Возродившийся во тьме

Я давно научился не чувствовать боль.
Она приходит, как старая привычка, будто чужая тень за спиной — хлёстко бьёт по рёбрам, ломает губы, рассекает костяшки, оставляет под кожей горячий стон... и уходит. Оставляя после себя только тяжёлое, рваное дыхание и привычку держать голову выше, чем положено мальчишке моего возраста.
Сегодня я снова стою на боевом круге.
Напротив — Аурелио. Громила, который когда-то бил меня плетью, когда я едва держался на ногах от усталости и жара. Сегодня его взгляд полный натянутой злости, в руках дубинка, которую он стискивает так, будто это может спасти.
Он боится. Он знает, кем я стал.
— Давай, мальчишка, — рявкнул он, подзывая меня двумя пальцами.
Я сделал шаг вперёд, и в эту секунду будто что-то щёлкнуло в голове.
Время замерло. Я видел каждую крупицу пыли в воздухе, каждую жилку на его руке. Видел, как он заносит кулак, чтобы снести мне челюсть, и заранее знал, куда он ударит.
Будто всё уже случалось.
Будто я знал этот поединок наизусть.
Раз — уклон. Два — кулак в живот. Три — локтем по скуле.
Перед ними больше не мальчишка, который смотрел на них снизу вверх.
Я — Лаки Андреа Риччи.
И это имя здесь весит больше, чем сталь.
Аурелио зашатался, зарычал, как подбитый пёс, но я не дал ему опомниться. Я схватил его за горло, прижал к стене, так что шея натянулась под ладонью, как канат. Под пальцами — бешено колотящаяся жизнь. Он пытался отцепить мои руки, царапал запястье, но я сжал сильнее.
Вены на руке вздулись, мышцы взяли своё.
— Проси прощения, — выдохнул я.
— Пр... прости, Лаки... — прохрипел он, почти беззвучно.
Я задержал руку ещё на секунду. В эту секунду весь двор вымер.
До моих ушей пронзительно доносилось, как кто-то наверху вздохнул, как скрипнула чья-то подошва по камню.
Я мог их всех разорвать прямо сейчас, но ублюдков было слишком много. И я отпустил.
Аурелио рухнул на колени, ловя ртом воздух, как рыба на берегу.
— Достойно, мальчишка! — крикнул кто-то сверху.
— Вот так и надо!
Я вытер кровь с костяшек, бросил взгляд в сторону галереи — и ушёл, не оборачиваясь.
А мысли... мысли всё равно были не здесь.
Они в который раз за день вернулись к нему.
К Домиано. К его глазам.
Отец запретил мне видеть брата, пригрозил его смертью, если я ослушаюсь. Он был одинок, не видел больше любви и счастья. 
Прошло столько лет, а я до сих пор помнил тот день до последнего вздоха, до последнего колющего солнца в глазах. Всё. Каждую деталь. Это был день, когда я потерял своего брата...
Ему было пять.
Лето тогда было таким, что камни во дворе обжигали босые ступни, а воздух висел густым, тяжёлым, как простыня, на которой пролит чьей-то горячей кровью. Пахло железом, разогретым металлом, мокрой тканью и страхом.
Я стоял у стены. По приказу отца. Не понимал, зачем.
Но было ясно, что просто так во двор нас не выводят.
Отец вышел — и всё вокруг замерло.
Люди переглянулись. Тишина стояла неимоверная. Готов поклясться, я слышал, как по спине у одного из них скатилась капля пота.
Мужчины выстроились полукругом — крепкие, жёсткие, обожжённые солнцем, со старыми шрамами, как на выцветших куклах. В их глазах было пусто.
А потом вывели Домиано.
Худой, словно сломанная игрушка. Волосы прилипли ко лбу. Глаза... Эти глаза. Чёрные. Как ночь без звёзд.
Глаза, в которых жила жизнь.
Он метался взглядом, пока не нашёл меня.
И я... я перестал дышать.
Потому что в его взгляде было узнавание.
Яркое. Живое. Он помнил меня.
Даже спустя пять лет.
Домиано сделал шаг, будто хотел броситься ко мне, рука чуть дрогнула — и в этот момент раздался голос:
— На колени.
Голос отца резал воздух, как плеть.
Я видел, как Домиано вздрогнул. Плечи дёрнулись. Губы сжались. Страх... но ни одной слезы. Даже тогда.
Он не понимал, за что. Что сделал не так.
Так же, как когда-то и я.
Он снова посмотрел на меня.
И я клянусь всем, что есть в этом чёртовом мире, в ту секунду я хотел сорваться. Броситься вперёд. Закрыть его собой.
Выдернуть нож из ближайших рук, вцепиться в глотку любому, кто встанет между нами.
Но я стоял. Потому что знал цену одного шага.
Один неверный шаг — и нас обоих зароют под этими камнями.
И тогда ему точно не останется ничего.
Домиано опустился на колени.
Тонкие, сбитые, обожжённые колени коснулись раскаленного камня.
Я видел, как по его щеке скатилась капля пота.
Как дрогнули ресницы.
Как сжались в кулаки ладони.
Как его дыхание стало рваным.
— Молись, — сказал отец.
— Кому? — спросил Домиано. И даже в его дрожащем голосе было что-то такое...
Что-то, от чего у одного из мужчин наверху дрогнул угол рта.
Пятилетний мальчишка, а уже с характером.
— Своему Богу, — указал отец на меня.
И в этот момент я захотел исчезнуть.
Превратиться в воздух. В тень. В пыль.
Лишь бы не быть здесь.
Потому что всё, что происходило — убивало меня хуже любого ножа.
Домиано молчал. А потом снова посмотрел на меня.
И я увидел — там больше нет ни мольбы.
Ни надежды. В этих глазах появилась обида.
Глухая. Тяжёлая. Как молот.
Она ударила меня в грудь, пробила насквозь.
Он прошептал:
— За что?..
И медленно склонил голову.
Ладони сцепились на груди. Губы начали шевелиться в молитве. Я не слышал слов.
Я слышал только гул крови в висках.
Как барабаны, бьющие изнутри.
Я не помнил, как заканчивался тот день.
Не помню, как стоял на ногах. Я помнил только его глаза.
Эти чёрные глаза.
Глаза, которые смотрели на меня снизу вверх.
Глаза, в которых в тот день умерло детское доверие.
И я увидел в них то, чего боялся больше всего на свете.
Ненависть. Хрупкую. Ещё тихую. Как искру в сухих дровах.
Но она уже горела.
И я почувствовал, как во мне что-то надломилось. Не треснуло. Нет. Разорвалось.
Будто чья-то чужая рука залезла мне под рёбра и медленно, мучительно вытаскивала всё человеческое, что ещё оставалось.
Я стоял и смотрел, как внутри себя умираю.
А Домиано молился...
И так — каждый день. Из года в год.
Каждое утро его выводили во двор.
Босого. Маленького. С чёрными спутанными волосами, потемневшими от пыли, и глазами, в которых медленно тух свет.
Каждый день отец и даже моя родная мать заставляли его вставать передо мной на колени.
Каждый день велели молиться. Пару раз он пытался воспротивиться, но это заканчивалось очень плохо для его здоровья. Это было дико, но я боялся что-то предпринять...Не мог противиться, потому что меня бы тут же убили, а после и его.
Перед молитвой он всегда спрашивал: «За что?»
Ответ матери меня однажды удивил. Она сказала:
— Ты самый нежеланный ребенок! Вместо тебя должна была родиться прекрасная девочка, которая помогла бы нам укрепить свои связи! Зачем нам нужен полудохлый ублюдок? Ты должен за это заплатить! Посмотри, кто достоин жизни, молись своему Бога!,— кричала она. Лукреции с каждым годом становилось все хуже и хуже. Она была сумасшедшей, но отец словно не замечал этого. Или просто не хотел замечать...
Домиано слушал и просто стоял, сжав кулаки.
Я видел, как на его ладонях появляются волдыри от горячих камней. Видел, как губы кровоточат от того, что он до крови прикусывал их, чтобы не плакать.
А я...
Я больше не смел смотреть ему в глаза.
Потому что там больше не было брата.
Там был кто-то другой.
Он рос под гнётом ненависти, которой я сам не позволил вздохнуть.
И только ночью, когда оставался один, я вбивал кулаки в стену до крови, чтобы заглушить крик в горле.

***

Днём я шёл по заднему двору поместья, когда меня перехватил взгляд.
Я почувствовал его прежде, чем увидел.
Винчессо. Брат отца.
Подтянутый, с лоснящейся от жары физиономией и жирными пальцами, от которых вечно тянуло вином и гарью. Он никогда не смотрел мне в глаза.
Потому что боялся.
Даже я, в шестнадцать, уже умел это видеть.
— Лаки, мой племянник, — он попытался было почтительно склонить голову, но страх дрогнул у него на лице.
— Я должен поговорить с тобой, — бросил я, останавливаясь перед ним.
Винчессо замер.
— Что угодно?,— притворство в его голове меня раздражало. Я терпеть не мог своего дядю, он слишком лицемерен.
Я окинул его тяжёлым взглядом.
Домиано. Мои мысли были о нём каждую чёртову минуту, и больше я не собирался оставлять его гнить в этой клетке.
— Ты займёшься моим братом, — приказал я. — Обучишь его всему, что должен знать мальчишка из рода Риччи. Оружие, боевое ремесло, охота, торговля, чтение кодекса. Всё.
Лицо Винчессо побледнело.
Попятился, жирные пальцы задрожали.
— Это... это невозможно, — выдавил он. — Дон Вигьено... если он узнает...
Я почувствовал, как в моих пальцах зачесались костяшки.
Медленно, без лишних слов, шагнул вперёд.
— Ты сейчас выбрал не ту сторону, дядя.
Он отступил. Я ударил.
Резко, быстро, чуть сбоку, по горлу.
Тот захрипел, захватил воздух, отшатнулся, но не успел — я сбил его с ног ещё двумя быстрыми ударами: в живот, под рёбра, и в скулу.
Он упал, захрюкал, хватаясь за лицо.
Я опустился на корточки рядом, схватил его за ворот рубашки и притянул к себе.
— Ты умрёшь, Винчессо, — прошептал я, чувствуя, как от него несёт потом и страхом. — Вопрос только — от чьих рук. От моих... или от рук моего отца.
Я вдавил пальцы в его шею, пока дядя не захрипел сильнее, глаза почти вылезли из орбит.
— И поверь, я сделаю это медленнее и больнее.
Он задёргался.
— Ладно! Ладно... — еле проговорил, хватая воздух. — Я сделаю. Обучу... научу всему... клянусь!
Мои руки медленно отпустили его.
— Сегодня вечером. Начнёшь с азов, далее оружие. И помни — если на нем будет хоть одна царапина, я буду сдирать кожу уже с тебя.
Дядя кивнул, сглатывая, бледный как мел.
Я встал, отряхнул ладони.
— Можешь катиться, — бросил через плечо.
Он поковылял прочь, оставляя за собой тяжёлый запах страха.
А я снова поднял взгляд к окну, где за запылённым стеклом мелькнул силуэт.
Маленький. Чёрноволосый. Мой брат...
Помню мои мольбы отцу, чтобы он выделил для Домиано хотя бы маленькую каморку вместо холодной тюрьмы. Очень странно, но он согласился.
Я уже собирался свернуть к оружейной, когда уловил знакомый запах дешёвого хлеба, мыла, влажной ткани и уксусных отдушек. Пахло тем, что всегда тянется за сломанными душами этого дома.
Я знал, кому принадлежит этот запах. Быстро обогнув угол дома, мои ноги привели меня к кухне и, там я увидел её.
Долорес.
Та самая. Когда-то — няня Домиано.
Сейчас — просто горничная, ведь ей тоже запретили общаться с Домиано, когда он только начал проявлять интерес к окружающему.
Она стояла, облокотившись на столешницу, тёрла мокрое пятно на белой скатерти. Молодая. Красивая. Черты мягкие, с чуть припухшими губами, как будто она только что сдержала слёзы. На щеке — свежий багровый след. Мать. Опять.
Я подошёл ближе.
— Долорес, — позвал тихо.
Она вздрогнула, обернулась.
Большие глаза распахнулись, застыли на мне. В её взгляде за одну секунду сменилось всё: страх, облегчение, боль. А потом — тепло, которого я не видел давно.
— Господи... Лаки... ты... — голос сорвался.
Я смотрел на неё, вспоминая, как она держала на руках Домиано, как укачивала его, когда мать рвала на себе волосы, а отец поил старших по клану на террасе. Она одна умела быть живой в этом доме мертвецов.
Теперь же Долорес выглядела так, словно её били не телом — душой.
— Это Лукреция? — спросил я хрипло, кивнув на синяк.
Долорес едва заметно кивнула.
— Я... ничего, Лаки... — пробормотала она. — Я привыкла... только бы работу не потерять...
Медленно зашагав к ней ближе, я взял её ладонь. Тёплая. Живая. Дрожащая.
— Тебя не должно быть здесь, Долорес.
Она вскинула глаза, полные слёз.
— А где мне быть? Здесь хотя бы твой брат... я... я жила ради него. А теперь... — её губы дрогнули. — Мне запрещают разговаривать с ним.. Он проходит мимо. Как будто я просто воздух. Я не виню его. Нет. Я всё понимаю, он злится и обижен на меня... Но что же мне делать, Лаки?
Я сжал её ладонь сильнее.
— Я всё понимаю. И он поймет. Просто надо немного подождать. Я клянусь, Долорес... всё это скоро закончится.
Она всхлипнула и покачала головой.
— Не говори так. Ты ещё мальчишка, а здесь звери. Я видела, что они сделали с твоим дядей, когда он тоже решился. Я... — она всхлипнула. — Я не хочу, чтобы они сделали это с тобой.
Воспоминания тут же ударили мне в голову. Арнольд — младший брат моего отца, который захотел отобрать у него власть. Его сильно избили и хотели уничтожить в назидание другим, но он сбежал на родину своей матери и скрывается там, ожидая кончины капо Испании, чтобы занять его место.
Я наклонился к ней, опустив голос:
— Им не удастся. Я не он.
Она посмотрела на меня, и я увидел в её глазах слабый, но живой огонёк. Она ещё верила. Хоть каплю, но верила.
— Береги брата... если можешь... — выдохнула она.
Я отпустил её ладонь, выпрямился.
— Я за ним приглядываю. А ты... не позволяй этой сумасшедшей стереть тебя в пыль. Ты единственная, кто остался у него.
Она кивнула, а я ушёл, не оглядываясь.
Ровно через месяц просторы зала сияли от свеч и люстр, но свет здесь не согревал — он лишь подчеркивал тени, которые прятались в каждом углу. Вигьено Риччи устроил прием, как того требовали законы его кровавого мира. Пригласил самых опасных капо со всех концов Италии — их лица, в придуманных мною масках, скрывали не только идентичность, но и целый букет тёмных тайн и преступлений.
Музыка гремела, гитары рвали ночную тишину, а женщины кружились, как дикие кошки, играя на грани безумия и соблазна. Их глаза горели жаждой, губы влажно блестели от вина и обещаний, а руки беспардонно хватали за всё, что можно было схватить — включая мощные тела мужчин. Целоваться, прижиматься к мускулатуре, шептать на ухо обещания, которые никто не собирался выполнять.
Я стоял в стороне, неподвижный и холодный, словно статуя. Мне было шестнадцать, и, несмотря на юный возраст, уже нельзя было не заметить, как мой рост и выверенная мускулатура притягивали взгляды.
— Лаки... — усмехнулся отец, заметив мой взгляд. Его голос разрезал воздух, полный запаха перегара, дорогих сигар и страсти.
Он прошелся по залу с тяжелой поступью дона, каждое его слово было приговором:
— Сегодня я объявляю своего наследника. Мой сын, Лаки Андреа Риччи. Того, кто не боится боли, кто владеет не только кулаками, но и умом. Кто выдержит бури, что обрушатся на нас.
Все присутствующие замерли, и тут же раздались аплодисменты, смешанные со свистом и громким одобрением.
Женщины, не скрывая восхищения, приближались ко мне, касались плеч, играли с воротником рубашки, их губы едва прикосновенно скользили по коже. Они были пленены не только моим видом, но и тем, что в моих глазах отражалась непреклонная воля и холод.
Я не шелохнулся. Не ответил на ласки, не поднял взгляда. Внутри меня была пустота, которая глотала всё вокруг — похвалы, вожделение, страх. Я знал — это не любовь, не уважение. Это игра. Цепь грязи, от которой нельзя отойти.
В углу, среди серых теней, я услышал шепот:
— Он — будущий дон. Он сильнее любого из нас.
— Видели, как он сражается? — прошептала одна из женщин, глядя на меня с огнем в глазах.
Мои глаза замечали, как мужчины переглядывались, стараясь оценить меня — мальчика, который будет командовать их жизнями и смертью. Их восхищение было одновременно и уважением, и страхом.
Я чувствовал себя пленником этого бала, где каждый шаг — это шахматный ход, а каждая улыбка — яд.
Вигьено шагнул ко мне, положил руку на плечо.
— Ты знаешь, что это значит, сын мой? — прошептал он так, что это было громче любой музыки.
Ответ мой был тишиной. Это значило лишь то, что с завтрашнего дня меня будут готовить к более худшим испытаниям.
Я стоял у колонны, глядя, как женщины срывают с себя остатки приличия, как мужчины хватают их за волосы, как кто-то, зажав в кулаке бокал, раздавливает чужую шею за неосторожное слово. Музыка уже не играла — теперь здесь звенел только смех, звон стекла и стоны.
Я чувствовал, как нутро сжимается от этой мерзости. В этом доме нельзя было быть слабым, нельзя было моргнуть не вовремя. И я давно научился держать лицо.
Тихим движением я подозвал одного из своих людей. Марио. Надёжный. Верный. Пёс, который не лает, но вгрызается в глотку.
— Проследи за Винчессо и Домиано, — коротко бросил я. — Мне нужно знать, что они делают. Каждую деталь.
Марио не задал ни одного вопроса. Кивнул, растворился в толпе, как тень.
Я не мог уйти. Проклятый вечер был в самом разгаре, и отец не спускал с меня глаз.
Вигьено вскоре поманил меня пальцем.
— Иди сюда, Лаки.
Я подошёл, как привык — молча, с каменным лицом.
У огромного дубового стола стоял человек лет сорока, мощный, лысый, с тяжёлым взглядом. Я знал его по слухам. Антонио Фуско. Капо из Неаполя. Говорили, что он спускал с крючка женщин так же легко, как перерезал горло конкурентам.
У его ног сидела девушка.
Молодая. Лет семнадцать, не больше. Чёрные волосы, белая, как фарфор, кожа. Пухлые губы, чуть приоткрытые. Глаза скользнули вверх, к моему лицу — и я увидел, как в них рождается вожделение. Не страх. Не отвращение. А желание. В другой жизни она, возможно, могла бы быть кем-то. Но не здесь.
Антонио ухмыльнулся.
— Для тебя, мальчишка. Подарок. Чтобы ты стал настоящим мужчиной сегодня.
Я напряг челюсть.
— Не нужно, — отрезал глухо.
Но отец сжал мое плечо. Пальцы, как железные клещи.
— Наследник Риччи должен быть мастером во всём, — прошипел он, наклонившись к самому уху. Его дыхание пахло дорогим ромом и трупами. — Мозг, кулак... и, — отец устремился на ширинку моих штанов,— А лишний пыл нужно срывать в постели, иначе ты сорвёшь его там, где не нужно.
Я почувствовал, как все закипает внутри. Грудь сжалась от того, что меня хотели загнать в ту же грязь, в которой они катались с детства. Я был среди зверей, и каждый пытался оторвать от меня кусок.
Она посмотрела на меня — долго, медленно. Её взгляд скользил по моему лицу, груди, рукам, которые я не скрывал. Словно в свои годы я был не подростком, а зверем, готовым в любой момент разорвать её и весь этот чертов мир. В её взгляде мелькнула жажда. И я почувствовал, как во мне вспыхивает злость.
— Твоя первая, Лаки, — вновь повторил Антонио. — Надеюсь, ты не подведёшь своего отца. Мы все были в твоём возрасте... — он засмеялся сальными нотками, — Но никто из нас не выглядел так. Если бы я был бабой — сам бы лег под тебя.
Все засмеялись. Мерзко. Громко. Жирно.
Мое лицо осталось каменным.
Отец повернулся ко мне, прищурив глаза. Его голос зазвенел в ухе:
— Иди, Лаки. Веди её наверх. Наследник Риччи не должен спать с руками в карманах. Ты уже не мальчик. Ты — оружие. А оружие должно уметь входить в плоть не только сталью.
Я смотрел на него, не моргая. Мне хотелось ударить. Его. Этого друга. Всех этих уродов, что пожирали нас с братом по кускам из года в год. Но я стоял.
Медленно обернулся к девушке.
Она уже смотрела на меня, покусав губу. Как будто искала в этом грязном вечере своё место. Как будто я мог быть ей спасением, а не ещё одной болью.
И я снова разозлился.
Как ты смеешь смотреть на меня так, будто тебе этого хочется?
Ты не знаешь, кто я.
Ты не знаешь, через что прошёл мой брат.
Ты не знаешь, сколько боли я несу в себе каждый день.
А смотришь, будто я — твой праздник.
Я сделал шаг к лестнице.
— Наверх, — сказал тихо, почти шепотом.
Она кивнула и пошла, медленно виляя бёдрами.
Позади нас — общий гул.
— Лаки! — щебетали мужчины.
— Вот это жеребец!
— Не забудь показать ей, кто тут будущий дон!
— Бедная девчонка, не выдержит!
Женщины шипели и скрипели зубами от зависти. Одна из них что-то злобно крикнула — и тут же замолчала, когда отец бросил на неё тяжёлый взгляд.
А я шёл. Не оглядываясь.
Внутри всё кипело. Горело. Разрывалось.
Они думают, что делают из меня мужчину.
Они не понимают, что я уже стал мужчиной. И однажды этот мужчина встанет против них. И сотрёт их в прах.
Дверь за нами захлопнулась.
Комната утопала в мягком полумраке. Широкая кровать с тёмным изголовьем, запах дорогого табака и вина, шелк на подушках. За окном где-то далеко ещё слышались пьяные выкрики, гогот, звон бокалов и грязные шутки. Здесь же было почти тихо.
Я подошёл к столу, налил себе воды. Сделал глоток.
Холодная. Горькая.
И всё равно не утоляла ту жажду, что стояла у меня в груди уже шестнадцать лет.
Я обернулся.
Девушка стояла посреди комнаты, прижав ладони к груди.Её глаза снова цеплялись за меня. Вожделение. Страх. И что-то похожее на надежду.
— Уходи, — бросил я глухо.
Она вздрогнула, но не сдвинулась с места.
— Что?.. — прошептала.
— Я сказал: уходи. Дверь открыта.
Девушка сделала шаг, но... вместо того чтобы уйти, медленно и грациозно опустилась на колени передо мной.
Прильнула ладонями к моим бёдрам, запрокинула голову, так что волосы рассыпались по полу. Грудь выпятилась из-под полупрозрачного платья. Пышная и белоснежная.
— Прошу... — её голос дрожал. — Не отталкивай меня. Я хочу принадлежать тебе... Тебе, Лаки... Только тебе.
Я смотрел на неё сверху вниз.
Во мне поднималась усталость. Та, что не годами измеряется — болью.
Я наклонился к ней, сжал пальцами тонкий подбородок, заставив поднять взгляд.
— Беги отсюда, — тихо произнёс я. — Сейчас. Пока я позволил.
Глаза её заблестели. В ней метнулась надежда, что это игра. Что я испытываю её. Но я сжал сильнее.
— Ты не знаешь, кто я, и не захочешь знать. Поверь... Я не тот, с кем стоит мечтать лечь в постель.
Как мне хотелось, чтобы она ушла. Чтобы я остался один с этой внутренней тишиной. Чтобы я мог спрятаться за очередным равнодушием и послать к чёрту всё, что хотел от меня отец.
Но она осталась.
Вытянула спину, расстегнула платье чуть ниже ключиц и облизнула пухлые губы. Не от страха — от желания. Или от того, что ей велели так хотеть.
— Я знаю, что ты хочешь этого тоже. Я видела, как ты смотришь на меня... на них... на всех... — она подползла ближе, обдувая своим дыханием торс ниже пупка. — Дай мне насладиться тобой хотя бы раз...
Я провёл ладонью по ее бархатному лицу. Внутри что-то зашевелилось. Тёплая волна. Та самая, от которой я столько лет отучал себя жить. Потому что здесь, в этом доме, если ты хоть раз позволишь себе слабость — тебя сожрут.
— Ты не понимаешь, что просишь, — прошипел я и схватил её за волосы левой рукой,— Нежность не про меня!
Глаза её расширились, но она не отпрянула. Наоборот — склонилась ниже, прижалась губами — к моей правой.
— Я не хочу нежности... я хочу тебя.
В этот момент я понял — мне плевать. Плевать на неё. Плевать на отца. Плевать на весь этот гнилой вечер. Плевать на саму жизнь.
В этот вечере я дал себе сорваться.
Гнев на отца, ярость на этот дом, на грёбаное имя... всё смешалось в одном пьянящем желании забрать её как мою собственность, как всё, что я привык отнимать у этого мира силой.
Я сорвал с неё тонкое платье, не заботясь о ткани, прижал к холодной стене.
Губы впились в её шею, плечо, оставляя жгучие следы. Она выгибалась, цеплялась за мои плечи, и каждый её стон лишь сильнее разжигал огонь внутри.
Я не был нежен. Я никогда не умел быть нежным с теми, кто этого не заслуживал.
Брал её так, как привык брать своё. Грубо, властно, жадно. И каждый раз, когда её тело откликалось, я чувствовал, что этот мир ещё может принадлежать мне.
Она тонула в этом, словно в наркотике, цепляясь за меня, прося ещё, срывая голос.  Я чувствовал, как она целовала каждый дюйм моей шеи, пытаясь быть все ближе к моему жару. Мое имя из ее уст звучало как молитва, как чертова мольба грешницы.
Мое дыхание участилось, испарина на лбу словно превращалась в пар от жара молодого, но крепкого тела. Не смотря на то, что она была старше меня — ее хрупкое тело скрывалось под моей широкой спиной.
Всё кончилось, когда я заметил, что она обмякла, задрожала, покрытая табуном мурашек.
Я отстранился, не сказав ни слова, глядя, как она тяжело дышит, прижимаясь спиной к холодной простыне.
В её глазах плескалась истома, почти безумное счастье. Девушка смотрела на мое голое тело, оглядела каждый торчащий кубик на торсе, словно ей не хватило того, что случилось между нами.
— Прикройся простыней и выйди,— проговорил я, пытаясь скрыть свою одышку. Девушка разочаровано выдохнула, молча прося меня не выгонять ее.
— Прошу, не перечь моим приказам, я не хочу делать тебе по-настоящему больно,— она опустила взгляд и медленно закивала. Обмотала свое тело тканью и приблизилась к двери.
— Я никогда не забуду тебя, Лаки Андреа,— прошептала она, оглядываясь на меня,— Ты подарил мне самую лучшую ночь...такую, которой у меня больше никогда не будет.
После моего молчаливого ответа, она вышла из комнаты, закрывая дверь.
Быстро нацепив широкие спортивки, я позвал Марио.
— Я проследил за твоим братом, Андреа. Он сейчас тренируется с Винчессо,— сказал он, захлопывая за собой дверь.
В мгновение мужчина замер, принюхиваясь:
— Здесь пахнет жарким сексом, неужели...?
— Считай, отец заставил,— ухмыльнулся я, забирая у него зажженную сигарету.
— Можно тебя поздравить? Ты уже настоящий мужчина,— весело проговорил Марио, но сразу заткнулся, заметив мой тяжелый взгляд.
— Заткнись, — густой дым медленно просочился сквозь зубы, — Мне не нужна женщина, чтобы стать настоящим мужчиной.
Я вышел, не закрывая за собой дверь.
Ночь в этом доме всегда была особенно глухой. Казалось, даже стены замирали, боясь нарушить ту боль, что жила в нас, пропитав всё до последнего камня. Воздух был вязким, будто пропитанным старыми грехами, и каждый шаг отдавался в пустоте приглушённым эхом.
Я встал на балконе второго этажа, в обрамлении массивных колонн, слившись с тенями. Ни один охранник даже не подумает искать нас здесь. Никто в здравом уме не сунется на старый задний двор в этот час.
Внизу, среди обугленных пятен на стенах и прогнивших стволов, тускло горела единственная лампа. Блеклый, жёлтый свет сочился сквозь тьму, как испуганный взгляд загнанного зверя.
Там был он. Мой брат.
И Винчессо — этот подлый трус, что дрожал при одном упоминании имени отца, но, сжав зубы, выполнял мой приказ.
Я помнил тот вечер, когда уложил его в пыль одним ударом. Говорил, что ему выбирать, кто разорвёт его — я или мой отец.
Он выбрал меня. Теперь вот он здесь. Тренирует его.
Я видел, как Домиано стоит в широких штанах, босиком на ледяной земле. Его чёрные волосы чуть касаются бровей, лицо серьёзное. В двенадцать лет он выглядел так, будто родился с ненавистью в сердце. И я знал, кому принадлежала это ненависть.
Мне.
Винчессо что-то говорил. Указывал на нож, что лежал на земле. Потом — на ближайшее дерево.
Я видел, как Домиано поднимает лезвие. Лёгкий, уверенный захват. Как будто он держал его всю жизнь. И в этом движении не было страха. Было только холодное безразличие.
И я понимал: это не безразличие к оружию. Это ко всему вокруг.
Он метнул нож — короткое, резкое движение запястья. Лезвие ударилось в ствол, глубоко вошло в кору. Точно в центр намеченного круга.
Я чуть улыбнулся. Мальчишка.
— Быстро учится, — пробормотал я себе под нос, зажигая очередную сигарету.
Винчессо хвалил его, но я знал — в его голосе больше страха, чем восхищения.
Домиано не улыбнулся в ответ. Он не радовался похвале, не нуждался в одобрении. И в эти моменты я видел, как тот вечер, те камни под его коленями, тот приказ «молись» раз за разом раздирали его изнутри. Каждый день. Каждый год.
Я стоял в тени и смотрел.
Никто не знал, что я здесь. Даже он.
Я ждал. Смотрел, как он двигается, как держит оружие, как сжимает пальцы в кулак. Он рос.
Становился сильнее. Жестче.
А я...
Я растил в нём ненависть к себе. Потому что другой любви в этом доме выжить было нельзя.
И всё же... где-то там, под этой ненавистью, он был моим братом. Надеюсь, он никогда этого не забудет...
Я видел, как Домиано украдкой бросал взгляд в сторону окна. Туда, где я когда-то стоял по ночам, чтобы он знал — я рядом. Теперь он смотрел на пустое пространство.
И всё равно смотрел.
Это значило, что он помнит. Что он ещё ждёт.
Мои глаза были в его тени до самого рассвета, до тех пор, пока он не ушёл, ни разу не оглянувшись.
А я остался стоять там же, чтобы снова раствориться в тьме, из которой мы оба были сотканы.