Глава 36
Джеймс поправляется – это можно легко заметить по тому, с какой завидной частотой он изрекает красочные ругательства и как время от времени порывается взяться за оружие. Однако с его лица почти не сходит улыбка – он выглядит счастливее, чем когда-либо. Ну, в этом я с огненным атлантом целиком и полностью согласна – вырваться из лап смерти просто благодаря моим слабеньким навыкам в уходе за ранеными – это и правда настоящая удача. Но не всё так радужно, как Джеймсу могло показаться на первый взгляд. Он очень долго извинялся за прожженные простыни, а то, с каким смущением атлант это делал, стоило тысячи обугленных наборов постельного белья. Не обошлось и без небольших перепалок, конечно – мой друг выздоравливал достаточно стремительно и с удивительным рвением старался выразить передо мной свою благодарность, хотя обычно это происходило в самый неподходящий момент и вкупе с настойчивостью Джеймса больше меня раздражало, чем умиляло.
Долго прятать перемотанные марлей ожоги у меня не получилось – слишком сильно бросались в глаза белые повязки. Увидев бинты на моих руках, Джеймс пытался вытянуть из меня правду два дня подряд, но я не проронила ни слова ни о таинственной Нике, которую тот звал в бреду, ни о его бесконтрольном огне, который грозился превратить мой дом в кучку пепла. Только я не учла одну небольшую особенность Джеймса: если он действительно хочет чего-то, то добьется этого, несмотря ни на что. Даже если ему придется применять то уговоры, то угрозы несколько дней подряд.
Для скорого выздоровления мне приходилось заставлять атланта придерживаться режима, который включал в себя обязательный обеденный сон и исключал любые физические нагрузки. Естественно, Джеймс всеми честными и нечестными способами старался избегать строгих предписаний, но чаще всего сдавался под моим гневным напором. Либо ему не хотелось меня злить, либо он понимал, что высказывать своё недовольство девушке, которая как-никак спасла его полумертвую задницу по крайней мере невежливо.
Сегодня атлант долго и упорно сопротивлялся, пробуя на мне весь спектр своих уловок – от ласковых уговоров до откровенных угроз - но всё же мне удалось убедить его отдохнуть в обеденный час. Все его доводы ограничивались обиженными восклицаниями маленького мальчика, о чём я не преминула ему сказать. В ответ он демонстративно закатил глаза и гордо удалился из кухни. Выглядело это на удивление комично – хрупкая человеческая девчонка пытается уложить грозного огненного атланта баиньки.
Когда из гостиной наконец послышалось размеренное сопение упрямца, я решила сменить повязки. Я осторожно разматывала белую ткань и сжимала зубы от нестерпимой боли. Ожоги оказались серьёзнее, чем казалось раньше – видимо, после заживления останутся шрамы. Выбросив использованный бинт, я приготовилась обрабатывать раны, когда меня заставил вздрогнуть ровный мужской голос за спиной:
- И что же ты тут делаешь?
Я обернулась к Джеймсу и злобно прошипела, чтобы он убирался прочь. В голове шумела кровь, а сердце громко ухало – меня переполняли стыд и раздражение. Атлант проигнорировал мои слова и подошел ближе, а я спрятала руки за спиной.
- Выйди вон.
- И не подумаю, пока ты не покажешь мне свои руки, - Джеймс кивнул на кучку бинтов с темно-зелеными пятнами мази, которые беспорядочно валялись у моих ног. – Бинтовать умеешь ты отвратительно, так что предоставь это мне.
Слова Джеймса всколыхнули волну возмущения во мне:
- Вообще-то, я перевязывала твои раны...
- Поэтому я знаю, о чём говорю, - Джеймс устало вздохнул. – Ну, чего ты ждешь? Будем вот так до вечера сидеть и играть в гляделки?
Я фыркаю и медленно, с опаской, протягиваю Джеймсу свои израненные руки. Он берет мои ладони так бережно, едва касаясь кожи мозолистыми пальцами, что мне становится неловко, осматривает раны и его щеки бледнеют, а улыбка сползает с лица. Джеймс вглядывается в пятна и полоски красной, вздувшейся кожи слишком пристально, даже с отчетливой болью во взгляде.
- Это из-за меня? – сдавленно произносит он, не поднимая головы. Мне не хочется расстраивать атланта в той же мере, как и не хочется признаваться в своем обмане, в том, что прикинувшись Никой, персонажем его лихорадочного бреда, я поддалась глупому любопытству и попыталась узнать что-то о его прошлом.
- Джеймс...
Меня прерывает резкий, не требующий объяснений голос атланта:
- Сьюзен, говори!
Подчиняюсь, а дрожащие, почти панические нотки в голосе Джеймса причиняют мучительную боль.
- Да.
Джеймс стискивает зубы, а на его лице, будто бы в зеркале, отражается внутренняя борьба: подрагивают нахмуренные брови, ходят желваки - но пальцы продолжают касаться моей кожи так же ласково, как раньше.
Упавший голос Джеймса пугает меня – атлант очень редко бывает в расстроенных чувствах, а вина, сквозящая в его голосе, взрывается болью в моей грудной клетке.
- Почему ты не сказала мне? Зачем держала в тайне то, что я сделал тебе больно?
В памяти воскресает недавняя вспышка гнева Джеймса в тренировочном зале, во время которой он едва не убил меня, движимый неистовой яростью. После того случая мы едва смогли восстановить взаимное доверие – Джеймс поклялся никогда не делать мне больно. Он боится причинить мне вред, поэтому в его голосе отчетливо слышны панические нотки.
- Это ничего не значит, - я пытаюсь вырваться из чужой хватки, но задеваю ожоги, которые отдаются резкой болью, что заставляет меня зажмуриться и тихо зашипеть.
- Нет, значит! – пылающие золотистым огнем глаза Джеймса встречаются с моими. – Ты спасла мне жизнь, а я чуть не сжег тебя заживо!
Джеймс преувеличивает, хотя в тот момент, когда языки пламени заключили в объятия его бессознательное тело, мне было по-настоящему страшно.
Прячу взгляд – не хочется, чтобы парень знал, что я до сих пор его боюсь. Точнее, его адского огня.
- Не всё так плохо, как тебе кажется.
Атлант вздыхает, проводит рукой по волосам и его голос смягчается:
- Я обязан тебе жизнью, Сьюзен. Поэтому позволь хотя бы немного тебе помочь.
Взгляд Джеймса полон немого извинения и сожаления, поэтому я сдаюсь, позволяю ему неспешно, нежно касаясь моей кожи, перебинтовать мои израненные ладони. Мы не встречаемся взглядами и не говорим ни слова, но я чувствую себя ужасно неудобно: то, насколько аккуратно бинтует Джеймс, опасаясь задеть ожоги, как он осторожно прикасается к моим рукам заставляет меня краснеть и съеживаться от смущения. Однако, где-то внизу моей души зарождается тепло каждый раз, когда пальцы Джеймса оставляют отпечатки на коже. Чтобы отвлечься от этого пока слабого, но настойчивого и назойливого чувства, я нарушаю тишину самым коварным из вопросов:
- Скажи, почему ты пришёл именно ко мне? Ты мог пойти куда угодно: к Виктори, к твоему брату, в конце концов, можно было обратиться к любому атланту. Зачем ты попросил помощи у...меня?
Выпалив последние слова я мгновенно замолкаю. Между нами снова повисает тяжелая, гнетущая тишина. Только тогда, когда я уже оставляю любую надежду на ответ, слышится ровный, безэмоциональный голос Джеймса:
- У меня не было выбора.
- Выбор...
Атлант резко перебивает меня и наши взгляды встречаются. В золотых радужках мелькают искры. Хорошо знакомое мне предвестие грядущей бури, которая грянет, если я не замолчу.
- Всё, что мне оставалось – это обратиться за помощью к тебе, либо умереть где-нибудь в глухом закутке. Я доверяю тебе.
Тяжело сглатываю – я была так близка к тому, чтобы перерезать Джеймсу горло – и тут меня признают человеком, достойным доверия. И-ро-ни-я.
- Почему ты не мог попросить помощи у кого-нибудь другого? Из меня, сам знаешь, помощник не лучший.
- Я ведь говорил, - парень заканчивает бинтовать, но не поднимается с кровати и продолжает осторожно сжимать мои ладони, - что у меня не оставалось другого выбора. Опасно было обращаться к любому атланту – меня бы выдали – а там и верная смерть. Если быть точнее – публичная казнь.
Мне вспомнились глубокие колотые раны, которые сплошь покрывали тело атланта, и я вздрогнула. Что такого могло произойти, что ставило жизнь атланта в такую опасность? Похоже, из-за того, что я побледнела, Джеймс тут же добавил:
- Это не важно. Не стоит волноваться – ты в безопасности, я бы никогда не позволил кому-то причинить тебе вред.
Ладони атланта опускаются на мои плечи и притягивают меня ближе, так что я могу чувствовать дыхание Джеймса на лице. С губ сам по себе слетает вопрос:
- А ты в безопасности?
Джеймс медлит, но всё же отвечает с напускной безмятежностью, что не ускользает от меня:
- Теперь – да, и это благодаря тебе. Не знаю, как я могу вообще выразить свою благодарность и искупить долг, может...
Последние слова заставляют меня засмеяться, а Джеймс замолкает и на меня устремляется недоуменный взгляд его сияющих золотых глаз.
- Джеймс, шутишь? – я восклицаю. – Ты спас мне жизнь дважды! Вообще-то, за мной числится должок!
Джеймс улыбается сначала несмело, а потом его улыбка становится шире.
- Ты не берешь в расчет то, что один раз я потащил тебя на верную смерть, и мы едва спаслись из лап лучших наемников в Республике. К тому же я достаточно много раз пытался тебя убить. Если после всего этого ты меня не ненавидишь, то, кажется, мы с тобой квиты.
- Жизнь за жизнь, - я делаю вид, будто довольна сделкой. – Всё по-честному.
Джеймс придвигается чуть ближе, словно собирается что-то сказать. Наши пальцы всё ещё сплетены вместе. Горячее дыхание атланта обжигает меня, как и жар, исходящий от его тела, который свидетельствует о том, что к нему вернулась огненная сила. Джеймс протягивает ладонь и заправляет мне за ухо выбившуюся из косы прядь, его мозолистые пальцы касаются моей щеки, и я едва заметно вздрагиваю. Кажется, один-единственный миг длится вечность, мой разум затуманивается, как от крепкого вина, и я придвигаюсь ближе к Джеймсу под действием странного, неизвестного мне ранее чувства. Оно проснулось во мне недавно, сначала сонно приоткрыло один глаз, потом зевнуло, потянулось и обострило все ощущения до максимума. Наверное, именно это чувство и создаёт те самые бабочки в животе, про которые была спета не одна песня. Только я чувствую не бабочек, а волну тепла, медленно накрывающую меня с головой, словно я окунаюсь в теплую ароматную ванну, и я не знаю: это тепло Джеймса или моё собственное. Нас разделяют лишь сантиметры, считанные сантиметры, напряжение которых я отчетливо чувствую каждой клеточкой кожи. Но тут в глазах Джеймса мелькает вспышка, разгоняющая наваждение, он вздрагивает и порывисто отдаляется от меня, а в его глазах читается смущение, стыд и некий...страх.
Всё волшебство разбивается вдребезги всего за несколько секунд, а мир возвращает себе привычные тусклые краски. Чудесное тепло исчезает бесследно и так же неожиданно, как и появилось, оставляя после себя пустоту, холод и горькое послевкусие. Я резко поднимаюсь на ноги и гонимая чувством, похожим на обиду и разочарование, почти убегаю на кухню. Здесь, опершись о подоконник и прижимаясь лбом к холодному стеклу, я наконец могу размышлять трезво, но в голове – пустота. Словно все мои мысли в одно мгновение смело ураганом. Если раньше я пыталась распутать клубок хаотичных мыслей, собрать их в одну целую картину, то сейчас всё, о чём я думала ранее, потускнело, померкло и потеряло свою значимость. Единственная мысль, которая упрямо не хочет уходить из моей головы – это то опьяняющее, наполняющее тело теплом чувство, которое завладело мной на какое-то мгновение и страх в глазах Джеймса.
У нас всех есть тайны. И некоторым из них лучше оставаться погребенными под плитами вечного молчания и холодного забвения, потому что если они когда-то обретут плоть и голос... кто знает, что может произойти?