2.1 Глава «Путь»
Снаружи было тихо. Предрассветный туман затопил окрестности. Он стелился по земле, полз вдоль трещин в асфальте, проникал сквозь щели и оседал белёсым одеялом у порога.
За покосившимся, почти утонувшим в сером мареве забором прятался лес. Тот самый, в котором я чуть не стала чужим перекусом. Воспоминания прошлого вечера всё ещё сидели в голове свежей картинкой.
Выходить наружу не очень-то хотелось. Казалось, стоит мне только высунуться из дома, как тварь, караулившая меня всё это время, тут же набросится из ниоткуда. Я судорожно сглотнула.
— Трусиха, — пробубнила себе под нос.
Из разбитого окна в гостиной тянуло утренней прохладой. Стёкла были давно выбиты, рамы потрескались, краска на них частично слезла, занавески — если их ещё можно так назвать — висели сырыми тряпками.
Я снова взглянула на карту — потрёпанную, местами заляпанную жиром и грязью. Южная Миннесота. Точка «Б» на этом проклятом маршруте. Почти пятьсот миль через выжженные поля, заражённые города, бескрайние леса и бог знает что ещё.
— Ладно бы просто далеко… Но ведь нет, — недовольно обронила я, натягивая перчатки. — Обязательно в заднице мира. За болотами, холмами и стаями этих грёбаных тварей.
Когда я впервые услышала, что путь от нашего артеля до соседнего Морриган займёт около месяца, я просто рассмеялась. Горько, в голос. Пешком? Почти через три штата? В одиночку? Это было самоубийством. Ни один дурак на такое бы не пошёл. Но кто сказал, что я была из умных?
«Ты там умрёшь», — кинул как-то Андре, впившись в меня мрачным взглядом. Но карту всё-таки продал. Я тогда ничего не ответила, просто кивнула. Всё равно он бы меня не понял — никто бы не понял. А ведь иначе я не могла... Сидеть и дальше под защитой, за Стенами, когда Итана не было рядом.
Он не вернулся. Отправился в Морриган с этим чёртовым отрядом-камикадзе и пропал. Я ждала его днями, неделями, но новостей не было. Ни от них, ни от той злосчастной общины. Никто ничего не знал. Только неизвестность и всё более чёткое осознание: он не вернётся, если я не найду его сама.
И теперь я за пару десятков миль от «дома» — от убежища. В Богом забытом месте. Искала брата, а нашла ребёнка. Тоже кем-то забытым.
— Вот же чёрт, — не своим голосом просипела, уткнувшись лицом в ладони.
Оставить мальчишку здесь — означало подписать ему смертный приговор. Мир после Бедствия не щадил ни взрослых, ни тем более детей. И всё же, брать его с собой? Тащить через руины, сквозь холод, голод и смерть? Я едва справлялась одна… А теперь ещё и он?
Я не была ни спасительницей, ни матерью Терезой. Я не умела быть мягкой, заботливой, не носила с собой детские игрушки и не умела лечить чужие травмы. Единственное, что у меня было, — это инстинкт. Проклятый, упрямый, шептавший мне о том, что в этом мире надо быть эгоистом.
Я прикрыла глаза и медленно вдохнула тяжёлый холодный воздух. Внутри меня шла яростная борьба между трезвой логикой и уже осипшей моралью. Один голос твердил — хотя скорее кричал: брось, ты не справишься. Но другой — тёплый, тихий, почти забытый — шептал: если не ты, то кто?
Позади скрипнула половица.
Я обернулась. Ноа стоял в дверном проёме, к моему удивлению, совершенно одетый. Старые обрезанные штаны почти доходили до пола. Из-под них выглядывали мои цветастые носки, висевшие на его маленьких ступнях, скорее всего, как мешки.
Выглядел он при этом довольно забавно.
— У тебя штаны огромные, — буркнул тот, глядя куда-то в сторону. — Спадают.
И мальчишка наглядно стал поправлять сползающую одежду.
Я с трудом удержалась от смеха. Поджав дрожащие губы, сняла с плеч шарф — старый, выцветший, но всё ещё тёплый — и протянула ему.
— Будет как пояс.
Ноа кивнул и молча его принял. На лице не было ни страха, ни сомнений — только пугающее равнодушие.
Наблюдая за тем, как он неуклюже повязывал шарф на поясе, я думала о том, как он выживал всё это время. Где добывал еду, воду? Как спал при таком холоде? Как вообще так получилось, что он остался здесь совершенно один?
— У тебя... У тебя кто-то остался? — осторожно спросила я. — Родные? Знакомые?
— Нет, — ответил он просто, словно мы говорили о погоде.
От этих слов у меня внутри что-то оборвалось.
— А у тебя? — вдруг спросил он.
— Только брат.
— И где он?
Пристальный, изучающий взгляд. Чуть замявшись, я расплывчато ответила:
— Хороший вопрос. Я бы тоже хотела знать.
Не стала вдаваться в подробности. Не стоило нагружать ребёнка ещё и своими проблемами.
— Он бы тоже сказал, что ты выглядишь на сорок, — добавил Ноа по-детски невинно, вновь щёлкнув кликером.
— А ты бы тоже получил подзатыльник, — фыркнула я, но без злости.
Он впервые за всё время улыбнулся. Слабо, едва заметно, одними уголками губ. Таким он нравился мне больше. Живым. Настоящим.
— Ноа...
Мальчишка поднял свои голубые глаза и с вопросом на меня уставился. Его голова чуть качнулась в бок.
— Понимаю, это может прозвучать неожиданно, — издалека начала я, тщательно подбирая слова. — Но... не хотел бы ты отправиться со мной?
От собственного решения кружилась голова. Инстинкты кричали о том, что с ребёнком у меня нет шансов. Что следом за собой я утащу и мальчишку. Но я не могла... Не могла его здесь бросить. От одной только мысли о том, что где-то позади я оставила ребёнка, у меня разрывалось сердце. Возможно, со мной он проживёт чуть дольше, чем без меня. Даже если это будет всего лишь один день.
Ноа привычно покрутил в пальцах жёлтый кубик. Не спуская с меня задумчивого взгляда, он медлил с ответом.
— Понимаю, тебе, возможно, тяжело отсюда уходить, — взволнованно спохватилась я. — Но я не могу оставить тебя здесь одного...
Ладони почему-то вспотели. Я рассматривала разные варианты развития событий, но только не тот, где он мог мне отказать. От одной мысли, как меня будет скручивать беспокойство в таком случае, становилось тошно.
За окном уже рассвело, солнце окончательно вынырнуло из-за горизонта. На наручных часах стрелка ровно отсчитала семь утра.
Щелчок. Ещё один. Кубик в его пальцах вращался с механической точностью, будто сам по себе. Ноа не торопился. Он наблюдал, как я жду, как замираю, с каждой секундой всё сильнее погружаясь в тревогу. Складывалось ощущение, словно он нарочно меня испытывал.
И вдруг тишина. Ноа остановился. Медленно убрал кубик в карман и нарочито спокойно бросил:
— Только если ты не умрёшь.
Я ошалело моргнула.
— Что?
Он впился в меня ледяным взглядом и повторил снова, только уже с нажимом:
— Я пойду с тобой при условии, что ты не умрёшь.
Впервые в жизни я растерялась перед ребёнком.
— Я постараюсь... Правда. Но это...
— Нет, пообещай, — упрямо потребовал он, перебив.
Голос звучал спокойно, но в нём слышалась совсем не детская твёрдость.
— Обещаю, — на автомате кивнула я, чувствуя, как это слово — простое, в наше время совершенно бессмысленное — на самом деле оказалось самым тяжёлым из всех, что я говорила за последнее время.
Никаких гарантий. Ни одному из нас. Но для него это было важно. И я не могла ему отказать.
***
Собиралась в спешке. Проверила рюкзак, закинула туда же остатки старых брюк — вдруг можно будет потом использовать, — закрепила нож, только уже на поясе, чтобы в случае чего был под рукой, и избавилась от любых следов нашего пребывания. Задний двор осматривала через окно. Тихо, аккуратно, одним глазом. К счастью, там было чисто.
Небольшая заросшая тропа от дома змейкой выходила на поляну, а затем терялась под кронами высоких деревьев.
— Везде этот проклятый лес, — недовольно процедила сквозь зубы.
От осознания, что вновь придётся идти по чаще, неприятно ныл желудок.
Ноа не было достаточно долго. После нашего разговора он поднялся на второй этаж и пропал там на некоторое время. Я терпеливо ждала его у заросшего порога.
От мыслей о том, что те люди наверху, очевидно, были его семьёй, делалось больно. К сожалению, у меня не было ни возможности, ни времени, ни подручных средств, чтобы похоронить их достойно. Но я дала себе слово, что когда-нибудь обязательно сюда вернусь. Не сейчас, может, не через год, однако рано или поздно. Единственное, что я могла — это дать Ноа время попрощаться. Не больше.
Выходили через заднюю дверь. Крадучись, будто какие-то преступники. Я шла первой, Ноа — чуть сзади, буквально в полушаге. Достаточно близко, чтобы я слышала позади его дыхание. Это успокаивало.
Он не задавал лишних вопросов. Хотя прекрасно видел, как я была напряжена и как моя рука нервно лежала на поясе, там, где был закреплён нож. Очевидно, про обитающую в этих краях гаргулью я говорить не стала. Не хватало мне ещё детской истерики, когда у самой на границе маячил инфаркт. Сердце от таких приключений у меня уже давно стало слабым.
Тропа была узкой, поросшей. Ветки кустарников цеплялись за рукава, за штаны. Где-то крикнула птица — слишком резко, слишком громко. Я вздрогнула. В глазах прилично потемнело.
Липкий страх не отпускал меня до тех пор, пока чёрная сгнившая хибара вместе с той частью леса полностью не скрылась из виду. Облегчённый вздох позволила себе только через пару миль, когда поняла, что, очевидно, никакой погони не намечается. Но расслабляться не спешила.
— Здесь недалеко должна быть дорога, — произнесла я, обернувшись. — На ней старые электропередачи, они должны вывести нас к реке.
Говорила больше для себя, чтобы держать маршрут в голове. Ноа молча кивнул. Он шёл, не отставая, не жалуясь, будто разумом был где-то далеко, не здесь.
Вокруг была затаённая, вязкая тишина. Та, что бывает только по утрам в местах, где никто больше не живёт. Чтобы не идти в этом тягостном молчании, я заговорила первой:
— Почему ты даже не спросил, куда мы направляемся?
Ноа лишь пожал плечами, не переставая идти.
— А зачем?
Ответ был простой, почти безразличный. Он даже не смотрел в мою сторону, лишь равнодушно разглядывал лес, будто мы были на обычной прогулке.
— Зачем? — удивилась я. — А вдруг я была бы... не знаю, плохим человеком. Вдруг взяла тебя с собой, чтобы продать в рабство?
Сзади послышался смешок.
— Что ты смеёшься? — искренне возмутилась я. — Знаешь ли, это сейчас в порядке вещей.
— Что-то ты не очень похожа на работорговца, — с сомнением донеслось в ответ.
Я нахмурилась.
— А на кого похожа?
— На обычную тётку.
— На тётку? — обиженно переспросила я. — Это что, снова комплимент такой?
Под нашими ногами хрустели ветки.
— Не знаю. Просто ты говоришь, двигаешься, как тётка. И смотришь... тоже как тётка.
Я едва не споткнулась. От издевательского изобилия этого слова у меня заболела голова.
— Так-так, стоп, — торопливо заговорила я, хмуро обернувшись. — Смотрю как тётка? Это как вообще?
Задумавшись, Ноа уставился себе под ноги.
— Ну... У тебя уставший взгляд. Словно ты через многое прошла. И многое видела.
Слова прозвучали слишком спокойно, без эмоций — как будто он не просто делился своими размышлениями, а скорее констатировал очевидное. Сказанное ударило по больному. Чувствуя, как накатывают непрошенные воспоминания, я в спешке перевела тему:
— Мудро. А ты у нас, я так понимаю, подрастающий психолог?
— Я? — он хмыкнул. — Нет, просто это трудно не заметить.
Мы снова ненадолго замолчали, каждый был в своих мыслях. Лес всё так же стоял — безмолвный и равнодушный, но в этом безмолвии появилась какая-то своя, едва уловимая ритмика: свист ветра, скрип сучьев, шорох наших шагов.
Я задумалась: неужели в нашем мире теперь все дети такие? Как уставшие взрослые, повидавшие жизнь. С этой печалью и пустотой в глазах, словно уже всё предрешено. Будто им всё надоело. Кинув мимолётный изучающий взгляд на Ноа, я поджала губы.
— Ты тоже многое пережил, — вырвалось спонтанно.
Когда я поняла, что ляпнула, захотелось прикусить себе язык. Снова напоминать ребёнку о боли и потерях, которые могли вконец убить его психику, было плохой идеей. Но дурацкая привычка сначала говорить, а потом думать всегда была моей самой большой проблемой. Однако отступать было уже поздно, поэтому я уже увереннее добавила:
— Ты молодец... Молодец, что справился.
Хотелось ободряюще похлопать его по плечу, но мы были ещё не настолько близки, поэтому я воздержалась.
К счастью или нет, Ноа никак не отреагировал. Даже никак не изменился в лице. Безэмоциональный, отстранённый, будто носил маску. Я решила, что это просто защитная реакция. Уклончивый, болезненный способ не сойти с ума, когда реальность слишком жестока для ребёнка.