Маковый эффект

Иногда выпить тянет не столько из-за слабости воли, сколько из-за безразличия к собственной жизни.
Олег Рой

Никто ещё не находил ответ на свои вопросы на дне бутылки.
С. Дж. Тюдор

— Знаешь, дорогуша, мак — это не только про успокоение от боли, хоть это и самое чудотворное его свойство. Он способен утихомирить любой каприз тела и души. Даже разбитое сердце.

— Даже не пытайся, — строго ответила студентка.

Эариэль снова оказалась здесь — в этом чертовом пабе с этим чертовым наркоманом. Теперь это уже не было случайностью. Она сама пришла сюда за информацией. И с предложением.

Ее пьяная голова горела идеей. Яркой, будоражащей и опасной идеей. А алкоголь притуплял ее гордость, поэтому она и сидела здесь, пила текилу и выслушивала наркомана с его красивыми рассказами об опиуме и маках. Честно признаться, время от времени он ее раздражал своими монологами. Но Эариэль терпела. В конце концов, этот наркоша был умен, очень умен — возможно, он даже не подозревал об этом своим одурманенным мозгом. Но также был зависим, и теперь это играло против него. Ханессон уже успела узнать, что он был одним из команды селекционеров, что возрождали вымершие сорта растений. Раньше этот мужчина с уже потускневшей кожей пылал страстью к своей работе. Теперь он был лишь рабом опиума — своего выращенного дитя. Выращенного сначала с трепетом, любовью и вниманием, а затем с жадностью, жаждой и алчностью.

И ведь Эри тоже шла по наклонной. Она неделю не появлялась на учебе, утопая в пьянящих ласках алкоголя. Все ее чувства притуплялись, хотя боль от измены любимой никуда по-прежнему не уходила. Алекс смотрел на нее с сожалеющими глазами, думал, что Ри нужно было время, и верил, что она сумеет остановиться, хоть и не оставлял попыток ограничить ее в алкоголе.

А она это знала. Знала, что сможет остановиться. Была уверена. Теперь ей точно были необходимы трезвая голова и холодный расчет. Но пока:

— Повтори мне текилы, — попросила Эариэль бармена.

Тот подошел к ней с пустой рюмкой, достал бутылку и, наливая текилы, наклонился к ней, аккуратно посматривая на сидящего рядом с ней мужчину.

— Послушай, наркота — это кривая дорожка, — произнес бармен. — Поверь, жизнь не сходится на одном человеке, — добавил он и как-то грустно и взволнованно посмотрел на нее.

— Спасибо, — ответила Эри. — Но мне не нужны советы. Все под контролем.

Она взяла рюмку и повернулась у наркоману, который вдруг замолк. Глаза его были как мгла из-за темнных кругов под ними и успевших стать перманентными. И пустыми. Мужчина то ли уснул, то ли пытался поймать свою же нить мыслей. Такие ступоры тоже раздражали Ханессон.

Но несмотря на все раздражения, которые появлялись время от времени в ней, Эариэль и незадачливый бывший селекционер прониклись небольшой взаимной симпатией. Он интересно рассказывал, а она его внимательно слушала. Он хотел денег, а она могла ему их дать.

Наркоман наконец повернулся в ее сторону. Его плечи опустились — он признал поражение. Эта нахалка, молодая, но наглая студентка никак не велась. Мысленно мужчина, в конце концов, принял ее предложение «дружбы», которое скорее можно было назвать сотрудничеством. 

Он внимательно — насколько мог быть внимательным — посмотрел на беловолосую девушку, снова отвернулся, потянулся тощей рукой к своему стакану и продолжил:

— Мак порочного, алого цвета давным-давно считался символом радости и вечной любви, а его дикие цветки намекали на желание тайной интимной связи. — Эариэль пождала губы, а наркоша улыбнулся, что вызвало в нем приступ кашля. Уже хриплым голосом он продолжил: — До Затмения, когда мир был поделен на шесть континентов, а континенты на страны, в каждой такой стране мак ассоциировался с разным. В Поднебесной стране мак ассоциировался с красотой, успехом и отстранённостью от суеты. А еще там он был эмблемой борделей и шлюх, а теперь у нас есть Змейки, — посмеялся он и снова закашлял, — потом курение опиума распространился так, что началась «Опиумная война», кхм-кхм, тогда алый цветок стал ассоциироваться со злом и распадом.

Эариэль вдруг пожалела, что напилась. Ей хотелось впитать каждое слово. Но трезвая голова отвлекалась на боль, а пьяная — могла все забыть. Золотой середины Эри пока не нашла.

— В стране с огромными пирамидами и бескрайними пустынями мак служил символом женской красоты, молодости и очарования. Девушки из страны с белыми домами и оливковыми деревьями тоже очень любили яркие цветы. Они обрывали атласные лепестки, клали их на круг, образованный согнутыми большим и указательным пальцем, и ладонью ударяли по нему со всей силы. Лепесток разрывался и по силе треска молодые девушки определяли, как сильна любовь их возлюбленного. Они называли это игрой в любовь, а цветок, который выдавал самую сердечную тайну — любовным шпионом.

Мужчина снова сделал глоток, замолк. Эариэль терпеливо ждала.

— «Цветы ангелов» — так назвали маки там, где маленькие дети, одетые ангелочками, усыпали алыми лепестками путь священника с дарами во время процессии, — продолжил он и снова разразился кашлем. — Кхм. Еще дети из маков делали куколки: они отгибали лепестки и связывали их травинкой. Коробочка с семенами была головкой, а лепестки — платьицем. Называли эти куколки в честь мальчиков, прислуживающих в церквях за обедней, так как одеяния их были почти полностью красными. А знаешь, как переводиться латинское название опийного мака? — Ханессон повернулась и вопросительно подняла бровь. — Детская, мать его, кашка. Прекрасная ирония, учитывая, что увлечение «кашками» далеко не детское. «Маковым молоком» успокаивали плачущих детей — старые няньки усыпляли беспокойных младенцев.
Конечно, кто-то догадывался о наркотических свойствах макового сока, но люди все равно использовали его как болеутоляющее лечебное снадобье — заболевания легче протекали во сне.

— Я уверена, что ты и сам куришь опиум, — вдруг сказала Эариэль.  — Но ты зависим не от него, не так ли? Культивируешь опиум, но качаешь себя синтетикой. Ты весь гниешь от нее, а опиумом тушишь боль. Почему? В твоих руках лекарственное противокашлевое средство на основе алкалоида опиума — ты сам рассказывал про кодеин, — но сейчас ты сидишь здесь и задыхаешься, — заметила она, внимательно посмотрев на него, и хищно наклонила голову. — Ты не знаешь или не можешь его получить. Как и морфин, который махом избавил бы тебя от мук. Я права?

Мужчина обернулся в ее сторону и нахмурился. Лицо его стало еще более темным и сморщенным. Глаза Эри же продолжали гореть. Их взгляды встретились — пересеклись и переплелись нитями взаимного интереса.

— А ты можешь? — с намеками на  любопытство спросил он.

— Не знаю, — пожала плечами Эариэль и отвернулась от него, выпивая очередной шот текилы. — Надо попробовать, — добавила она. — Ладно, разберемся. Продолжай.

Наркоман прокашлялся в кулак и тоже отвернулся. Он немного помолчал, сделал глоток алкоголя и продолжил, вспоминая цепь мыслей:

— Болеутоляющее... усыпляли... да... Усыпляющее действие мака заметить нетрудно. Можно заснуть от сильного одуряющего запаха этого цветка. Было поверье, что те, кто заснет в маковом поле, заболевают сонной болезнью. Запах... да... Такой концентрированный, едкий... Он вызывает мигрень. Это называли «Слабой головой». Яркий алый цвет лепестков на свету, особенно на солнечном, застилает и ослепляет глаза. «Слепой удар» — это тоже про него.

— Какой запах мак издает? — спросила Ханессон. — Как он пахнет?

Мужчина приподнял уголок рта, а его ноздри зашевелись, словно он прямо сейчас пытался почувствовать этот дурманящий аромат, окунаясь в воспоминания.

— Сладкий, как благоухание фиалок. Чудесный, как аромат роз. Горячий, как пряное вино с нотками гвоздики. Уничтожающий воспоминания о прожитой жизни, как крепкий алкоголь.

— Я никогда даже не видела роз. Они вообще пахнут?

— Конечно. Почти все цветы пахли до Затмения, дорогуша. Но не волнуйся, в моем цветнике есть и розы, и фиалки...

— И кусты маков.

— И кусты маков, — согласился бывший селекционер. Он вдруг как-то по-отцовски улыбнулся и сказал: — А вообще, дорогуша, желаю найти тебе человека, который сможет подарить тебе любой настоящий цветок, независимо от того, вымерла культура или нет.

Эариэль фыркнула.

— Это сможет сделать любой биолог. Или богач.

— Да, но это будет говорить о заинтересованности в тебе и о том, что человек добивается твоей благосклонности и внимания. А любовью ли это будет...

— Срать я вообще хотела на эту поганую любовь, — огрызнулась студентка.

— Любовь ненавидят те, кого она ранила. Любовь — сильное чувство. Сильнее ненависти. Рано или поздно ты это поймешь. Хотя оба эти чувства дурманят и ослепляют. Знаешь, этакий маковый эффект, — усмехулся он своему открытию. — Может, ты простишь ту девушку, а может, найдешь новую любовь.

— Я предательства и измены не прощаю.

— Значит найдешь новую, — как само разумеющееся произнес мужчина.

— Мы отошли от символизма маков, — проговорила через зубы Эариэль.

Мужчина вздохнул и снова начал искать оборванный конец мысли.

— Любовь и ненависть... Ослепляет, да... В одном философском течении, — наконец вернулся он к рассказам, — считалось, что маки нехило влияют на любовную сферу жизни, — Эри снова фыркнула, но не перебила рассказчика. — Для тех, кто одинок, яркий и манящий цветок был магнитом и способствовал судьбоносной встрече; а для тех, кто уже в паре, помогал найти взаимопонимание. Он словно снимал «розовые очки», помогал трезво оценить положение вещей и решить сложную, запутанную ситуацию; мак открывал глаза на то, что происходит в жизни человека, касаемо других людей. Кхм-кхм. Из-за большой плодовитости, кхм,  маки считались символом плодородия. Наряды молодоженов оплетали маками, чтобы боги подарили им детей, а в обувь женщинам с бесплодием насыпали их семена. Маковые головки возлагали богине супружества и плодородия. С маком в руке изображалась и богиня жатвы, а на ее статуи вешали маковые венки с вплетенными колосьями. Маковый венок являлся и атрибутом бога сна и его брата — крылатые юноши в венках, несущие маковые головки. С этим же цветком изображалась и богиня ночного неба, что разливала сон по всей земле. Впрочем, мак посвящался всем лунным и ночным божествам. Сын бога сна — бог сновидений — если хотел кого-либо усыпить или навеять приятные грезы, касался того лишь маковым цветком, а царство этого бога было усеяно алыми полями. Алые поля... да... В поэзии мак был известен как знак кратковременного счастья — «Проходит мой век, как маков цвет», — процитировал он. — И так же нередко недолговечный маковый цвет сравнивали с воинами, павшими на поле боя. Было поверье, что именно поэтому поля сражений алели маками, мол, это была кровь солдат, которая поднималась из земли. На эти поля не пускали скот и детей, запугивая их тем, что цветы высасывают кровь, приобретая алый цвет. Так они стали «цветами привидений». Семена маков в таком покое могли пролежать очень долго, но стоило землю перекопать... Они оживали и вытесняли другие растения. Поэтому маки были неким напоминаем о цикличности и несли обещание новой жизни — грубо говоря, реинкарнации.

И снова приступ кашля.

Эариэль в эту паузу задумалась: если существует реинкарнация, то все ли ее заслуживали? Даже такие суки, как Марта? Даже такие наркоманы, что сами вели себя к смерти? Но она быстро прогнала эти мысли. Если не все, то и Ханессон бы вряд ли ее заслужила.

— Маковые головки в древности ассоциировались с человеческими. Поэтому богам со временем они стали приносить в жертву не головы людей, а маковые. Позже верхнюю часть головы обозвали макушками и маковками, поэтому купола когда-то существовавших церквей красиво именовали «золотыми маковками». К слову, о цвете: маки ведь бывают не только аленькие, ты знала? — задал он вопрос, но не ожидая ответа, продолжил: — Розовые, как закатные облака; желтые, как летнее солнце; оранжевые, как игривое пламя; белые, как первый снег; фиолетовые, как зрелый  виноград; бардовые, как сочные вишни. А еще удивительные синие... Цвет тоже имел значение. Красный мак еще трактовался, как приглашение к кровавой войне до «победного конца», а белый был символом безвозвратности и могильного савана. Вместе же эти цветы не дарили даже врагам. Крупного красного бутона будет достаточно, чтобы показать свою лютую ненависть. Однако... на языке цветов «белый мак» — это символ опять же сна, приятных воспоминаний и умиротворения. Красный — удовольствие, а белый — утешение. Цветки мака и их головки тоже различались по значению: сухие маковые головки выражали безумие и беспамятство. Ведьмы подбрасывали такие пучки на порог тех, кого хотят сжить, и кидали их с землей на гроб, чтобы покойник не встал. Считалось, если во время сна человеку насыпать маковых зерен в ухо, произнести заклятие, ха-ха-ха, — посмеялся мужчина, не веря в этот бред, —  то не миновать болезней и бед; а если положить лепестки на веки спящего, то он ослепнет и станет беспомощным.

— Красивые сказки. Интересные. Но символизм со временем вытеснила медицина. Почти все трактаты говорят об одном: то, что полезно в небольших дохах, в неумеренным может быть губительно, — произнесла Ханессон, взглянув на пустую рюмку. 

Плечи наркомана опустились. Он вздохнул.

— Большая часть романтики действительно ушла после открытия и изучения наркотических свойств. На первый план выступил смертельный сок, опиум, источник морфина, героина... кодеина... и остальных. Но разве виноват этот славный цветок? Виноваты лишь люди, что потеряли чувство меры и ощущения грани между жизнью и смертью.

— Слова настоящего романтика. Но не про тебя ли это?

Вопрос остался без ответа.

Эариэль чувствовала, что снова трезвеет — голова начинала побаливать. А может, это рассказы о маках так дурманят ее голову.

— Мак символ красоты и молодости, успеха и отдыха, праздности и забвения, плодородия и плодовитости, сна и успокоения, удовольствия и утешения, секса и любви. А также ненависти и страданий, зла и распада, невежества и безразличия, войны и памяти. Куча сказок, легенд и мифов о нем слагались; море стихов, мемуаров и трактатов по медицине были им вдохновлены. Его посвящали богам; его приносили в жертву; его применяли в медицине. Им были зависимы. Из-за него устраивали войны, — перечислил он все, а потом устало вздохнул. Эариэль понимала: они близятся к концу. — Такой обманчиво простой цветок, по-своему притягательный и красивый, был символом, который трактовался так, как нужно человеку в зависимости от обстоятельств, — мужчина с бездонными глазами снова повернулся к девушке, столкнувшись с внимательным, впитывающим каждое слово, взглядом. И добавил: — А еще, дорогуша, мак — это символ смерти.

***

Смерть.

Чертов, будь он тысячу раз проклят, наркоша много говорил о значениях маках, но Эариэль запомнила отчетливо последнее, потому что именно это стало символом для нее.

Сначала эта Безликая с алым цветком в руках ходила очень далеко от Эариэль. После Алого восхода она приблизилась к девушке, чьи руки были запятнаны чужой кровью, и с тех пор эта холодная сука лишь становилась ближе и ближе, порой наступая на пятки.

Эариэль стала чувствовать запах смерти рядом с собой постоянно. Где бы она ни была, вокруг витал запах крови и ужаса.

Постоянно. Везде. Когда она спала, когда ела, когда мылась и когда просто работала. Ханессон намыла дом несколько раз, использовав все возможные средства, но мерзостный запах все равно колол нос; она даже вызывала клининговую компанию, но все еще видела, как красная дымка с привкусом крови по-прежнему витала по всему дому.

Ее Смерть была рядом, как верная подруга и несменный палач. Чужая — приходила, выбирала жертву, касаясь своей прохладной ладонью, и уходила, обрывая жизни прямо на ее глазах. Эариэль научилась закрывать на это глаза. Пока дело не касалось ее любимых...

Марта стала для Эариэль плотиной после смерти брата. Пока она была рядом, разрушающая стихия в Эри была в узде. Ханессон с Мартой находилась в покое и умиротворении, которое так долго искала. Лишь иногда ровными, контролируемыми струями мания вырывалась из Эариэль, но это всегда было под присмотром Марты и больше походило на ребячество, небольшие выходки и авантюры. Когда Марта ее бросила, хаос хлынул наружу, разрушая и все вокруг, и саму Эри. Появились проблемы с алкоголем. Распространился и опиум по городам.

За свои прожитые годы Эариэль поняла, что мир, в котором она жила, вращался по неисповедимым, каким-то собственным правилам, состоявших из неясностей и двусмысленностей; обстоятельств и случайностей, несущих в себе появления и исчезновения, присутствия и отсутствия. Жизни и смерти. Кто-то приходил, а кто-то уходил. Что-то начиналось, а что-то заканчивалось.

Когда к ней зашел Алекс, Ханессон сидела за барной стойкой на кухне, положив тяжёлую голову на руку.

— По-моему, это затянулось, Эариэль, — раздался его серьезный голос, нарушив застоявшуюся и уже начинающую бродить тишину. 

Она подняла на него свои потухшие глаза, не меняя положения, обвела взглядом бардак вокруг и снова уткнулась в одну точку перед собой. Ответить ей было нечего.

Эариэль и без него прекрасно осознавала, что это затянулось. Прошла уже неделя или даже две — она не ощущала времени, чтобы ответить точно, — со смерти Марты. Но Эри излишне устала... Она чувствовала слишком много, а хотелось бы ничего. Ханессон потеряла контроль над собой. Не было сил ни бороться с эмоциями, ни работать, ни решать скопившиеся вопросы мафии. Поэтому Эри выбрала самый простой способ притупить хаос внутри себя — напиться. Она умела это делать, но была граница — опасная граница, — которую она перешла ровно в тот момент, как после бутылки вина ее рука потянулась к текиле. А потом к джину, водке и ко всему, что было близко к сорока градусам. Вкус уже был неважен — важен был лишь эффект. Как только Ханессон начинала трезветь, воспоминания нахлынывали с новой силой, а выпитый алкоголь держал ее в прострации, неком полудреме и отвергал какую-либо работу мыслей. Это ей и нужно было.

Эариэль пила вновь и вновь, чтобы забыть тот звук — звук рухнувшего тела на асфальт. Пила, чтобы забыть момент, когда она повернулась и увидела лежащую Марту. Пила, чтобы забыть как подошла и, не веря себе же, села на колени и взяла ее голову. Пила, чтобы забыть ее кровь на своих руках. Пила, чтобы забыть собственный крик, из-за которого плач время от времени переходил в душивший ее кашель и из-за которого Эри не слышала, как ее просили отойти от тела. 

У детектива, когда ее допрашивали, как свидетельницу, Эри сидела уже тихо. Мокрые дорожки от слез успели высохнуть и превратиться в две темные полосы от растекшейся туши. С тех пор ее глаза были стеклянными. Как та самая первая зеленая бутылка вина, которая оказалась в ее руке после посещения полицейского участка. Все закончилось ровно в тот момент, как все началось. Эариэль позволила себе эту слабость — выплакаться. Не от горя, а от ярости. От ярости, что ей приходиться жить, наблюдая как умирают любимые. Не было бы все проще, умри она в лаборатории?

Нет, не проще — в этом она пыталась убедить саму себя, но с каждым днем это становилось все сложнее и сложнее. Ханессон переставала верить даже самой себе — она терялась. Ей хотелось плюнуть на все и плыть по течению как листок по реке, иногда колыхаясь на ветру, ощущая себя никем, букашкой в огромном космическом мире. Иногда, может, лишь подгребать руками, слегка меняя направление и чтобы не утонуть окончательно, вместо бессмысленных препирательств с течением, которые только отнимали силы. Но в глубине души, где-то на небольшом островке здравого смысла, там, где еще хранились ее принципы и трезвость еще имела голос, Эри понимала, что течение было не тем — направление было неправильным. Однако бороться сил не был.

Оказавшись у себя дома, не вытирая высохшие слезы, Эариэль пыталась всеми силами заглушить боль, время от времени вырывающуюся из нее протяжным и надрывным воем. 

В тот момент в ней что-то окончательно хрустнуло, как хрустел под ногами лед на замерзшем озере Айсленда. Один неправильный шаг, падение, а под тобой ничего, кроме омута кромешно-черных леденящих вод. Эариэль, видимо, где-то сплоховала — неправильно поставила ногу — и теперь тонула в собственном мраке.

— Я виновата, — вырвалось из нее тихим и хриплым голосом. Эри и сама удивилась внезапному звуку — звуку собственного голоса.

Послышались шаги, а затем Эариэль заметила краем глаза татуированную руку на своем плече. Но внутри нее был такой мороз, что тепла от этого жеста она ощутить не смогла. Эри скинула руку Алекса с плеча.

— Ри... — смягчился Кристиансен. Какая это была его попытка подступиться к ней? Пятая? Десятая? Вряд ли. Сотая? Вполне может быть. — В чем ты виновата? А если и виновата, то лишь в том, что вообще к ней поехала.

— Вдруг ей нужна была помощь? А я ее оставила... Просто взяла и ушла. Она ведь не зря меня позвала...

— Ри, прекрати.

— Может, у нее были проблемы, а я что-то не так сказала?

— Ри, мы это обсуждали миллион раз. Хватит ее оправдывать. Суицид не секундное решение. Если она это сделала, значит, решила так давно.

— Я не оправдываю... — Эариэль провела рукой по запутавшимся волосам, вздохнула и посмотрела на пустой бокал.  Она снова трезвела. Голова опять начинала побаливать. Воспоминания вновь пробуждались.

— Оправдываешь. Ты всегда так делаешь, когда любишь кого-то. Помнишь, как я сломал дверь твоего шкафа, когда пришел пьяный? Ты наорала, а потом: «ну ты же пьяный был, я все понимаю, не злюсь». Но любого другого ты бы прикончила на месте без лишних слов. И сейчас ты оправдываешь Марту. Если бы она хотела, то объяснила бы тебе все сразу.

Тогда Эариэль медленно повернулась к нему и подняла глаза.

— Она сказала, что искала меня и звонила тебе в тот вечер и после него, но ты запретил ей ко мне приближаться. Это правда?

— Да, — поджав губы, ответил Алекс.

— Какого черта, Кристиансен? Зачем?

— Зачем? Ри, ты и сейчас чуть не сошлась с ней спустя шесть лет, а тогда бы и подавно растоптала бы самоуважение и кинулась бы к ней в постель.

— Так вот что ты обо мне думаешь? — горько улыбнулась Эариэль и снова отвернулась, потянувшись к бутылке, чтобы налить... А что было в бутылке? Ей было неважно.

— Я не это имел в виду, и ты прекрасно это понимаешь. Что она тебе говорила про измену? Что это случайность? Сколько бы было еще таких случайностей?

— Она ничего не смогла мне сказать, потому что не смогла меня найти в нужный момент. И ты, блять, это знаешь, — спокойно ответила Эариэль. Но Алекс знал, что за холодным спокойствие скрывалась лава, растопленная яростью и готовая вырваться наружу в любой момент.

Алекс запустил руку в свои кудри — он просто не мог смириться с тем, что из-за этой гребаной Марты они теперь ссорятся. А Ри еще и пьет. Марта уже была мертва, а проблем от нее стало не меньше, если не больше.

Рядом с ней по столешнице ударил кулак. Ри вздрогнула, и ее взгляд скользнул по татуированной руке вверх и встретился с разгневанными карими глазами. На кого он злился? На нее? На Марту? На любовь? Или на все в сумме?

— Она, блять, тебе изменила! Я правда старался ценить то, что она делала тебя счастливой, но из-за нее же ты была разбита, звонила мне в слезах, пила, связалась с чертовым наркоманом. Помнишь это, Эариэль?!

Этот повышенный тон подействовал на нее, как точильный камень на лезвие.

—Тогда почему ты молчал?! — не выдержала Эри. Алекс снова сжал губы. Теперь в нем был не гнев, а... Стыд? Эариэль в ужасе отшатнулась от него.

— Алекс, нет... Нет...

— Эариэль, это был непростительный поступок!

— Это было мне решать! — огрызнулась она. — Не тебе! Какого черта ты полез? Ты видел, как мне было плохо и хоть раз бы сказал, что Марта меня искала в тот вечер! Но ты не смог засунуть свою ревность в задницу, верно? Лишь продолжал эгоистично молчать.

— Ты была на эмоциях и простила бы ее! — с каждой фразой его тон становился выше, словно пытался докричаться до Ри. Они начали ходить кругами — возвращались все к одним и тем же темам.

Эариэль презрительно сощурилась.

— Как ты вообще мог подумать, что я бы ее простила?! — не кричала, а уже шипела Эариэль. — Как тебе могла придти в голову такая мысль?! Мне просто нужно было поговорить, черт бы тебя побрал! Я столько лет, черт возьми, мучалась, а ты видел, знал и молчал!

Нет, так быть не должно. Они не должны были ссорится. Особенно из-за Марты. Алекс ревновал и готов был это признать, но он точно не был эгоистом больше, чем изменщица.

— Поговорим нормально, когда ты протрезвеешь, — серьезным, но уже спокойным тоном произнес Кристиансен. — Проспись, пожалуйста. И хватит пить. На те же грабли наступаешь.

Отлично. Они перешли от темы «ветреной, легкомысленной Эариэль, прыгающей в постель к бывшей» к «Эариэль-алкоголичке». В ней забурлили злость, обида, раздражение — кипение было близко.

— Я в твоих советах не нуждаюсь, консильери хренов.

Алекс, не медля, схватил со стола бутылку, подошел к раковине и стал выливать содержимое. В этот момент Эариэль вспомнила, что все-таки там был джин.

— Ты что делаешь?! — воскликнула она, немного погодя. Пьяный мозг не был способен так быстро переключаться. Бутылка опустела.

— Пока есть алкоголь, ты не протрезвеешь, — все тем же серьезным тоном ответил ей Алекс.

Он распахнул холодильник и вытащил следующую. Открыл ее и начал тоже выливать. Эариэль к нему подбежала и выхватила бутылку. Кристиансен не выдержал.

— Послушай, — он обхватил ее лицо руками, заставляя смотреть ему в глаза — надежда на то, что хоть так Ри его услышит. Она смотрела на него в ответ, но слушать не хотела. Или просто не могла. — Ты губишь себя. Чего ты добиваешься? Чего?! Притушить боль? Или добить себя? После всего, что ты пережила, ты серьезно собираешься пуститься во все тяжкие? Зачем? Почему ты плюешь на родителей и на меня? Почему ты умеешь оценивать «за» и «против», но когда дело касается Марты и алкоголя, ты забываешь обо всем остальном? Он не избавит тебя от проблем и не сделают лучше, а лишь создадут очередную губительную для тебя иллюзию, пока ты не останешься ни с чем. Все проблемы можно решить на трезвую голову, и ты прекрасно это знаешь. Это глупо с твоей стороны. Я не могу видеть тебя с бутылкой и в таком состоянии, но никто кроме тебя самой, не в силах помочь. Ты же, черт возьми, никого не слушаешь! Мы с Тероном пытались вытащить тебя из этой ямы, но тогда ты смогла это сделать сама. Сейчас же я только делаю себе же больно, выслушивая твои пьяные бредни и наезды. Поэтому если ты собираешься продолжить начатое, — кивнул он на бутылку в ее руке, — то я ухожу. Я не собираюсь на это смотреть, Эариэль.

Ри молча продолжала пронизывать его взглядом. А потом дрогнувшим голосом произнесла:

— Тогда уходи.

Алекс лишь промолчал, грустно улыбнулся и ушел.

Дверь хлопнула.

Снова тишина.

Тишина, которую нарушил лишь звук беспамятства — Эариэль открыла спасенную бутылку и алкоголь бульканьем стал заполнять бокал и застывший воздух вокруг.

***

Эариэль проснулась и почти сразу же пожалела об этом — кажется, настолько плохо она себя не чувствовала уже очень давно...

Голова раскалывалась. Глаза опухли и не открывались, волосы запутались и прилипли к лицу. А еще Эариэль тошнило так, что...

Она успела резко перевернуться к краю кровати, и ее вырвало.

Эариэль ошарашено все же раскрыла глаза: рядом стоял подготовленный тазик. Она мало что помнила со вчерашнего вечера, но могла сказать точно: ей не хватило бы сил вооружиться к утру. Да и впрочем, ей вообще ни на что вчера не хватало сил. Ее взгляд медленно, чтобы не вызвать приступ острой головной боли, начал подниматься и привыкать к дневному свету.  Глаза уловили очертания стакана воды на тумбочке, а когда они смогли различить и таблетку, лежавшую рядом, то сердце Эариэль сжалось от стыда и злости к себе.

Она сказала ему «уходи», а он все равно решил остаться рядом...

Никакой записки или сообщения не было, но Эри была уверена, что это был Алекс. Он всегда старался оставаться рядом. Наверное, он переночевал у ее соседки, а утром заглянул к Ханессон, чтобы убедиться, что она в порядке... и позаботиться об этом.

Пусть он на нее злится. Пусть презирает. И все же Алексу так будет безопаснее — немного, но поодаль от нее и на шаг в стороне от Смерти, потому что его гибель станет концом для Эариэль.

Надо было взять себя в руки. Алекс прав: это затянулось. Эариэль снова свернула на дорожку алкоголизма и с каждым днем шла и шла дальше, удаляясь от входа и выхода с нее. Алекс и Терон помогли ей в прошлый раз, но теперь она должна была это сделать сама. Никто, кроме нее самой, не виноват в происходящем.

Эри расслабилась — позволила себе плыть по течению, неправильному течению. Она не боролась, бесполезно отчаиваясь раз за разом неудачным попыткам. Но был момент, конкретное мгновение, вдох и выдох, ровное сердцебиение, когда необходимо было схватиться за ветвь и вылезти из этой безвременной реки забвения, пьянства и собственной беспомощности. Пора было вылезать с этого аттракциона «Ленивая река». Релакс окончен.

Бокал вина после работы? Пожалуйста. Но не больше, чем запланировала. Но избавляться от проблем выпивкой? Ну уж нет. Один раз притушила боль и хватит. Хватит. Оправдания и прикрытия не удовлетворяли уже даже собственный разум. Есть тяга — сильная тяга — Эариэль ей поддается и пьет. Порочный блядский круг. Бросить пить? Это легко. А вот сохранить трезвость? Это было проблемой... Даже сейчас ей хотелось приложиться к бутылке, лишь бы апатия и голова прошли. Но первый шаг был уже сделан: она признала зависимость и разглядела в этом проблему. И если Эри сейчас же не примет меры, то она сломается — этого Ханессон позволить себе не могла.

Что там обычно делают дальше? Эариэль обратно рухнула на подушку и раскинула руки. Идут на терапию? Нет, это точно не ее вариант.

Надо занять мысли чем-то другим, пришла к выводу Эри. Чем? Работа? Ох, ее голова сейчас на такой героический поступок не готова да и не способна. Проектировать сейчас что-либо было просто-напросто опасно. Число не то, линия не туда... У Ханессон была слишком хорошая репутация в компании и доверительные теплые отношения с начальством, чтобы все это разрушить гребаным похмельем. Мафия? Она была сейчас слишком раздражительной, чтобы спокойно и трезво решать возникшие вопросы. Одно неверное слово подчиненного, один неправильный взгляд, один подозрительный вдох — полетят головы с плеч. Негативизм в данный период погубит все, что она строила годами. Надо найти занятие дома. Алкоголизм — это болезнь, поэтому Эри решила, что возьмет больничный, чтобы придти в норму. Выздороветь. Внешние проблемы она оставит на период получше — сейчас бы ей разобраться с внутренними.

Эариэль села на кровати. Она определенно в этот момент почувствовала боль от пули в черепушку, если бы та не убивала. Эри поморщилась, схватилась за голову и потянулась к таблетке с водой. Уже было плевать на принципы, плевать на то, что эта таблетка, возможно, производства фармакологической компании Геффрея или Иммортала. Если от нее хоть немного утихнут звон и шатания в голове, то Ханессон готова даже будет сказать «спасибо» лично руководителю. Ее гордость уже была подстрелена ружьем из собственных рук.

Боль и тяга — это временно. Это надо пережить. Это все не навсегда. Жизнь и так складывалась не в розовых тонах и не в виде подарка с шелковой ленточкой, но если Эариэль продолжит пить, то она станет дерьмовее — это Ханессон осознавала.

Отвлечься. Ей надо было отвлечься, хотя бы на первое время, пока не пройдет голова.

Эри встала наконец с кровати и услышала урчание живота. 

Готовка! Точно, она сделает себе завтрак. Эри двинулась в сторону кухни. Прекрасный, вкусный, аппетитный завтрак! Или уже обед? Неважно. Румяный омлет с сыром и беконом, приправленный ароматными травами или пышные нежнейшие сырники...

— Блять! — вслух выругалась Эариэль, врезавшись в дверной косяк. Ее и так несчастную голову словно током поразил новый приступ боли.

Вдох. Выдох.

Спокойствие.

Дверь не виновата.

Эариэль утихомирила взбунтовавшиеся эмоции и невозмутимо спустилась на кухню. Открыла холодильник и осмотрела свои скромные запасы, потирая ушибленный висок. Бекон, сыр и все прочее приличное и съестное, видимо, ушло на вчерашнюю закуску. Хотя бы про это она не забыла... Оставались яйца. Яичница так яичница. Не шикарный завтрак-обед, но хотя бы голод перестанет ее нервировать. Контролируя себя, Эариэль спокойно разбила яйца на сковороду, и пока они шкварчали, нарушая застоявшуюся тишину, Эри решила порезать помидоры. И все шло хорошо ровно до того момента, как помидор выскользнул, Ханессон порезала палец, кухню заполонила небольшая дымка и запах гари, а нож со всей силы ее чутко дремавшего раздражения воткнулся в стол.

Вдох. Выдох.

Спокойствие.

Стол не виноват.

Эариэль вытащила нож из стола и провела рукой по белому дереву. Порез был таким глубоким, что стол просто-напросто треснул. Придется теперь еще и стол новый покупать...

Возможно, Ханессон переоценила свои силы. Жизненный ритм необходимо было замедлить еще больше. Эри решила для начала убраться: собрать бутылки и оттереть винные пятна. Но когда Ханессон зашла в ванную за средствами для уборки и встретилась со своим отражением, то поняла, что сперва было бы неплохо привести в порядок себя, а не дом. Спутавшиеся волосы, опухшее лицо с оттеками, потрескавшиеся губы, потухшие глаза, блеклые веснушки, что теперь больше походили на брызги грязи... Это просто...

«Пиздец», — пронеслось в больной голове Эри. Вместо бытовой химии Эариэль стала доставать скрабы для тела, пены для ванны, маски и крема для лица.

Ванна ее успокоила. Голова стала проходить и проясняться. Даже в глазах появились первые искорки прежней игривой зелени. Кожа вернулась в прежний здоровой цвет и благоухала грушами, как в саду Миссис Кристиансен.

Сердце Эариэль снова пронзила стрела неприязни к себе. Она должна взять себя в руки если не ради себя, то ради Алекса. Пусть он злится за ее слова, но не за слабость.

Ханессон натянула свежую футболку, удобные штаны, завязала хвост, взяла пакет и стала собирать бутылки, которые решили поиграть с ней в прятки.

Когда очередную бутылку из-под вина она нашла в горшке с магнолией, Эри почувствовала, что и так небольшие накопленные силы стали иссякать, а раздражение снова подступать.

Эариэль расстелила коврик для йоги и зажгла косяк, который еле скрутила сама. Медитация с марихуаной показались ей идеальным сочетанием и решением внезапных приступов раздражительности и бичевания.

Эри сделала затяжку, встала на одну ногу, одной рукой потянулась к полу, а другой — с тлеющей самокруткой — к потолку. Рефлексы замедлились. Мысли покинули ее голову. Есть только она, напряжение в ногах, ее ровное дыхание и еле заметный аромат травки. Ханессон снова затянулась и встала в позу треугольника.  В тело наконец стала приходить расслабленность. Минута текла за минутой. Эариэль плавно перешла в позу собаки мордой вниз.

Эариэль закрыла глаза.

Пустота.

Вдох. Выдох.

Спокойствие.

Никто ни в чем не виноват.

Есть только она и ее дыхание.

Эариэль медленно открыла глаза и заметила пятно на ковре. Раздражение даже эхом не дало о себе знать. Медитация? Йога? Травка? Неважно, что именно, но это помогало. Ханессон пошла за средством для ковров и щеткой. Она терла и терла его, словно пыталась оттереть винные пятна не только с ковра, но и с себя. Когда силы снова стали покидать ее, она рухнула на пол, раскинув руки в сторону.

«Надо новую люстру в дом купить, — думала Эри, уткнувшись в потолок. — И ковер. А еще стол. Мраморный»

Ей было так умиротворенно, спокойно и беззаботно... наверное, она все же переборщила, когда добавляла гашишное масло в косяк.

«Надо внимательнее в следующий раз», — решила Эри.

Так не хотелось что-либо делать — хотелось просто лежать. Смотреть на потолок. Думать о люстре. О мраморном белом столе...

«Надо уволиться», — подумала Эри, не оставляя попыток рассуждать. Но мысли и идеи зацикливались, пока не цеплялись за новые.

«Как-то много "надо"... Надо избавляться от них», — заключила Ханессон и хихикнула. Смешок будто бы застыл и оставил ее лежать с глупой улыбкой.

«Хочу новую люстру».

Но люстру уже было сложно разглядеть. Вечерело, и гостиная стала погружаться во мрак. Эариэль выдохнула и наконец встала. Надо было подышать свежим воздухом. Охладиться.

Наплевав на ноябрьский холод, Эариэль вышла на крыльцо и села на ступеньки в одной футболке, прихватив с собой зажигалку и еще одну самокрутку, но уже без масла.

«Босс-наркоман — горе в Семье», — Эри усмехнулась этой мысли, зажала губами косяк и зажгла его. Алкогольную зависимость на другую она менять не собиралась, поэтому пообещала себе, что это лишь на первое время. В конце концов, Фермеру продажи она поднимать не собиралась, хоть он и делился с ней и Алексом лучшей травой задаром. 

Холод немного колол кожу, а сумерки успокаивали глаза. Эри смотрела на танцующего воздушного человечка рядом с противоположным домом. В нем жила когда-то молодая семья, но она теперь переехала, о чем безмолвно и говорил забавно подергивающийся от потоков воздуха аэромэн с табличкой о продаже. Интересно, куда они переехали? В более безопасный центр столицы с парками и небоскребами или вовсе в другой город, где мафия еще не начинала войны? Но ведь в столице теперь нигде не было безопасно. Об этом напевал даже аромат роз, подаренных Геффреем, в ее доме, на этой тихой улице.

Послышалась открывающаяся дверь где-то сзади. Эариэль не обернулась, заострив внимание на воздушном танцоре.

— Привет, — послышался рядом голос, но Эри его проигнорировала, медленно затягивая дым в легкие. — Тебе не кажется, что курить гашиш прямо на улице — не лучшая идея?

— Тебе не кажется, что я тебя не спрашивала? — грубее, чем планировала, заметила Ханессон.

— Если копы снова наведаются к тебе, то я тебя наконец сдам.

Эариэль наконец подняла взгляд на соседку. Мелисса стояла и укутывалась в ярко-розовый, режущий глаза цвет пуховик.

— Теперь надейся, что один грамм случайно не попадет на твою сторону дома, Мел, — ответила Ханессон и вернула внимательный взгляд к дергающемуся аэромену с застывшей улыбкой.

— Ну ты дрянь.

— Есть пока куда стремится.

Мел недовольно цокнула языком и заметила:

— Неудивительно, что такой жених как О'Клиффорд от тебя сбежал. — Эри не шелохнулась, не вздрогнула. Вообще ничего. Травка помогала. Надо отдать должное Кристофферу — товар был зачетным. Но Мелисса решила добавить: — С тобой же не ужиться, белобрысая.

—Мне не показалось? Ты только что назвала меня «белобрысой»? — усмехнулась Эариэль. Даже сейчас не возникло ни раздражения, ни воспоминаний. — В последнее время ты проявляешь слишком явные склонности к суициду. Мой гнев тих, но ощутим. Хочешь проверить?

Ханессон сквозь сумерки заметила, как за ней наблюдала пожилая дама напротив, и показала той средний палец. Старуха показала свой в ответ, на что Эри улыбнулась, получив встречную старческую улыбку. Эту милую бабулю Эариэль просто обожала. Она была той еще темной лошадкой и наверняка имела интересную молодость для кучи захватывающих и поучительных историй за чашечкой чая. Или вина. Нет, не вина — чая.

— Миссис Хэршоу опять собирает темы для сплетен, высматривая чужих посетителей? — снова подала голос Мел.

— Наверное. У тебя их стало чересчур много.

— У меня?! — возмущенно воскликнула соседка.

— Не у меня же. Ко мне заходит только Алекс, а вот ты часто со свиданий возвращаешься с разными парнями. 

— Разве не тебе она только что показала фак?

— Ты же знаешь: она вечно нас путает. Две светловолосые в одном доме — такое сложно запомнить старческому мозгу даже такой внимательной старухи, — усмехнулась Ханессон. Вздохнула, затушила самокрутку.  — Алекс ночевал у тебя? — спросила наконец Эри терзающий вопрос, подняв глаза на блондинку рядом. Та утвердительно промычала.

— Он уехал утром, даже не завтракал,— добавила Мелисса. — Вы с ним поссорились? Он выглядел... разбитым.

Сердце Эариэль снова сжалось. Черт возьми, что же она натворила... Тут травка не помогла — стыд и горланящая совесть оказались сильнее.

Мел присела на ступеньки рядом, но продолжала молчать.

— Ну? Я вижу, что ты хочешь что-то сказать и ты явно не промолчишь, поэтому выкладывай и не тяни время, — наконец произнесла Эри.

— Алекс рассказал про твою бывшую... мне жаль. Ты, наверное, любила ее, потому что... Потому что по тебе видно.

«Болтливый засранец».

Этого ей только не хватало. Видимо, Ханессон действительно так плохо выглядела, раз пробила на жалость даже Мелиссу.

— Ничего. Она просто упала в моих глазах.

Эри вдруг осознала, что сказала, и из нее вырвался хохот.

— Слушай, а дурь-то действительно дурная, — отметила Эариэль.

Мел немного взволнованно посмотрела на свою соседку по дому. О них двоих и так ходило много сплетен на их спокойной улице. Мелисса поняла, что не получит информации больше — Ханессон всегда была скупа на слова и подробности.

— Меня раздражет этот танцующий чел, — перевела тему Мел.

— А мне нравится. Веселенький. Под травку заходит просто ахуенно. Похож на меня во время йоги. Может, купить себе такого же? Как думаешь? — Мел, видимо, не оценила инициативу соседки. Тогда Эри добавила: — Ой, да пошла ты.

— Тебе стоит зайти домой. На улице холодно, — лишь сказала Мелисса.

Ханессон внимательно на нее посмотрела

— Спасибо, — тихо произнесла Эри. За что? Это было для Мел загадкой. Ханессон была не из тех, кто благодарит за внимание. Эри подумав, продолжила: — Алекс часто говорил о тебе.

— Правда? — вдруг всколыхнулась и загорелась Мел.

— Не-а.

— Ну ты и тварь...

—Мел, послушай, мне кажется, Алекс действительно заинтересован тобой. Но тебе стоит перестать водить разных парней к себе домой.

Мел фыркнула.

— Он тоже постоянно водит баб домой.

— Да, но кому-то необходимо перестать это делать первым, чтобы дать отношениям хоть маленький шанс. Может, тогда он действительно увлечется тобой, как девушкой, а не как удобством. Он тот еще бабник, но у него есть сердце. Очень большое сердце, требующее любви и внимания. Я это знаю.

— Зачем ты мне это говоришь? — недоверчиво и удивленно Мел взглянула на вечно холодную соседку. Даже сейчас Ханессон не дрожала от холода. Закаленная Айслендом?

— Не знаю... — Эариэль встала. — Наверное, это такое «спасибо» за поливку цветов в мое отсутствие? Хотя ты и это делала ради его внимания.

Ханессон пожала плечами и зашла в дом.

На улице совсем стемнело, и собственный дом погрузился в нагнетающую тьму. Тень, сидящая за треснутым столом заговорила знакомым бархатистым голосом:

— Молодец. Послала своего лучшего, близкого и любимого друга. Напарника, товарища...

— Затнись. Не до тебя сейчас.

— А когда будет до меня? — издевательски произнесла тень.

— Если ты пришел очередной раз поиздеваться надо мной, то как ты видишь, я справляюсь с этим сама, — Эри смело, наперекор возникшему страху, заглянула в фиолетовые глаза.

— Мм, какая самостоятельная. Думаешь, чего бы выпить? — сказал галлюцинаторный образ О'Клиффорда, наблюдая, как Эри ищет глазами бутылку. Пока был алкоголь внутри, он не появлялся.

— Да. И если ты не можешь составить мне компанию, то убирайся.

Валиум. Марта говорила, что от галлюцинаций иногда помогал валиум. Надо его срочно найти.

— Ты ведь так и не узнала, откуда Марта знала про галлюцинации. И уже не узнаешь.

— Как и ты.

— Да, ведь я это плод твоего воображения. А от себя, 526-я, не убежишь. Наивно, — заметил О'Клиффорд, когда Эри включила свет, надеясь на исчезновение галлюцинации.

— От тебя толку ноль.

— От меня должен быть толк? — бархатисто, с небольшой хрипотцой посмеялся О'Клиффорд. Так тихо и нежно, и все же с долей издевки. Эариэль от этого лишь поморщилась. Она держалась, но он решил ее добить: — А знаешь, ты права. С уничтожением себя, ты и сама справляешься. Я уйду так же тихо, как и Алекс. Оставайся одна. Этого ты заслужила.

Он исчез, а Эариэль не выдержала. Она схватила с вешалки свое пальто и рванула в ближайший бар.

С таким дерьмом сил бороться точно не было.

Она сорвалась.

***

Была глубокая ночь. А может, уже и раннее-раннее утро.

Ее действия были необъяснимы даже самой себе.

В какой-то момент алкоголь снова взял над ней верх — растоптал гордость, захватил разум, зашевелил ее руками и ногами и утянул в очередной вальс.

Глаза болели. Их щипало. Голова слегка кружилась. Сомкнутые губы подрагивали от напряжения. Или от сдерживаемой боли и эмоций. А может, просто от холода.

Она промокла насквозь. От дождя и пролитых слез.

Таланты босса мафии, море выпитой текилы в баре и смешавшиеся без шейкера чувства привели ее сюда.

Момент ей захотелось убежать. Трусость? Плевать. В любом случае, ее уже засекли и в ближайшее время хозяину донесут о внезапном проникновении.

Может, ей и хотелось убежать, но разум и ноги были не в ее власти, а рука уже потянулась к двери.

Эариэль постучалась.

Тишина. Абсолютная. Не было слышно ни птиц, ни ветра вокруг — после дождя словно все вымерло. Внутри... все притупилось и тоже заглохло. Или нет?

Она переминулась с ноги на ногу.

«Идиотка, — подумалось Ханессон, — это самый тупой твой поступок. Даже алкоголь тебя не оправдает».

Но она постучалась вновь.

Ей ведь было известно, что дом новый и даже слегка недостроенный, судя по вспаханному ландшафту. С чего вдруг она решила, что он будет здесь? Даже если узнала это от своих людей. Они же могли и ошибиться, в конце концов. Или он мог уже уехать в свою квартиру в пентхаусе — зачем ночевать в доме без ремонта? Но Эариэль все равно знала. Он был здесь.

А что она скажет? Господи, что она скажет? Что? «Мы разошлись на грустной ноте, но мне некуда идти, потому что одной быть страшно»? Пф, он не поверит.

А как она выглядела? Как брошенный на улицу котенок, только от того не несло перегаром. Мокрая, разбитая, жалкая... Это просто...

«Пиздец», — снова пронеслось в голове Эариэль.

Ей снова захотелось убежать. Но было поздно.

Мягкий теплый свет прокрался к ее ногам, а потом и осветил ее саму. Дверь наконец открылась.

Дороги назад теперь не было.

Она подняла глаза, перед которыми все и так плыло.

Воздух, который мгновение назад  освежал после дождя, вдруг пропал. Его стало не хватать.

И снова тишина. Но уже не такая пустая. Скорее наоборот: концентрированная, насыщенная. Полная.

— Дэниел? — наконец произнесла Эариэль и сделала шаг вперед.

Глупо было думать, что чувства притупились. Спирт от выпитого алкоголя только их разжег.

Она кинулась к нему, окунаясь в его запах бергамота, перезревших слив и ночного тумана.

————

Звезды ставить не забываем, иначе по ж*пе получите! Чмок в пупок ♥️