Песнь, что рассекла войну

Вечер после дня на базе выдался, на удивление, спокойным. Алекс допил остаток холодного кофе из термоса, стоя у раковины в своей мастерской, и потянулся, с наслаждением чувствуя, как хрустят позвонки. Тишина. Ни взрывов, ни грохота шагов гигантских роботов, только привычный гул холодильника и далекий шум трассы.

Он собирался уже повалиться на диван, как взгляд упал на забытый на верстаке телефон. Экран уныло мигал десятками непрочитанных уведомлений. Алекс хмыкнул и разблокировал устройство. Сообщения сыпались одно за другим:

· Рой: «Алекс, привет! Ты жив? Мой друг с Камаро мучается, стук в подвеске адский. Ты бы глянул?»

· Неизвестный номер: «Добрый день. Рекомендовали вас как лучшего механика в городе. Возможно ли отремонтировать коробку передач на BMW E39?»

· Мария: «Алексей, здравствуйте! Машинка опять капризничает, заводится и глохнет. Когда вам будет удобно принять?»

Десятки таких сообщений. Он провел пальцем по экрану, и холодная тяжесть легла на дно желудка. Он механически открыл холодильник. Пусто. На полках лежали лишь баночка старой горчицы и пачка просроченного молока. Юноша потянулся за кошельком в рюкзаке: тот был пуст, если не считать пары смятых купюр. Рядом на столе стояла почти пустая пачка кофе — осталось на пару чашек.

Мысль пришла мгновенно, холодная и безрадостная: «Работа. Деньги. Еда. Кофе. Реальность».

Он не раздумывал. Набрал номер, который знал уже наизусть.

Трубка была поднята почти мгновенно.

— Да, Алекс? Что-то случилось? — низкий, спокойный голос Прайма был полон готовности действовать.

— Ничего такого. Звоню, чтобы предупредить. Не заезжай завтра... И примерно три следующих недели, — спокойно ответил юноша.

На том конце повисло короткое, но ощутимое молчание.

— Объясни.

— Накопилась работа. Клиенты ждут. В холодильнике пусто. Кофе на исходе. Я нужен здесь, — сухо ответил Алекс.

— Я понимаю. Ты уверен, что тебе не потребуется помощь? Мы могли бы...

— Нет, я справлюсь. Это моя проблема. Просто предупредил, — перебил лидера юноша, — До связи. — не дожидаясь ответа, тот положил трубку.

***

Следующие три недели стали воплощением его личного ада и рая одновременно: мастерская превратилась в герметичный кокон, жил в ритме включенной дрели и заведенных моторов, спал урывками на кресле в мастерской, среди разбросанных инструментов, пока какой-нибудь клиент не будил его звонком в дверь. Кофеварка работала без остановки, становясь главным источником жизни. Густой, черный, обжигающий эликсир, заменявший ему сон и, порой, еду.

Он ел, только когда желудок начинал болеть от голода, в основном, быстрорастворимую лапшу и магазинные сэндвичи, которые заказывал с доставкой, чтобы не тратить время на походы в магазин. Он почти не видел солнечного света, и его кожа, и без того бледная, стала напоминать воск, а под глазами легли темные, четкие тени. Острые скулы выступили резче, старая футболка сидела на нем чуть свободнее.

Но в перерывах между работой его ждал другой мир. На экране своеобразного планшета, что ему дал Рэтчет, светились голограммы кибертронских схем. На отдельном столе, под яркой лампой, он с хирургической точностью вскрывал корпуса скраплетов, изучая их примитивную для кибертронцев нервную систему и источники питания, сверяясь с данными, полученными от Рэтчета. Он делал заметки в своем блокноте, выводя четкие, точные формулы и чертежи рядом с расчетами стоимости ремонта сцепления.

Он существовал на грани двух реальностей, и единственным его якорем был монотонный гул земных моторов, сладковатый запах перегретого кибертронского металла и горький аромат пережженного кофе.

***

Мастерская пахла маслом и железом. Вечер опустился незаметно, только тени на стенах стали длиннее, а лампа под потолком зажглась жёлтым, усталым светом. Алекс сидел, согнувшись над двигателем машины Роя. Руки действовали автоматически: открутить, вытереть тряпкой, проверить. Всё это он делал сотни раз, и казалось, что тело справляется само, без участия мыслей.

На столе, заваленном ключами и чертежами, стояла старая жестяная коробка. Когда-то в ней хранил инструменты Эван. Алекс машинально потянулся к ней – открыть, взять отвертку – и на секунду остановился. Ладонь замерла над крышкой, но потом он резко отдёрнул руку и выбрал другой инструмент.

Радио в углу потрескивало. Сначала играла безликая музыка, а потом неожиданно пробился голос диктора:

«В районе северных гор вновь зафиксированы взрывы и неопознанные объекты в небе. Представители ВВС от комментариев воздерживаются…»

Алекс напрягся. Металл под пальцами будто стал холоднее. Он медленно выдохнул и, не дослушав, повернул ручку настройки. Шипение. Случайный рок-трек. Всё, только не это.

Отвертка выскользнула из руки и со звоном ударилась о бетонный пол. Алекс наклонился, поднял её и задержал взгляд на собственных пальцах. Они слегка дрожали, будто тело выдало его внутреннее состояние, которое он сам упорно не хотел признавать.

Он выключил радио. В гараже повисла густая тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием лампы. Мысли сами полезли в голову. Оптимус. База. Всё, что он видел там. Всё, что узнал там.

— Хватит, — сказал он вслух, но голос прозвучал глухо и чуждо.

Он отодвинул инструмент, снял перчатки и посмотрел на пустую дверь гаража, за которой прятался дом. Дом, в котором со времени его приезда было слишком тихо. Иногда казалось, что стены слушают и осуждают его молчание.

Телефон лежал на столе. Одно движение – и можно позвонить. Сказать хоть кому-то, что он здесь, что не всё в порядке. Но пальцы даже не потянулись к нему.

Алекс снова взялся за двигатель. Деталь за деталью, болт за болтом. Работать было проще, чем думать.

***

Ровно через двадцать один день его телефон снова завибрировал. На экране горело имя «Оптимус». Алекс с трудом оторвал взгляд от пайки микросхемы и принял вызов, прижав аппарат к уху плечом.

— Алекс, ты закончил? — голос Прайма был ровным, но в нем слышалось нечто большее, чем просто формальность.

— Да... В основном, — хриплым от слишком долгого молчания голосом ответил юноша.

— Мне заехать за тобой завтра утром?

Алекс бросил взгляд на верстак, заваленный деталями скраплетов и испещренными формулами листами. Логика подсказывала, что нужно наконец лечь и проспать сутки. Но любопытство и тяга к знаниям перевешивали.

— Да. Заезжай, — наконец, согласился юноша.

Он положил трубку и... не пошел спать. Вместо этого он снова уткнулся в кибертронские схемы. Сон мог и подождать. Здесь же было куда интереснее.

***

Утро встретило его неласково: ровно в девять за окном раздался короткий, сдержанный сигнал. Алекс, не спавший вовсе, с трудом поднялся с кресла. Голова гудела от усталости и кофеинового перегруза. Он натянул первую попавшуюся футболку, нашел самые чистые джинсы, наскоро сгреб в рюкзак планшет, блокнот, сунул туда же небрежно завернутый сэндвич и термос с кофе, уже готовый с утра.

Выйдя на улицу, он болезненно сморщился и зажмурился. Яркий солнечный свет резал глаза, непривычно слепляя после недель полумрака мастерской.

Дверь грузовика открылась беззвучно. Алекс забрался в кабину, швырнул рюкзак на соседнее сиденье и прикрыл глаза, откинув голову на подголовник.

— Доброе утро, Алекс. Ты в порядке? — голос раздался из динамиков, и в нем явственно читалась тревога.

Даже без детальных сканеров было видно, что человек в салоне выглядел... изможденным.

— Утро. Ничего, просто... не выспался, — буркнул Алекс себе под нос, не открывая глаз.

Машина тронулась, но через пару минут Оптимус заговорил снова, мягко, но настойчиво.

— Твой жизненный тонус значительно ниже нормы. Я настаиваю, чтобы Рэтчет тебя осмотрел.

— Нет. Не надо. Я просто посплю, и всё придет в норму, — мысль о том, что медик во время осмотра будет ругаться, какой Алекс безответственный и так далее, была не слишком заманчивой.

Оптимус не стал спорить, но молчание его было красноречивым. По приезде на базу, едва Алекс выбрался из кабины, Оптимус трансформировался и, не дав ему опомниться, осторожно, но не оставляя выбора, взял его на ладонь.

— Ты идешь спать. Сейчас, — спокойно поставил его перед фактом Прайм.

Алекс хотел было возразить, но сил не было. Он лишь беспомощно вздохнул, позволяя отнести себя в тихий, затемненный отсек лидера. Прохладная металлическая платформа показалась ему райским ложем. Он рухнул без сил и провалился в глубокий, беспросветный сон почти мгновенно.

Он проспал до самого вечера, и Оптимус отвез его домой, строго наказав отдыхать.

Но едва дверь мастерской закрылась за ним, Алекс снова ожил. Ночь прошла в гуле паяльника и музыке из наушников, в изучении кибертронских схем при ярком свете лампы. На следующее утро Оптимус, забрав Алекс, сразу заметил новые следы усталости на его лице: тот же неестественно бледный цвет кожи и темные тени под глазами, которые не смог скрыть даже недолгий сон на базе прошлым днём.

На второй день после возвращения Алекса, Прайм, встретив его утром, молча протянул ему сверток. Внутри был аккуратно свернутый армейский матрас, подушка и мягкий плед – очевидно, добытые через агента Фаулера.

— Твердая платформа – не лучшее место для сна, — объяснил лидер.

Это был молчаливый, но красноречивый жест заботы, лишенный давления. Маленький человеческий комфорт в мире гигантских машин. Алекс это оценил. Молча.

Но даже с матрасом его ночная активность не утихала. Оптимус, конечно же, это заметил. Его сканеры фиксировали, что жизненные показатели Алекса более-менее приходили в норму днем на базе, но снова сбивались к утру. Однажды вечером, перед тем как отвезти его домой, Прайм заговорил, его голос был не осуждающим, но твердым и полным беспокойства:

— Алекс. Ты должен отдыхать. Даже самый выносливый механизм требует технического обслуживания и простоя. Ты – не исключение.

Алекс молчал, глядя куда-то в сторону, но было видно, что слова Прайма он пропускает через свой внутренний фильтр прагматизма.

— Ладно. Понял. Буду... стараться, — после небольшой паузы, согласился юноша.

Алекс не стал спорить. Логика Оптимуса была неоспорима. И хотя ночи в мастерской не прекратились полностью, теперь он хотя бы на пару часов выключал свет и спал. Это было лучше, чем ничего.

А чтобы окончательно вытащить его из полумрака мастерской и помочь восстановиться, Оптимус стал брать его с собой на короткие, спокойные разведки. Они молча ехали по пустыне, останавливались на плато, и пока Оптимус сканировал горизонт в поисках энергона, Алекс сидел на каком-то камне, щурясь на солнце, и делал в своем блокноте заметки. Он зарисовывал траекторию движения сенсорных антенн Прайма, записывал частоты мягкого гула его систем охлаждения, вычислял примерный КПД преобразования энергии при его трансформации. Однажды он даже поймал себя на том, что зарисовал не схему, а просто силуэт гиганта на фоне закатного неба, и поспешно перевернул страницу.

Иногда Прайм замечал пристальный взгляд Алекса и оборачивался. Их взгляды встречались на мгновение – голубые оптические сенсоры и уставшие человеческие глаза, в которых снова появлялась искра любопытства.

— Нашел что-то интересное? — поинтересовался Оптимус.

— Да так... Мелочи, — переведя взгляд на блокнот, ответил юноша.

И в этом молчаливом совместном дележе, под щедрым солнцем Невады, его щеки понемногу начали приобретать всё ещё бледный, но уже более здоровый оттенок, а взгляд – привычную остроту и ясность. Сон по паре часов и свежий воздух делали свое дело. Медленно, но верно.

***

Утро началось также обыденно, как и в предыдущие дни. Оптимус привёз Алекса на базу, и тот моментально ушёл в мастерскую, где и провёл большую часть дня, разбираясь с чертежами, механизмами и разными приборами. Однако, долго это не продлилось.

Алекс сам не понял, почему покинул мастерскую и направился к главному залу. В груди засело странное, неприятное ощущение чего-то плохого. Юноша вошёл в зал и сразу же почувствовал, как воздух стал плотнее, будто в комнате собрали весь невысказанный страх и сгустили его до густоты. Вокруг суетились автоботы: кто-то держал оборудование, кто-то шёпотом переговаривался, Рэтчет говорил быстро и ровно, но для Алекса это было словно фоновый шум – он уже видел платформу и знал, что всё остальное вторично.

Платформа оказалась выше, чем он рассчитывал. Металл холодил ладони, когда он ухватился за край, подтянулся, упёрся коленом и, тихо скрипнув, перевалился наверх. Маленький рывок – и он уже сидел рядом с тем, кто всегда занимал центр зала. Ничего блистательного: простое движение механика, так же привычное, как смазать подшипник.

Оптимус лежал ровно, грудная плита медленно поднималась и опускалась. Дыхание было тяжёлым, рваным; иногда вырывался тихий, глухой стон – звук, чуждый его величию. Правая половина лицевой пластины была испещрена сетью ржаво-бирюзовых линий – тонкие трещины, будто паутина коррозии, расходились от правого оптического узла, в некоторых местах собираясь в капли темного, мутного энергонного сока. Свет от приборов ложился в эти трещины и делал их ещё более зловещими – как будто изнутри что-то горело холодным светом.

Алекс опустил ладонь. Он не думал, а делал привычные вещи, которые никогда не звучали как слова: пальцы коснулись чистой стороны лица, там, где предположительно была щека, затем провели по кромке, задержались у границы, где ржавчина начала тянуться вглубь. Рука была тёплая от топлива и механической смазки; ногти в чёрных полосках, тонкая царапина на кромке большого пальца: мелочи, которые говорили о работе. Он молчал.

Вокруг голоса продолжали бубнить, приборы пищали, но для него мир сузился до прикосновения и до тяжелого дыхания. Он поднимал и опускал ладонь, как будто считал вдохи; временами опускал голову ближе к шлем-крылу Прайма, улавливая запах холодного металла и едва уловимые следы оплавленного изолятора. Иногда пальцы невольно сжимались сильнее, когда стон становился длиннее.

Оптимус чувствовал это. Он слышал голос Рэтчета, слышал прерывистые команды, ощущал, как кабели вибрируют; и всё же главным было тепло человеческой ладони на «щеке». Сознание было ясным, хотя тело сопротивлялось. Он не мог говорить – не мог позволить вибрациям его модуляции вырваться наружу в слова, которые могли бы разбить тишину в зале. Поэтому он слушал.

Когда он чуть приоткрыл левый оптический узел, взгляд натолкнулся на молодое лицо рядом. Алекс – худощавый, чуть сутулый, с густыми тёмными волосами, которые падали на лоб, серые глаза, в которых сейчас сидела усталость, и кожа – почти белая, как тонкая бумага на свету. Оптимус отметил каждую мелочь: куртку из плотного денима с потертостями на локтях, часы на запястье, тонкие линии смазки у кончиков пальцев. Вся внешность складывалась в образ человека, привыкшего держать эмоции внутри; но сейчас, при свете и вблизи, там было что-то другое – напряжение, зажатое в челюсти, лёгкая дрожь в пальцах, которая выдавала беспокойство, спрятанное от глаз.

Он смотрел на Алекса небрежно – не по-дружески, не с жалостью, а с любопытством лидера, который привыкает замечать детали тех, кто рядом.

«Он молчит», — подумал Прайм, и мысль эта не была упрёком.

Алекс не знал, что его видят. Его внимание было настолько сосредоточено на маленьких ритуалах ухода – поправить один из проводов, протереть трещину от капли энергона, убрать выбившийся болт с краешка платформы – что слова других звучали пустыми звуками. Он, как всегда, действовал. Действие было его языком. Каждый раз, когда рука задерживалась у щеки, в груди у него тревожно щемило – не по герою, а по боту, который всегда был больше, чем просто символ.

Периодически из горла Прайма вырывался ещё один протяжный стон. Алекс жмурился, словно звук мог ранить и его, показывал своё присутствие не словами, а прикосновением, которое, казалось, было важно и для самого Оптимуса.

Он провёл ладонью по линии, где ржавчина ещё не дошла, и удерживал её там, как будто мог закрыть от боли. Алекс не знал, сколько времени просидел так. Может, минуты, а может, часы.

Рэтчет подошёл ближе, его руки были заняты инструментами. Голос его был спокоен, но напорист:

— Кибернная чума. Разработана лично Мегатроном. И формула противоядия есть только у него, однако нам удалось её добыть. Нужно вводить препарат сейчас, чтобы остановить процесс заражения, — объяснил медик юноше, который был не в курсе происходящего. Алекс слышал его слова как размытое эхо, потому что его мир – был здесь, у лица Прайма.

Когда Рэтчет приготовил препарат, руки его действовали ровно и быстро. Он не показался нервным – у медика не было права на метания. Алекс заметил маленький жест: как Рэтчет задержал взгляд на его ладони, что всё ещё машинально поглаживала щеку Прайма. Этот взгляд был коротким и значил многое – согласие, понимание, молчаливое разрешение быть рядом.

Инъекция была быстрой. Рэтчет ввел патч, провёл пару корректирующих импульсов, и модули начали синхронизироваться. Алекс не отрывал глаз; пальцы его побелели от напряжения, когда он сжал край платформы. Он не сделал шаг назад, но был готов к любому исходу.

Первые минуты были тяжёлыми. Ретроградные колебания в системах Оптимуса шевелились, трещинки в ржавчине слегка потемнели, энергонные капли перестали дрожать. Затем – как будто кто-то очень медленно выровнял ряды – дыхание стало ровнее. Глухие стоны стали короче, реже. Алекс чувствовал, как мир вокруг постепенно меняет тон: приборы пискнули согласием, механические руки опустили необходимые панели, и по залу пробежали короткие, едва слышные вздохи облегчения.

Оптимус приоткрыл оптические сенсоры и посмотрел прямо на Алекса. В этом взгляде не было пустого лидера, не было приказа – была лишь тихая оценка и благодарность, которую он не мог выразить словами. Он заметил, как Алекс слегка отстранился, словно не желая мешать, и как часы на его запястье блеснули при этом движении.

Алекс, наконец, соскользнул вниз с платформы: он не стремился идти к медику или к праздной толпе – он отступил в тень колонны, чтобы издалека убедиться в результате. Там, скрытый полутенью, он смотрел, как Рэтчет проверяет показатели; видел, как ржавчина на правой стороне лица Прайма перестала выступать ритмичными вспышками и стала тусклой, почти мёртвой коркой. Линии внутри неё бледнели.

Сердце у Алекса, которое он давно научился презирать как помеху мышлению, отозвалось долгим, нескладным ударом облегчения. Он позволил себе первый действительно большой, тихий вздох – тот самый, который не объявляют вслух. Внезапно в голове прорезалась мысль, простая и опасно человечная: он жив.

Оптимус, всё ещё слабый, но уже гораздо устойчивее, посмотрел в тень и уловил силу этого вздоха. Он знал, что юноша там – тот, кто молча держался рядом всё время, – и эта мысль согрела его так же, как человеческая ладонь. Он не сказал ничего; для слов было ещё не время. Но в его взгляде легла малозаметная теплота, которая не требовала возврата.

Алекс оставался в тени ещё минуту, после чего сделал несколько шагов вперёд, тихо, почти неслышно, пока Рэтчет проверял показания лидера на приборах. Юноша остановился рядом, не вмешиваясь, но Рэтчет всё же заметил его присутствие и обернулся.

— Он ещё слишком слаб, — глухо сказал кибертронец, опуская инструмент и оглядывая Алекса. — Тебе лучше вернуться домой. Я проведу тебя через земной мост.

Юноша кивнул. В глубине души он согласился: оставаться здесь ночью не имело смысла.

— Передай ему… — Алекс задержал взгляд на Оптимусе, потом снова посмотрел на медика. — Завтра не надо заезжать за мной. Я приеду сам.

Рэтчет приподнял бровные пластины, но спорить не стал. Лишь коротко кивнул, давая понять, что сообщение будет передано.

Через несколько минут Алекс уже стоял на знакомой площадке у себя дома. Молчаливое сияние портала погасло за его спиной, и ночь окутала улицу.

Он вошёл в дом, переоделся в привычный чёрный мотокостюм и достал из шкафа шлем. Он стоял на полке в углу, гладкий и чёрный, с необычными кошачьими ушами, будто насмешка над его образом взрослого и серьёзного человека. Когда-то одна знакомая подарила ему этот шлем «чтобы не был таким мрачным». Тогда Алекс только усмехнулся и положил его на хранение, но теперь… теперь он надел его без колебаний.

Внутри шлема тишина показалась особенно гулкой. Он завёл мотоцикл, мотор рванул низким рыком и заглушил ночной воздух. Юноша выехал на пустую трассу за городом, и вскоре стрелка спидометра поползла вверх.

Ветер бил в грудь, в плечи, в руки, и чем выше поднималась скорость, тем больше в голове рассеивался застрявший комок мыслей. Асфальт мелькал внизу полосами, фары выхватывали из темноты редкие дорожные знаки и линии разметки. Адреналин пробивал каждую клетку тела, и Алекс чувствовал себя живым.

На одном из длинных прямых участков он резко дёрнул руль, перевёл вес тела назад и поднял мотоцикл на заднее колесо. Мотор взревел, переднее колесо зависло в воздухе. Несколько секунд он удерживал равновесие, ощущая вибрацию под собой, словно весь мир сжался до этой линии дороги и его рук на руле. Затем плавно опустил байк обратно, дыхание сбилось, но губы дрогнули в едва заметной улыбке под шлемом.

Гонка продолжалась. Он вёл мотоцикл то быстрее, то медленнее, ловил каждую мелочь: свет фар, шорох шин, холод ночного воздуха. Казалось, что вместе со скоростью из него вырывается всё лишнее: напряжение, тревога, тяжесть мыслей.

Когда он наконец свернул обратно в сторону Джаспера, было уже далеко за полночь. Мотор стих, и тишина маленького городка показалась особенно плотной. Алекс загнал мотоцикл в гараж, снял шлем и на миг посмотрел на него в руках. Чёрный блеск и нелепые уши отражали его уставшее лицо. Он лишь покачал головой и хмыкнул, оставив шлем на сиденье.

Поднявшись в дом, он молча прошёл в комнату. Сил почти не осталось, но внутри было, на удивление, спокойно.