. Красная Команда еще никогда не была на таком высоком уровне, сынок.
Он повернул голову, медленно. Его лицо было полно света — того тусклого, последнего, который горит в глазах стариков перед тем, как они наконец видят, что не зря прожили жизнь.
— Ты сделал то, чего я не смог. Ты построил уважение. Ты остановил кровь — не как трус, а как архитектор. Ты стал тем, кто заставил бояться без крика.
Он медленно коснулся моей руки.
— Ты — сын, о котором я молился.
Я резко перевёл взгляд на него. В груди что-то дрогнуло. Едва. Но дрогнуло.
— Мой Антонио... — голос Салазара стал глухим, будто в нём звучала пыль и усталость. — Он глуп. Жаден. Он думает, что власть — это женщины, деньги и подачки. Он родился в золоте, и потому всё, чего касается, — превращает в грязь.
Босс поднял глаза ко мне.
— А ты родился в огне. И ты из него куёшь золото. Понимаешь?
Я смотрел на него. На человека, который столько лет держал всё это на плечах, а теперь отдавал — мне. Без страха. Без сожаления.
Моя грудь тяжело вздымалась. В висках гулко пульсировала кровь. Это был не гнев. Не гордость. Это было то странное, дикое чувство, которое в моём мире не называлось словами.
Мужчина передавал мужчине судьбу.
Я присел рядом, склонившись чуть вперёд, локти — на колени.
— Я благодарен тебе, Салазар, — сказал я, глядя в траву. — За доверие. За выбор.
Я повернул к нему голову.
— И за тех тренеров, что ты прислал. Китайцы. Сильные, выносливые, хладнокровные. Они сломали во мне всё слабое. Теперь я настоящий Джокер.
Я улыбнулся краем губ.
— Теперь даже смерть проходит мимо меня, испуганная.
Он тихо рассмеялся.
— Я знал, тебе нужно было тело, которое выдержит такой ум. Я знал — ты станешь почти бессмертным. Последним из ранее живших Джокеров.
Я кивнул. И, на мгновение, в этом саду, среди листьев, цветов и закатного света, мы стали двумя воинами. Один — у границы вечера. Второй — в расцвете огня.
Мне было девятнадцать лет, когда Джулиану Салазар поведал мне о своих Джокерах. Он отбирал самых сильных, умных и выносливых мужчин, готовил из них практически бессмертных людей путем интенсивных тренировок. Многие не выдерживали и умирали на полпути. Однако были и те единицы, что смогли победить боль и страдание.
Я захотел стать таким же. Салазар привез для меня лучших мастеров боевых искусств. Даже сам главарь «Якудза» прислал мастеров боя, о которых даже японцы говорили с уважением и страхом.
Они учили меня не технике, а философии боли.
Меня били и жгли. Морили голодом. Заставляли стоять в ледяной воде всю ночь. Смотрели в глаза, и если я моргал — били. Если дышал не так — били. Если медлил — били.
Моя кожа стала плотной, как броня. Мой ум — как лезвие.Я научился не чувствовать боль. Не жаловаться. Не отступать. Слух обострился, зрение стало дружить с обонянием.
Вся подготовка заняла у меня три года.
Босс сделал из меня Последнего Джокера. И все, кто знают о нем, боятся его как смерти.
Я оставил Салазара на скамье, под фонарём, где его лицо терялось в полутени. Он остался сидеть, одинокий и усталый, будто последние слова вытянули из него оставшиеся силы. Его руки лежали на коленях, и в этой позе было что-то почти смиренное. Я не стал оборачиваться — он заслуживал тишины.
Шагнул прочь, вглубь сада. Дорожка была узкой, влажной, покрытой опавшими лепестками жасмина. Свет фонарей отсекал пространство резкими пятнами, а между ними гуляла тьма, как старая знакомая. Листья шелестели над головой, где-то вдалеке кричала ночная птица, и с каждым шагом в груди поднималось что-то медленное, тягучее — память, что всегда приходит после победы.
В темноте этого сада, среди запахов мокрой земли и ночных цветов, я вспомнил его.
Домиано. Мой брат. Все это время моя тень шла за ним.
Он был не просто жесток — он стал легендой. Он подчинил себе семьи, континенты, целые правительства. Он заставил Восток и Запад склониться перед своим именем.
И я гордился. До боли. До злости.
Но вместе с гордостью жила другая тень — страх.
Потому что Домиано убивал за взгляд. За неправильное слово. За сомнение. Его правосудие было молнией: не предупреждающей, а разящей. Он стал человеком без пределов. Его власть не знала жалости, и я боялся, что она однажды уничтожит его самого.
В памяти всплыло лицо Долорес. Уже немолодая, верная, добрая. Она писала мне письма раз в месяц — тонкие, с ровным, уверенным почерком, будто боялась, что в чернилах отразится её тревога:
«Лаки, он живёт в доме с видом на море. Здесь, в Сицилии, всё другое. Он почти не выходит. Молчит. Думает. С ним Адриано — молодой, крепкий и очень преданный мальчишка. Он его правая рука теперь. Они говорят мало, но...понимают друг друга. Ты бы гордился им. Мой дорогой Лаки, я знаю, что Домиано думает о тебе, даже если не признаётся. Я чувствую. Он не забыл».
Я никогда не отвечал. Не мог. В каждом письме чувствовалась забота, которую я не заслуживал. Стал тем, кем должен был стать, чтобы выжить в этом мире.
Но часть моей души... всё ещё там, в Сицилии. С братом, которого я люблю — и боюсь. С женщиной, что писала мне письма.
С прошлым, которое я не смог похоронить...
***
Бразильское солнце было ярким, почти безжалостным. Оно жгло плечи, выжигало небо, отражалось в стенах домов, будто хотело вытянуть из города всё, что ещё может прятаться в тени.
Я шёл вглубь фавелы, в самую её суть — медленно, без лишней цели, будто растворяясь в пыльном ритме улиц.
Я не привлекал внимания. Был одет как всегда: черная рубашка, брюки, открытые запястья, на которых заканчивались полосы моих татуировок. Для них я — обычный прохожий. Чужой, слишком высокий, чтобы быть своим, слишком сдержанный, чтобы быть опасным.
Меня не узнавали. И в этом была свобода.
Я шагал по узким улочкам, среди гудящих голосов и хриплого смеха. Кто-то спорил у тележки с кукурузой, кто-то вытаскивал из окна одеяло, кто-то подметал двор метлой из пальмовых ветвей. На проводах висело бельё и старые кроссовки, радио играло самбу, и жаркие запахи жареного сыра, угля, мыла и пота наполняли воздух.
И всё это — жизнь. Живая, простая, настоящая. Та, которую я охранял из тени.
На ступенях сидела женщина с младенцем — грудь обнажена, лицо уставшее, но тёплое. Мальчишка босиком мчался за мячом, который едва не ударил меня в ногу. Я вернул мяч лёгким пинком. Он крикнул что-то на бегу — и скрылся в переулке. Никто не приглядывался ко мне, но все чувствовали — я не один из них.
Я никогда им не был.
Меня не вырастили эти улицы. Меня не ласкало солнце, пока я ел варёную маниоку на ступенях. Я родился в мраке, под чужими ударами, в доме, где страх был законом. И потому я шёл здесь, по этим кварталам, как призрак, которому так и не дали права на свет.
У лотка с фруктами мне протянули чашку с замороженным соком. Я принял её без слов, но с благодарным кивком. Один глоток — терпкий, холодный. Положил пару купюр на деревянный стол. Женщина улыбнулась в ответ, как будто я был просто хорошим человеком. Не тенью. Не легендой.
На другом углу — танцы. Слишком громкие, слишком жаркие, слишком живые. Самба рвалась из динамиков, как будто музыка пыталась сжечь асфальт. Мужчины в шляпах хлопали в ладоши, женщины в ярких платьях кружились, топали ногами. Одна из них — темноволосая, с глубокими глазами — поймала мой взгляд. Её жест был простым, почти инстинктивным: приглашение. Почти как вызов.
Я лишь отрицательно покачал головой, ухмыляясь ей. Не потому, что не хотел — потому что не мог позволить.
Прошел дальше — среди восклицаний, детского крика, запаха еды.
Старик с гитарой сидел у старой стены. Играл, будто иголкой по памяти. Его пальцы дрожали, голос едва вырывался, но песни были настоящими. О старом порту. О рыбаках. О забытой любви. Я остановился, слушая. Он не посмотрел на меня. Просто пел. Я стоял с минуту — и пошёл дальше.
Это был мой дар. Видеть счастье — и не брать его себе. Только защищать.
Я свернул в боковую улочку. Меньше людей. Тихо. Здесь бельё сушили на пластмассовых верёвках, и куры бегали между ногами. Девочка с косичками сидела на ступеньке и рисовала мелом солнце на земле. Мел был почти стёрт. Я наклонился, поднял жёлтый кусочек и положил рядом с её рукой. Она удивилась, глянула на меня — и улыбнулась.
— Спасибо вам, красивый дядя,— произнесла, влюбленно глядя на меня. Я засмеялся.
— Обязательно дорисуй своё солнце,— задорный кивок.
Я шагал и думал, как легко рушится мир, когда в нём не хватает таких улиц. Когда не становится смеха, танца, запаха рыбы, песен. Люди не знали меня.
Не знали, кто скрывается под этой рубашкой, чьи пальцы держали на мушке министров, кто устраивал перевороты в колумбийских портах и сжигал досье офицеров в асунсьонской полиции.
Но я знал — всё это было ради них. Ради мира, в котором никто не спрашивает тебя, кем ты был. Только — хочешь ли ты съесть маниоку, потанцевать, послушать песню.
Вдруг взгляд упал на мальчишку, согнувшегося над парой туфель — он старательно чистил их, едва поднимая голову. Под ногами пылилось несколько монет, а сам он казался маленьким островком сосредоточенности посреди хаоса.
Я остановился. Его руки двигались быстро и аккуратно, но что-то в его позе и взгляде меня остановило сильнее, чем жара.
— Очисти и мою обувь, — сказал я ровно, не спеша подходить ближе.
Он поднял глаза — и я заметил синяки и царапины на его лице, следы свежих побоев. Мальчик не пытался скрывать их, будто это была часть его жизни.
— Как тебя зовут?
Мальчик моргнул, будто не ожидая разговора, и ответил тихо, почти безнадежно:
— Даниэль, сеньор.
— Кто тебя так?
Даниэль опустил глаза.
— Вчера вечером хулиганы... Они забрали деньги, что я заработал... — голос сорвался.
Я молча снял туфли и протянул их ему. Он принял их, словно маленький воин, готовый к битве, и принялся за работу, сосредоточенный и аккуратный. Его движения были точными, почти искусными, и я ловил себя на мысли, что такой аккуратности от него никто не ожидал.
— Почему же ты продолжаешь работать за эти копейки? — спросил я, когда он сделал паузу.
Даниэль посмотрел на меня, вздохнул, и ответил с таким же тихим упорством:
— Коплю на лечение мамы.
В его словах не было жалости к себе. Только суровая правда, и желание выстоять.
Я почувствовал, как внутри меня что-то защемило — смесь жалости и какого-то непривычного тепла. В нем была сила. Скрытая, но настоящая.
Когда он закончил, я молча достал из кармана купюры — пятисот долларов — и положил на его ладонь. Его глаза расширились от неожиданности, он будто не мог поверить.
— Это много, — выдохнул он, но я только хлопнул его по щеке — по-дружески, легко, чтобы дать понять: это не милость, а долг.
Я отвернулся, направляясь в сторону тенистого переулка, где мог спрятаться и наблюдать.
Мне нужно было знать — придут ли те, кто вчера отобрал у Даниэля его скромный заработок. Кто посмел сломать дух этого мальчишки.
В этом моменте, среди пыли и грохота города, я видел не просто мальчика. Я видел надежду — необузданную, как сам город. И знал, что пока я здесь, он не останется один.
Вечер опускался на город, краски солнечного дня смягчались в багрово-фиолетовые тени, и улицы фавел медленно наполнялись сумеречным холодом.
Я наконец-то вышел из своего укрытия, когда вдалеке заметил знакомую фигуру. Даниэль осторожно ступал по разбитому тротуару, словно каждый шаг был взвешен и обдуман.
Вдруг его окликнули. Три хулигана выскочили из тени, будто черные тучи, сгущаясь вокруг мальчишки. Без предупреждения они набросились — удары, грубые толчки, слова, полные жестокости. Я не мог поверить, что это повторяется, что он снова падает под их натиском.
Сердце сжалось, и холодный огонь разгорелся внутри меня. Не было времени думать — только действовать.
Я рванул вперед, пересек улицу и оказался за ними как тень, незаметный, но смертельно опасный.
В переулке, где свет фонаря едва проникал, я в долю секунды схватил первого из них за шею, резко повернул и с силой ударил в солнечное сплетение. Его лицо исказилось от боли, и он рухнул, хрипя.
Двое остальных обернулись, сжимая кулаки, но я был быстрее. Удар в висок — и один едва не потерял сознание. Второй почувствовал резкий толчок в колено, и его ноги подогнулись, словно тростник на ветру.
Я стоял над ними, холодный и безжалостный, наблюдая, как страх впервые заполняет их глаза. Этих троих, до того дерзких и наглых, сейчас трясло от ужаса.
Обернулся к Даниэлю. Его взгляд был наполнен смесью страха и недоумения, но в нем уже мелькала искра — искра выбора.
— Я — Лаки Андреа Риччи, правая рука босса Красной Команды, — голос мой был ровен и тяжел. — Сегодня я предлагаю тебе стать моим соратником. Работать со мной, чтобы жить ни в чем не нуждаясь. Чтобы твоя мать была жива и счастлива. Чтобы ты смог дать ей ту жизнь, которую она заслуживает.
Я достал из кобуры маленький пистолет и положил его на ладонь.
— Если ты готов — иди со мной.
Даниэль смотрел, не моргая, взял оружие. Его руки дрожали, но в глазах была решимость, будто он наконец поверил, что может вырваться из цепей этого мира.
Он поднял пистолет, целился в воздух и три раза выстрелил. Резкие хлопки эхом разнеслись по переулку, и каждый выстрел, казалось, обрубил цепи его страха.
Я наблюдал, как он меняется на глазах — мальчик, избитый и униженный, превращался в воина, и знал — впереди у него будет борьба, но теперь он не один.
Тишина повисла тяжелым покрывалом, но в ней я чувствовал силу — силу, которую нельзя купить или украсть. Это была сила выбора, сила судьбы.
И я был здесь, чтобы провести его через этот огонь.