Киноциклотека: Киберпанк

Что может быть естественнее для пацана, рожденного в годы позднего советского застоя и начавшего осознавать себя параллельно с приходом эры новой рыночной реальности, чем влюбиться в отполированный образ Робота-полицейского, в оригинале известного как RoboCop? Мы с моим другом и соклассником Максом от «Робокопа» фанатели безудержно. Пик этой фанатской любви пришелся на пару лет, разделивших появление на постсоветском пиратском видеорынке второй части фильма, и выхода основанной на нем компьютерной игры «Робокоп 2» для телеприставок типа «Денди», заполонивших ошметки почившего СССР, точно клопы, обжившие матрацы захолустной гостиницы. С этими двумя образчиками развлекательной культуры – не особенно удачным, но все равно прошедшим на ура сиквелом шедевра Паула Верхувена и его восьмибитной адаптацией-шутером, оказавшейся просто превосходной для игр своего класса – и было связано одно из самых ярких приключений моего неуклюжего тинейджерства.

Как сейчас помню наш поход в торговый центр воскресным сентябрьским днем – я в своем выходном цветастом «адидасе», не столько смущавшем, сколько веселившем лейблом adibas на груди, а Макс в куда более соответствующей случаю, самой что ни на есть фирменной кепке с надписью «Мичиган», лично привезенной из-за бугра каким-то его ушлым родственником. Наш твердокаменный настрой приобрести вскладчину картридж «Робот-полицейский 2» был подстегнут пересмотром по коммерческому телевидению одноименной киноленты несколькими днями ранее. Достоинства видеоигры расписывали знакомые ребята, которым посчастливилось опробовать ее раньше нас. Поглазев несколько минут на демонстрацию на телеэкране, устроенную нам продавцом, вертлявым весельчаком лет тридцати, мы убедились, что нам не врали.

Игра и впрямь смотрелась завлекательно, узнаваемо передавая дискурсивный стержень фильма крепкого голливудского ремесленника Ирвина Кершнера, чей металлический протагонист запутывался в паутине, сплетенной вокруг девелоперского проекта под названием «Дельта-Сити» совместными усилиями зловредной корпорации «О-Си-Пи» и бандитской секты во главе с безумным садистом Кейном, пропагандировавшим наркотик с ядерным названием «Ньюк». В миру и при жизни полицейский Алекс Мерфи, еще в первой части post mortem конвертированный в робота, проходил, как провинившийся солдат сквозь строй, через массу издевательств и испытаний, включая ни много ни мало расчленение бандитами Кейна с последующим восстановительным ремонтом ценой замыканий и зависаний в микросхемах и превращения в полного шута, над которым злобно потешались даже дети. Далее он, как истинный герой, возвращал утраченный ментальный тонус и социальный авторитет посредством мощной электрошоковой терапии (сам полез в трансформатор), что в итоге позволило ему решительно разорвать вышеозначенную паутину. В финале робота ждала схватка с Кейном, который тоже, несколько ранее погибнув, был роботизирован и самоидентифицировался в ипостаси машины, и мы с Максом, синхронно пуская слюнки, воображали себе живописную сцену этой дуэли в видеоигре в попытках угадать, как ее прорисовали разработчики.

Чтобы самолично с джойстиками в руках взяться за похождения Мерфи, нацеленные на освобождение и спасение Детройта от киберпанковского засилья «Дельта-Сити», преступной власти «О-Си-Пи», наркотического кошмара и банального банкротства, нам оставалось заполучить заветный картридж, выложив кровные двести тенге – по сто с каждого. Сумму, на заре независимости страны вполне звучную, чтобы не стесняться ее, как сегодня, мы скопили, в несколько подходов откусив их от скудеющих бюджетов наших семей, обманутых, как и миллионы других соотечественников, комбинаторами эпохи массовой приватизации необъятного совдеповского материального наследия.

Я полез в карман и вынул свои сто тенге одной купюрой, с которой волевыми глазами, не лишенными, как казалось, некоторой зависти нашему будущему кайфу, взирал хан Абылай. Хану и впрямь можно было посочувствовать, ибо в его время не было никаких приставок «Денди», хотя, с другой стороны, ему повезло ничего не знать об аферах типа «Дельта-Сити» и наркотика вроде «Ньюка», аналоги которых через несколько столетий сделались едва ли не доминирующей стороной жизни его преемников на вершине властной пирамиды. Пока я со скрипом вращал под черепной коробкой мысленные конструкции про степного правительства и детройтскую мафию, Макс вынимал свою часть инвестиций в совместный проект. Пересчитывая тоненькую стопочку банкнот более скромного, чем у Абылая, достоинства, он вдруг замешкался, побледнел и принялся растерянно шарить по карманам, будто по ним бесшумно прогулялась рука печально известного на весь район субъекта Радика. Последний отличался болезненным неравнодушием к чужому добру и прежде чем перейти на совсем уж неприкрытое хулиганство, исподтишка промышлял систематическими инспекциями содержимого курток и пальто в школьной гардеробной.

– Так, ребята, чего, берете игрушку? – спросил продавец.

– Черт, десятка куда-то делась, – промямлил Макс, обернувшись ко мне. – Десяти тенге не хватает...

Макс, судя по всему, каким-то образом обронил купюру с портретом Шокана Уалиханова где-то по дороге к торговому центру. Лицо продавца оккупировала прискорбно-сардоническая гримаса. Он отключил игру и с щелчком вынул картридж из приставки.

– Ну, как найдете, приходите, – сказал он и сразу мягко, но решительно отмел наши робкие намеки рассмотреть возможность предоставления нам краткосрочного кредита на недостающую сумму. Вместе с тем, взглянув на электронные часы «Сейко» (с надписью Seyko вместо Seiko на корпусе) у себя на руке, весельчак подбодрил:

– Я сегодня тут до полшестого, так что если за полчаса решите вопрос, успеете.

Мы побрели прочь, чувствуя тотальное уныние по поводу сорвавшегося интерактивного вечера в компании с любимым героем. Разочарование было столь велико, что мы даже не стали разглядывать другие картриджи. Просить в долг десятку было не у кого, а на то, чтобы вернуться и доклянчить ее у родителей, уже не оставалось времени. Наша операция откладывалась минимум на неделю, потому как в ближайшие дни возвращение в эту лавку грез или посещение иного места продаж видеоигр не представлялось возможным.

У меня не было моральных сил и желания ругать Макса. Да и смысл? Он и без того выглядел слишком жалко и подавленно, чтобы шпынять его за головотяпство. Требуемой суммы это бы нам никак не принесло. Мы прошли в похоронном молчании пару кварталов, направляясь обратно в свой район.

– Какой же я болван! – в отчаянии плюнул Макс.

Он пихнул ногой попавшуюся на пути полупустую урну.

– Вот бы сейчас взять и найти тут десятку, – кисло сказал я.

Мы склонились над содержимым, рассыпавшимся по тротуару. Нашим глазам открылась горстка хлама: пустая жестянка из-под контрафактной водки «Распутин», несколько оберток от шоколадок и жвачки, смятая листовка сомнительной религиозной организации из числа тех, какими в ту пору были обильно обклеены доски объявлений и стены городских зданий.

– Ну, нет, – покачал головой Макс, – так не пойдет. Надо что-то делать.

В поисках выхода из безнадежной ситуации он принялся озираться по сторонам. Никаких очевидных решений улица города, облитая дневным солнцем бабьего лета, не предлагала. Но Макс нашел неочевидное. Он стянул с головы предмет своей особой гордости – импортную кепку. Задумчиво поскреб затылок. Пристально уставился на группку ребят, тусовавшихся на скамейке поодаль. Потом выразительно посмотрел мне в глаза.

– Нет, Макс, – запротестовал я. – Ты это несерьезно.

– Другого способа порешать все на месте нет.

– Да ладно тебе. Это ж все-таки слишком крутая кепка.

– Мой косяк, мне и исправлять, – заявил Макс и двинулся к скамейке, знаком попросив меня обождать в сторонке.

С небольшого отдаления я увидел, как мой товарищ обратился к незнакомым ребятам, предположительно помладше на год-другой. Он взялся что-то им втолковывать, подкрепляя доводы жестами, вслед за чем пацанва на скамейке принялась разглядывать кепку и передавать ее из рук в руки. Один из ребят дольше всех вертел и примерял представительный головной убор и, наконец, потянулся во внутренний карман джинсовки, чтобы достать оттуда сложенную бумажку.

Вернулся Макс без кепки, но с горящими глазами, в которых отражалась тихая боль, но куда больше – гордости самопожертвования. Теперь у нас были искомые десять тенге, и я, растроганный, похлопал друга по плечу, дав понять, что он совершил поступок, достойный самого Алекса Мерфи.

– Кепон твой стоил, конечно, не меньше полтинника, но он, думаю, не последний в твоей жизни. Это было благородно с твоей стороны. Ты герой.

– Давай обратно, – сказал Макс, шмыгнув носом. – Пока не опоздали.

Ниточка, связывавшая Макса с Мичиганом, оборвалась, но ее теоретически можно было восстановить с помощью видеоигры, действие которой помещено в Детройт, главный город штата. Понимая, что еще сохраняется вероятность застать весельчака-коммерсанта до того, как он оставит свой предпринимательский пост, мы бросились назад к торговому центру. Мы неслись, как бегуны, гонимые вперед пронзающей сознание мыслью, что судьба марафона не определена и смысл спешить что есть мочи к финишной прямой никуда не исчез. «Что с тобой?» – спрашивали коллеги фильмического Робота-полицейского, в одном из переломных эпизодов решительно направлявшегося к своей цели, на что он им коротко отвечал: «Кейн – вот что со мной». Аналогично мы могли ответить на недоуменные взгляды прохожих: «Робокоп! Вот что с нами!»

Только мы опоздали. Нас, запыхавшихся, но переполняемых научно-фантастическими надеждами, встретила оглушительная сквозная пустота стеклянного прилавка. Еще несколько минут назад на нем заманчивыми стройными рядами размещались картриджи «Денди», но теперь лавочка была свернута. По коридору здания, казалось, еще бродило затихающее эхо железных строевых шагов удалившегося от нас Робокопа.

– Черт, – лицо Макса скривилось. – Вот ведь непруха.

По-видимому, оставалось смириться с тем, что офицер полиции Алекс Мерфи с его борьбой против «О-Си-Пи» и вооруженных наркоманов, алгоритмы которой, вдохновленные кинопостановкой Кершнера, записаны на небольшом чипе, заключенном в желтенький пластиковый корпус с красивой наклейкой, в ближайшие дни будет доступен нам разве что в фантазиях и разговорах на тему. Совершенно поникшие от сознания того, что ускользнувшая от нас цель была так близка, мы снова побрели в обратном направлении. И тут...

– Эй, – крикнул я. – А вот тот чувак с сумкой – это не тот торгаш, случайно?

Макс посмотрел в ту сторону, куда я указал. Через дорогу, пыхтя на ходу сигареткой, вышагивал молодой мэн, издалека имевший достаточно сходства с Али-Бабой из пещеры восьмибитных сокровищ. Вроде бы та же рубашка и та же щуплая комплекция, а цветастый баул, оттягивавший его плечо, не иначе как битком набит игровыми картриджами «Денди». Мы рванули за ним и пару минут спустя убедились, что это тот, кто нам и нужен.

– А, это вы, ребята? Нашли деньгу, говорите?

Макс с глупо-радостным видом продемонстрировал Шокана на красивой зеленой купюре:

– Можете прямо здесь вытащить?

– Да я бы с удовольствием, – ответил весельчак-коммерсант. – Только вот перед самым уходом продал я ваш картридж. Другого такого при себе нет.

У меня от такого проявления рока, ухмыльнувшегося нам, как злодей Кейн в лицо правосудию штата Мичиган, упало сердце. У Макса, уверен, тоже. Как же так! Однако продавец тут же дал понять, что не все потеряно.

– Я тут недалеко кантуюсь. Если хотите, пройдем ко мне, и я могу посмотреть, есть ли у меня еще один такой «Робот-полицейский».

Мы с Максом переглянулись и моментально решили, что мечта стоит того, чтобы следовать за ней до упора. Много позже, а мне есть с чем сравнивать, я пришел к выводу, что во времена, отмеченные ярлыком «лихие девяностые» и старательно обруганные почем зря как самая дикая и кровожадная эра в истории человечества, двум школьникам навестить деловитого незнакомца по его приглашению было отчего-то проще и безопаснее, чем в последовавшие в начале следующего века «тучные годы стабильности».

Пеший путь до квартиры, которую снимал в соседнем районе торговец, занял не более четверти часа и прошел под аккомпанемент занятного разговора. Наш веселый и, как ожидалось, более чем словоохотливый спутник оказался творческим малым, и промышлял он не только продажей картриджей, но и кустарным диджейством на студенческих дискотеках и школьных выпускных. Вдобавок он пописывал стихи, и настолько недурные, что они печатались, как он утверждал, в одном республиканском литературно-публицистическом журнале. Он даже продекламировал нам что-то вроде:

Все мы бармены, а жизнь – коктейль,
Каждый готовит его себе сам.
В нем есть красоты, обиды, идеи,
Сотни трагедий, комедий и драм.

Радость победы, музыка страсти,
Серые будни, горечь утрат...
Все мы – бармены, искатели счастья,
Успеха рецепта, Фортуны наград.

Мы, в свою очередь, немного рассказали о себе, но нам, хоть мы чрезвычайно далеко ушли в образовательном и эстетическом развитии от злобного балбеса Радика, кроме участия в оформлении школьных стенгазет и малопродуктивной поездки на городскую олимпиаду по химии, похвастать было, в сущности, нечем. Так мы дошагали до жилища творческого малого в выхолощенной десятилетиями развитого социализма панельной «хрущевке».

– А с чего вам именно этот «Робокоп»-то так понадобился? – полюбопытствовал он, когда мы поднимались по лестнице.

– Ну, видно же, что игра классная, – ответил Макс за нас обоих. – И нам очень этот герой нравится.

– Киношный герой, – констатировал продавец картриджей. – Чем же он вас так подкупает?

На сей раз первым на вопрос откликнулся я:

– Он против зла. И умеет его наказывать.

– Против зла, говоришь? – на лице нашего проводника проступила немного грустная улыбка. – Это да... Кто-то должен зло наказывать. Хотя бы в фильмах и компьютерных играх.

За отпертой им дверью на третьем этаже открылось тесноватое, но уютное пространство, декорированное яркими плакатами с фотографиями рок-групп и актеров, оттенявшими клаустрофобическую угрюмость планировки, рудимента совдеповского подхода к решению проклятого квартирного вопроса. Нас встретила симпатичная брюнетка – мы решили, что это супруга или подруга продавца-диджея. А задним числом еще отметили ее отдаленное сходство с героиней «Робокопа 2», знойно-аппетитной сотрудницей «О-Си-Пи», как-то там связанной с полицейским проектом компании, в исполнении Белинды Бауэр.

– Тут парни страсть как желают одну игрушку прикупить, а я как раз последнюю сбыл. Хорошая игрушка, между прочим. Надо бы дома поискать еще, – бросил поэт-весельчак с порога.

– Ну-ну, – добродушно откликнулась Белинда Бауэр и принялась помогать компаньону рыться в залежах картриджей, извлеченных из обширного картонного короба. Из этой кучи, от вида коей глаза у нас заслезились, как у американских нарколыг, случайно напоровшихся на бесхозную партию «Ньюка», выплывало что угодно, кроме вожделенного «Робокопа», и ощущение фатальной бесперспективности нашей затеи вновь стало овладевать нами. Мы ценили разные компьютерные игрушки, но в тот момент нам был нужен только Алекс Мерфи, спасающий Детройт от катастрофы, в которую этот столь далекий и одновременно близкий город ввергали коррупция и бандитизм.

– Кажется, нет, – пробормотал творческий торговец, поднимая голову от усыпанного геймерскими богатствами пола. – Извините, пацаны. Может, что-то другое интересует?

Мы стоически отклонили альтернативные варианты, как родственники покойника отказываются от нарядного гроба с глазетовыми кистями, вежливо поблагодарили отзывчивых хозяев и со смирением рёнинов перед императивом кодекса бусидо поплелись к выходу из квартирки. Девушка-осипишница уже отпирала дверь с сочувствующим взглядом, чтобы выпустить нас, когда мы услышали от ее спутника приглушенное «Ну-ка, постойте-ка...» (моментально вспыхнувшая искра надежды), за которым последовало радостно-громогласное «Есть, вот оно!» (взрыв натурального экстаза).

Нужный картридж отыскался на книжной полке, и вероятность соприкосновения с роботом-полицейским вновь приобрела реалистичные черты. Мы, чувствуя себя счастливчиками, выигравшими в лотерею, с легким сердцем расстались с двумя сотнями «назарбаксов», как народ в ту пору с беззлобной иронией именовал иногда национальную валюту. По сей день у меня в ушах стоит выданная творческим торговцем выдержка из его, надо полагать, личного поэтического архива, которой он с напутственной веселостью проводил нас:

Усталость и страх закопать,
Всмотреться в стоп-кадр дрожащий,
Понять, что сильней, настоящей –
Лишь после упасть, чтобы спать!

Вечер только вступал в свои права. У нас оставалось изрядно времени не только на то, чтобы вдоволь налюбоваться обложкой картриджа, который мы передавали друг другу, как драгоценный артефакт из разрытого клада, но и на то, чтобы вернуться домой (а жили мы по соседству) и собственноручно опробовать игру. Однако когда перед нами выросли локации родного района, мы получили удар ниже пояса. Каковой пусть и не заключал в себе сенсационной непредсказуемости, все же ошеломил почище, чем китчевая сцена из «Робокопа 2», в которой поочередно появлялись, чтобы тут же позорно выйти из строя, идиотские роботы, в порядке то ли издевки, то ли бреда позиционировавшиеся как альтернатива механическому Мерфи. Оказия была проста, подла и оглушительна: во всей округе погас свет. Разливавшаяся вокруг тьма показалась нам чем-то вроде безжалостной черной дыры, обещавшей поглотить наши мечты о геймерской идентификации с Робокопом, коей каждый из нас готовился предаться с джойстиком в руках и трепетом в душе.

Надо сказать, сам факт систематического отключения электричества побуждает без экивоков согласиться, что лихость пережитых нами пресловутых девяностых – вовсе не пустая гипербола, и что одним приватизационным грабежом населения эта лихость не исчерпывалась. Но тут же вспоминаешь, что в благополучно-консьюмеристские нулевые и инерционно-терпимые десятые этот грабеж, идеальную дымовую завесу которому создал золотой нефтедождь начала нового века, приобрел, утвердившись на общегосударственном и институциональном уровне, невиданный, беспрецедентный, несовместимый со здравым смыслом и прежним историческим опытом размах. Такой размах, что вместе с ними была безнадежно подорвана сама основа стабильного будущего, заложенная все-таки, что бы там не говорили, именно в девяностые, при всех их треклятых невзгодах и унижениях. Боюсь, и Робокопу-Мерфи со всем его умением наказывать зло было бы не под силу совладать с подобного рода разгулом беспредела и произвола...

Между тем, взлеты и падения воскресного дня закалили нас, и просто так сдаваться мы уже не были согласны. Возникла идея пойти к Жантику, нашему приятелю, обитавшему через несколько улиц и пользовавшемуся преимуществами невероятно либерального отношения родителей ко всему, что касалось домашних видеоигр со сверстниками, а со стороны сверстников – глубочайшим пацанским уважением за предоставляемую возможность приобщаться к этому воплощенному либерализму. Сохранялась вероятность, что у Берика со светом все в порядке, ведь практиковавшиеся в ту пору регулярные отключения электричества носили неравномерный и бессистемный, под стать пьянящему сумбуру тогдашней жизни, характер.

Фортуна, к чьих наградам с таким пафосом отсылали стихи друга Белинды Бауэр, еще раз решила подыграть нам. Подходя к дому Жантика, мы увидели, как его окна сверкают приветливыми огнями. Казалось, сам Алекс Мерфи улыбался нам из-под своей фантастической хромированной маски, закрывавшей верхнюю часть его лица и оставлявшей открытой нижнюю (видимо, чтобы глухие могли читать по губам, а женщины – просто восторгаться их, губ, сексуальным видом). Я не удержался и извлек картридж из кармана, чтобы еще раз взглянуть на него в последних отблесках заката, добавивших тепла и гармонии атмосфере лихорадочного вечера. На обложке в боевой позе красовался сам детройтский блюститель закона со своим внушительным пистолетом наперевес.

Радужный настрой тут же покинул нас, точно посттравматическая шизоидная блажь Робокопа, вышибленная тем самым электрическим разрядом из трансформатора, когда дорогу к двору Жантика нам преградила четверка подростков. Это были знакомые пацаны, ходившие в одну с нами школу, но классом старше. Причем знакомые с самой мерзкой стороны – называя вещи своими именами, они представляли собой гопоту, безобразничавшую на дискотеках, терроризировавшую ровесников и ребят помладше и с некоторых пор закономерно состоящую на учете в милиции. Заводилой у них был не кто иной как Радик, щербатый детина с громадными лопатообразными ладонями

– Опа, че это у вас тут, додики? – осведомился Радик.

Я спрятал картридж в карман брюк, но было поздно.

– Дай-ка сюда дискету. Ну давай, посмотрю.

Этот придурок называл картридж дискетой, что было, впрочем, простительно для юного обитателя того уголка цивилизации, куда крупная волна компьютерных технологий с ее сногсшибательными «пентиумами четверками» и собственно дискетами емкостью 1,4 мегабайта, лишившая всякого смысла изучение языков программирования «Фортран» и «Бейсик» на уроках информатики, пришла с заметным опозданием, только во второй половине 1990-х, если не позже.

Диспозиция прорисовалась ясная как день. Вручить картридж в руки шпане означало попрощаться с ним навсегда. А если не вручить, нас с вероятностью 99 процентов ждало прямое силовое противостояние, изначально неравное, и картридж, соответственно, опять же с той же вероятностью переходил в руки хулиганов. Из этих двух плохих вариантов что советский, что постсоветский среднестатистический тинейджер без больших раздумий выбрал бы второй, дающий утешительную и чем-то даже притягательную возможность погибнуть стоя на поле брани и покрыть себя какой-никакой боевой славой. Не сговариваясь, мы с Максом приготовились к обороне в расчете расквасить хотя бы пару носов, прежде чем пасть под натиском превосходящих сил противника. Перед этим почти ритуальным действом полагалось сказать что-нибудь дерзкое, и мне не пришло в голову ничего умнее, чем:

– А может, тебе еще интервью дать, мудила?

Гопота, радостно мыча и предвкушая пир своего гнусного духа, взялась разминать кулаки и по-боксерски вертеть шейными позвонками. Шпану, среди прочего, делает шпаной искренняя вера в то, что подобного рода маневры производят угнетающее впечатление на потенциальную жертву. Робокоп живо разобрался бы с этим сбродом, но Робокоп далеко, за тысячи миль отсюда, в киберпанковском Детройте, штат Мичиган, где у него самого дел по горло. Так что нам оставалось принять судьбу, и она уже тянулась мне навстречу в форме здоровенной пятерни Радика, намеревавшегося вцепиться в ворот моего цветастого «адидаса».

И тут мои глаза и скрывающийся за ними мозг словно ослепила яркая вспышка. Мне вспомнился кадр из «Робота-полицейского 2», в котором главный герой ухватил за нос какого-то уличного мордоворота, моментально выбив из того агрессию, бандитский форс и нежелание сотрудничать. Я машинально повторил прием, предварительно уклонившись от клешни Радика в сторону. Моя правая рука крепко вцепилась в нос вожака хулиганов, и тот дико взвыл от боли и неожиданности.

– Вот я сейчас на хрен раскурочу твой гребаный шнобель, – прошипел я нагромко, но с нажимом, дополнительно акцентировав его многозначительным поднятием указательного пальца левой руки (так же делал Робокоп, беседуя с малолетними шалопаями из фильма).

В этот момент лидер шайки был все равно что карась, пойманный на крючок без всякой возможности сорваться с него. А я ощущал себя крепко державшим улов рыбаком и давал проникнуть в себя восторгу от осознания того, что прямо здесь и сейчас можно сломать этот нос и заставить его обладателя, грозу дискотек и занозу в заднице директора школы, долго после этого ходить с повязкой на физиономии. И все, абсолютно все будут знать, чьих рук дело увечье и каким унижением сопровождалось его причинение. С каждой секундой, что я сжимал шнобель Радика, его имидж главаря местной гопоты терял харизму с ускорением рвущегося сквозь земную атмосферу дымящегося метеорита.

Словом, эффект от вербально-физической контратаки превзошел все ожидания. Недобрый, развязный настрой неприятелей сдуло ветром, как парус пиратской шхуны, угодившей в жестокий шторм. Они замерли, не в силах поверить в то, что их предводитель получил отпор от каких-то сморчков. Даже всего от одного сморчка.

– Да он шизик! – фальцетом выкрикнул один из хулиганов.

– Иди, лечись, псих ненормальный, – посоветовал другой.

Они развернулись и зашагали прочь. Опозоренный Радик, с окровавленным носом оставшийся в одиночку против нас двоих, предпочел сразу, изрыгнув серию дурацких угроз, затрусить за своими ненадежными компаньонами, что-то мыча им вслед. Я взглянул на Макса и прочел в его глазах тот же суровый восторг, что переполнял меня самого. С сияющими лицами, воображая себя рыцарями, отыскавшими Святой Грааль и разгромившими по дороге домой покушавшегося на него врага... или даже нет, зачем ходить за аналогиями так далеко, на незнакомую территорию – мы были Алексами Мерфи, только что поставившими на колени целую ОПГ – в общем, сияя, мы двинулись к месту назначения. Лучшей прелюдии к долгожданной встрече с компьютерным «Робокопом 2», как и лучшего воспоминания о фильме, нельзя было и придумать. Тем более что Макс в тот же вечер совершил приятную находку: испарившаяся в начале воскресной одиссеи десятка обнаружилась за подкладкой его куртки, куда проскользнула через дыру в кармане.

Вот так оно и было. Спросите Макса с Жантиком. Они помнят, они подтвердят.