Завтра

Сансара, или самсара — буквально "странствование". Бесконечный круг рождения и смерти тел под управлением одних и тех же душ; постоянно происходит в мирах, ограниченных кармой. Только Будда стоит в стороне от этого круга.

1

Никто не знал об Аниной мечте. Она не стремилась вырывать успех у кого-то из зубов, плевать хотела на достижения, но с самого рождения мечтала стать художником. Больше всего ей нравилось, что художник может создать произведение от ярости, что ударился пальцем об открытую дверь, а люди будут считать, что оно про мировой голод или еще какую-нибудь чушь. Что может быть прекраснее этого ощущения? Только наблюдать, как люди пытаются доказать друг другу, что одна чушь правильнее другой — и даже это удовольствие художнику доступно! Идеальное занятие, но Аня не умела рисовать, или лепить, или писать музыку. И совершенно не хотела учиться.  

Ей всегда было трудно соревноваться с другими. Откуда они берут силы на эту беготню? Аня слышала разговоры вокруг, но не понимала их. Как же так, вот ты просиживаешь штаны на одной должности, а он уже начальник! Дуня выучила уже два языка, а Дина борется с первым. Глаша скоро рожает третьего, а Маша в девках. У Синяковых было на свадьбе триста человек, а у Пухляковых только сто. Бестолковое жужжание.

Аня никуда не торопилась. У Ани не было целей. Это повергало всех, кто с ней общался, в глубокий шок. Обычно люди переставали общаться с ней через пару месяцев знакомства. Кто-то, наверное, находил ее скучной. Кто-то не понимал, кто-то завидовал. Ане было все равно. Ей не надо было никому ничего доказывать количеством друзей и "нашими отпадными безбашенными историями". Недавно она случайно узнала, что родители считали ее недоразумением — вот это было немного обидно, но она приняла по паре сезонов "Сабрины, маленькой ведьмы" и "Книжного магазина Блэка", и все прошло.

В целом, все было хорошо, ей не мешали. Она никогда не работала. Один раз случайно заморила кошку голодом — это было самым ярким событием ее жизни. Пособия ей вполне хватало. Пару раз приходили какие-то люди из службы занятости и слезно просили ее посмотреть на вакансии, которые ей бы очень подошли. Аня даже прочитала список, но в половине случаев она не знала компанию, а в другой половине — не понимала смысл должности, поэтому вежливо поблагодарила людей и сразу же потеряла их телефон. Но они пришли снова и пригласили на эксперимент. Хотя Аня понимала, что они соревнуются с такими же серыми людьми в выполнении какого-нибудь бессмысленного плана, эта настойчивость вызвала у нее уважение. К тому же, люди совершенно не рассердились, что она потеряла их телефон, и даже отнеслись к этому с пониманием. Это подкупило Аню, и она поехала с серыми людьми. На пружинистом диване ей объяснили, что в эксперимент можно попасть только случайно, и сейчас ее усыпят: если она проснется дома, значит, не повезло, а если где-то еще — то повезло, и дальше расскажут, что делать. Аня, конечно же, проснулась дома, но это ее не расстроило.

Когда Ане было восемьдесят шесть, умер ее последний приятель, с которым они ходили в рейды, и стало совсем неинтересно. Ее любимая игра безнадежно умирала вслед за друзьями, а игры, в которые играла молодежь, ей совсем не нравились. И когда Жора умер, Аня почувствовала странную свободу, не думая достала очки и стала лепить. Каких-то зверей, странные спирали, надломленного человека с овальной головой — и звезды, очень много звезд, вокруг которых она пустила летать все остальное. Это было волнительно, страшно и красиво, и Аня не могла остановиться. Через полторы недели на четвертой ее работе появился первый комментарий. Через месяц комментариев набралось уже с десяток, и два зрителя стали спорить, что означала ее бесконечная улитка: поддержку позитивизма или безнадежную гносеологическую ограниченность человека. Аня сняла очки и впервые за почти пятьдесят лет стала плакать. Она плакала весь вечер и всю ночь, не могла остановиться и не могла понять почему. С утра она с небывалой ясностью и энергией бросилась за работу, и только когда закончила ливень из жемчужных листьев, внезапно поняла, что ей снова двадцать три, а ливень стал ее первой работой.

2

Федя был очень занятой. Что бы ни происходило, он не отвлекался от дел. Если он не отвечал на письма коллег и партнеров, он участвовал в собеседованиях, давал интервью, ходил на курсы, осваивал техники женского пикапа, вел блог, читал книги по бизнес-эффективности, учил латинские крылатые выражения и изучал рынок ценных бумаг.

Удивительно, но работодатели не ценили его трудолюбие и широчайший кругозор. Нанимали его с радостью, но быстро остывали и иногда даже увольняли до того, как Федя сам решал уйти из токсичного рабочего окружения. Причины были всегда вопиюще надуманные: "вы постоянно срываете дедлайны, Федя", "вы редко появляетесь на работе", "вы не выполняете ке-пи-ай". Ке-пи-ай нужны для тех, кто ничего не понимает, над кем надо стоять с кнутом, чтобы происходила работа. Федя же использовал каждую секунду во благо своих целей, бизнеса и человечества в целом! Когда Федя говорил так, иногда работодатель терялся, смягчался и оставлял Федю в покое еще на пару недель, но потом все равно наступало увольнение.

Когда Федя намекал, что его блог может принести компании ценную аудиторию, но не напишет себя сам, от него требовали показать свежие посты — будто бы почти готовые идеи и уже проработанные черновики не считаются. Когда Федя указывал, что его стратегия на фондовом рынке беспроигрышна и может принести миллиарды, хотели увидеть стратегию или историю какого-то там брокерского счета — будто Федя стал бы использовать свои знания ради глупой наживы. Люди были ослеплены собственными недостатками. Люди не ценили Федин гений и не могли ужиться рядом с ним, отказывались терпеть постоянную зависть к его эффективности. Только от этой несправедливости его самоактуализирующаяся личность страдала всерьез.

Федя даже пошел к психологу, чтобы помочь окружающим справиться с этими эмоциями: может быть, он мог бы повлиять на них и помочь если не реализовать их возможности, то хотя бы перестать так болезненно реагировать на успехи других. Психолог задавал бесполезные вопросы, а потом вовсе отправил Федю к каким-то шарлатанам, которые что-то рассказали об исследованиях, дали подписать бумажку, вкололи ему обычное снотворное и отвезли домой. Так Федя разуверился разом и в психологии, и в медицине, но не разуверился в себе.

Постепенно Федя начал напрягать работодателей все быстрее. Будто я хотел вечно гнуть спину на дядю! Федя стал независимым консультантом и совершил настоящую революцию в этом деле — настолько значительную, что уже через несколько лет против него образовалась негласная коалиция из всех конкурентов, которых он оставил без работы. Его поливали грязью, над ним смеялись, про него писали лживые рекомендации, больше похожие на угрозы. В травлю включались все, кто хоть раз общался с ним. Люди, компании которых он собственноручно поднимал из пыли и превращал в процветающие, без стыда называли его мошенником. Возможно, их заставляли делать это шантажом. Возможно, похищали их родственников.

Федя хотел изменить мир к лучшему, но его смерть не помогла бы никому, поэтому он решил скрыться от мафии консультантов и сделать вид, что сдался. Он уже понял, что гений можно применить в любой области и он зря ограничивал себя бизнес-администрированием транснациональных корпораций. А как же управление сообществами в интернете? А продвижение компаний в поисковых системах? А тренинги личностного роста? Федя мог дать миру так много, что циклиться на одном направлении не имело никакого смысла. И Федя давал. Он изменял все, до чего мог дотянуться, на что хватало времени, хотя времени, конечно, всегда не хватало, а поддерживать темп с каждым годом становилось все сложнее. Когда Федя почувствовал, что умирает, единственным его сожалением было то, что мир по-прежнему наполнен злыми идиотами, и это он изменить не смог.

Когда Федя проснулся, и ему снова было тридцать два, он сразу же понял две вещи: 1) бог в каком-то виде существует; и 2) у бога есть планы на Федю. Теперь, обладая всеми своими знаниями, он успеет в два раза больше, заберется в два раза выше и реализует божественный замысел. Федя бросился захватывать мир: теперь он учил древнегреческий и санскрит, осваивал и мужской, и женский пикап, изучал рынок не только ценных бумаг, но и валют. И все равно мир отказывался становиться чище и справедливее, все равно Феде не посвящали стихи, а Уоррен Баффет не отвечал на его письма. Каждый раз, умирая, он молил бога дать ему еще один шанс и обещал на этот раз успеть абсолютно все и наконец изменить мир к лучшему.

3

— Короче, у вашей симуляции максимально реалистичные настройки.

— Да, по тестам получалось, что через год-два субъективного времени человек забывает, что он в симуляции. В реальности это чуть меньше минуты.

— Так, и из двадцати человек двенадцать вылечились?

— Да, ни единого рецидива. У всех были тяжелые случаи прокрастинации, третья или четвертая стадия, то есть люди не могли даже поесть нормально, всё откладывали.

— Тогда в чем проблема? Двенадцать — это сколько, 60% успеха?

— Проблема в остальных. У них все стало хуже... Гораздо. В симуляции есть старение, но мы не знаем, что делать, если они умирают. Поэтому мы просто откатываем их на начало и даем сутки мозгу восстановиться. Если улучшение наступает до первой смерти, мы тихо возвращаем человека домой, и с такими дальше все в порядке. А вот если человек переживает хотя бы одно воскрешение в симуляции, начинается какой-то ад. Есть у нас Федор Косицын, самый тяжелый случай. В реальности он отвечал хотя бы на одно письмо в неделю. При переходе в симуляцию число сохранилось. Во втором прогоне он упал до одного письма в две недели. Сейчас у него подходит к концу семнадцатая жизнь, и я не уверен, что за все время он наберется сил хотя бы прочитать одно.

— Жизнь на одно письмо?

— На прочтение. Хуже всего, что проблема почти наверняка сохранится в реальности.

— Что говорит институт?

— Что одна симуляция жрет шесть эксафлопсов в секунду, а у проекта по китам результаты гораздо лучше.

— Хм. Что говорит этический комитет?

— Мнется и косится на институт. "Первый опыт", "этическая серая зона".

— Угу. Психические риски твои участники подписывали?

— Вообще все риски.

— Угу. Ну, Игнат, риски экспериментальных методов лечения всем известны. Анемию тоже кровопусканием лечили, было время. Пациенты соглашались. А китов у нас в мире осталось шестнадцать, и они отказ от ответственности не подписывали. Приказывать я тебе ничего не стану, потому что это сразу в новостях появится, но китов ровно шестнадцать.

Голосуйте за следующий рассказ тут: https://vk.com/michael_morovoy