Глава 35
Если бы мне пришлось тебя уничтожить,
Знаешь, даже не стала бы сомневаться.
И наплевать, что жар по коже -
Что ли мне в первый раз забываться?
Я судорожно сминаю в руках простыню и стараюсь унять беснующееся сердце. Беглый взгляд на часы сообщает о том, что сейчас половина второго ночи. Меня снова разбудил ночной кошмар, который приходит каждую ночь – о дорогих мне людях, исчезающих в ненасытном огне. Я вскочила с криком, отбросила одеяло и дрожа, вся в холодном, липком поту, от которого взмокла вся кровать, попыталась отделить реальность от жуткого вымысла моего мозга. Выпила воды, бесцельно побродила по комнатам, поглощенная мыслями, затем уселась в кресло в гостиной и, без задней мысли, достала ключ, который мне дал Джеймс всего несколькими днями ранее. Я кручу его в руках, разглядывая каждую черту, царапинку, любуясь изгибами стали под равномерный стук стрелки настенных часов.
У меня наконец есть ключ от собственной тюремной камеры. Я добилась своей цели: усыпила бдительность атлантов и обманула всех, кто осмелился мне довериться. Что теперь сдерживает меня от такого желанного и долгожданного побега? Что стоит на моём пути к свободе, к которой я ревностно стремилась столько времени?
"Тик-так, тик-так" – отвечает мне тишина вокруг.
Я растрачиваю свой самый драгоценный ресурс – время. У меня есть ключ, силы, необходимые навыки для защиты, запасы провизии, одежда, готовый план и доверие атлантов – что ещё нужно для побега?
Ничего. Однако всё же что-то меня удерживает здесь, в этой пустой душной квартире, где успели прижиться мои кошмары. На задворках моего сознания мелькает мысль о Джеймсе, Виктори и Фреире, но я отгоняю её как можно быстрее, пока она не успела завладеть моим разумом, подчинить мою и сломить веру в успех побега. Сейчас не время для сомнений, не время остервенело хвататься за прошлое, когда будущее уже стоит на пороге и протягивает мне ладонь, жестом приглашая следовать вперед – туда, где меня ждёт новая жизнь. Жизнь, в которой я сама буду хозяйкой, где мне не придётся зависеть от прихоти врагов.
"Позволь теперь мне помочь тебе, Сьюзен", - шепчет голос Джеймса в моей голове. Ключ выскальзывает из моих ослабевших рук и с пронзительным звоном ударяется о пол, разбивая вдребезги тишину. Я пытаюсь сопротивляться вспыхнувшим чувствам, но досада и сожаление завладели моим сердцем слишком сильно, для чтобы я могла избавиться от него так просто. Сколько атлантов жаждут моей смерти! Но сейчас это меня не заботит. Перед моими глазами появляется улыбающаяся Виктори, мелькает наш танец с Фреиром на пыльном чердаке, среди чертежей звезд, которые с любопытством разглядывали нас с неба сквозь большое окно. Крепкие и безопасные объятия Джеймса, его проникновенный взгляд, едкие насмешки, к которым я успела привыкнуть.
Я порывисто встаю с кресла и начинаю нервно мерять шагами комнату, пытаясь привести мысли в порядок и распутать хаотичный клубок из воспоминаний. Тщетно я старалась перекричать писклявый надоедливый голосок вины в собственной голове –жалкие человеческие чувства давно взяли верх над разумом. Теперь мне оставалось лишь, вцепившись в волосы, вопить от бессилия, потому что основы моего душевного равновесия, моя воля пошатнулись под натиском вины и жгучего стыда.
Я не могла бросить, предать тех, кто так трепетно заботился обо мне, оберегал и помогал собирать свою растерзанную душу по кусочкам. Или могла? Я окончательно запуталась в собственных чувствах и желаниях. Достаточно ли во мне ненависти к убийцам, чтобы уничтожить даже тех немногих из атлантов, кто проявил доброту, заботу и раскрыл передо мной своё сердце?
У меня всё готово для побега, так что я могу покинуть эту проклятую обитель атлантов хоть завтра. Или я могу остаться, и в скором времени атлантам надоест нянчиться со мной, как с маленьким ребёнком, или Джеймс не подоспеет мне на помощь, когда я влипну в очередную неприятность. Я умру рано или поздно, так не лучше ли умереть свободной?
Мысль о Джеймсе против воли окутывает тело приятным теплом, а в груди раскрывается огненный цветок, его жар проникает в сердце и сжигает дотла.
Я вспоминаю запах Джеймса, тепло его тела и улыбку, которая озаряет лицо атланта так редко, что её вполне можно было бы счесть чудом природы. Его сильные руки, спокойный, но властный голос, темные мягкие, непослушные волосы, которые, кажется, педантичный солдат забывает расчесать. Я сжала руки в кулаки и зажмурилась.
Нельзя растерять остатки самообладания сейчас, не таким образом! Не могу же я и взаправду влюбиться, как маленькая дурочка в атланта! Тысячу раз твердила себе о том, что мне нельзя ни к кому привязываться здесь, что путь к моей свободе и мести будет тернистым и мне не избежать жертв – и вот тебе!
Надо же: я не могу обмануть и предать тех, кто, возможно, причастен к убийству моей семьи! Я не могу избавиться от атланта, который оставил Джессику, последнего дорогого мне человека, умирать на поле боя; атланта, который не раз старался меня убить!
И всё из-за того, что убийца, которого я зареклась никогда не называть своим другом, вдруг стал чем-то большим, даже чем друг.
У меня вырвался едкий смешок – огненный атлант почти не испытывал на мне свою способность, тогда почему же от мыслей о его пристальном взгляде сердце опаляет огнём?
Из мрачных размышлений меня вытягивает резкий, настойчивый звонок в дверь. Оглушительный звон бесцеремонно врывается в мои мысли, кромсая их. Сейчас третий час ночи. Кому в здравом уме захочется заглянуть ко мне в такое время? Только Виктори, поддавшись порыву вселенской любви ко всему живому, может решиться потревожить меня среди ночи.
Звонок прерывается так же неожиданно, как зазвучал.
Я медленно крадусь к двери. Мысленно я уже готова атаковать, обдумываю пути отступления – на случай, если ко мне снова в гости решили нагрянуть те атланты, которые похитили меня и пытали немногим ранее.
Теперь я не беззащитная. У меня есть настоящая фарфоровая статуэтка в виде кошки с тумбы прямо под дверью! Оружие из неё, конечно, такое себе, но это всё же лучше, чем ничего.
Обливаясь холодным потом, проворачиваю ключ в замке и дергаю на себя дверь.
К моему огромному удивлению, в темном коридоре вместо лиц злых кровожадных атлантов показывается только изможденное лицо Джеймса. На блестящей от пота коже – многочисленные ссадины, порезы и царапины, покрытые буроватой коркой засохшей крови. Приоткрываю дверь шире - свет с квартиры освещает его целиком и у меня невольно вырывается испуганный вздох. Одежда на Джеймсе порвана почти что в клочья и густо пропитана кровью, которая продолжает сочится из многочисленных ран и орошать пол под моими ногами. Его ладони оставляют на стене темно-красные следы. Из горла Джеймса вырывается натужный хрип, словно он пытается выговорить что-то.
- Сьюзен... - его голос звучит так глухо, будто он потратил все оставшиеся силы на то, чтобы произнести одно-единственное слово.
Я не могу сдвинуться с места, ошарашенная зрелищем. Сильный и непобедимый Джеймс стоит прямо сейчас передо мной, залитый кровью, истощенный и произносит моё имя с мольбой, которая читается в его бледно-золотых глазах.
- Пожалуйста... - хрипит он.
Наконец, оцепенение проходит, я быстро подхватываю Джеймса под руку, становясь его опорой. Тело атланта напряжено до предела, каждая его мышца дрожит от натуги. Я сгибаюсь почти что в три погибели под его весом, но с горем пополам мне всё же удаётся затащить Джеймса в квартиру. Атлант устало опускается на пол, едва я успеваю отвернуться, чтобы закрыть дверь. Паркет под парнем скоро становится алым. Я падаю на колени перед неподвижным Джеймсом и бережно убираю пряди с его лица. Грудь атланта тяжело вздымается и резко опускается, а сам он с последних сил протягивает ко мне руку, словно хочет дотронуться до моего лица. Его холодные пальцы едва касаются моей щеки, оставляя кровавый след на коже, а потом Джеймс тяжело вздыхает, его глаза закатываются, а рука безвольно падает на пол. С этим порывистым движением с меня словно сходит какое-то наваждение.
Я резко поднимаюсь на ноги и уже трезвым взглядом оглядываю безжизненное тело атланта.
Он совершенно слаб, истощен, и не может применять свою силу. Этим и объясняется необычный холод его кожи, который я заметила и в прошлый раз после сильного истощения – слежки за Кор де Браном. Тогда Джеймса тоже ранили, к тому же он истратил много сил, стараясь спасти нас от гибели.
Поблизости, насколько я могу судить, нет никого из атлантов, совершенно никого, кто мог бы помочь Джеймсу – поэтому он и пришел ко мне. Раненый, бессильный и брошенный всеми он вручил свою едва тлеющую жизнь в руки маленькой человеческой девочке. Как безрассудно!
Я оглядываю пояс атланта с ножнами и кобурой - такой же, какой был на мне во время нашей недавней вылазки, где меня едва не убили. Конечно, вот и оружие! Здесь целый арсенал, но я выбираю нож с блестящим зазубренным лезвием, который так удобно ложится в мою ладонь, словно я держала его всю жизнь, словно он – продолжение моей руки. Я хорошо помню это оружие - Джеймс постоянно носит этот нож с собой, куда бы не отправился, даже если видимой опасности нет и не предвидится. Провожу пальцем по холодной стали. Мой взгляд перемещается ниже, туда, где лежит полумертвый, измождённый атлант. Стоит лишь опустить лезвие, провести один раз по горлу – и нить жизни Джеймса Эвенли оборвется, а вместе с ней и последние путы, которые упрямо удерживают меня в атлантской клетке.
Хватит и одного меткого удара в сердце, чтобы избавиться от огненного атланта. Я смогу сбежать и снова стать свободной. Я не кукла, не домашний питомец, я человек. Я принадлежу только себе самой – и никому больше.
Зазубренное лезвие замирает над грудью Джеймса - я готова нанести последний, решающий удар. За Джессику, за мою семью, за разрушенный дом и уничтоженное будущее. За маленькую Амиту, которая никогда не узнает, каково это повзрослеть, не влюбится, не поступит в университет. Ярость в моей крови достигает предела, адреналин опьяняет не хуже крепкого вина - я готова уничтожить Джеймса и других атлантов за всё, что я потеряла.
Поднимаю нож. Это всё должно закончится здесь и сейчас, а потом я исчезну, сменю имя, и никто никогда не сумеет меня найти. Вот и настал долгожданный час возмездия – а мне почему-то хочется рассмеяться во весь голос, до того ироничная получается ситуация. Я, направляющая любимое холодное оружие Джеймса против него самого. Тот самый зазубренный нож, которым атлант однажды угрожал мне в больничной палате – с того момента прошла будто не одна тысяча лет. Судьба слишком неоригинальна.
Она любит повторяться.
Рука на миг замирает, а потом мой разум словно пронзает вспышка света, заставляя тело содрогнуться, как от электрического импульса. Морщинки в уголках глаз Джеймса, когда он улыбается. Мозолистые ладони, которые не раз помогали мне подняться на ноги, ласково гладили плечи или бинтовали мои израненные руки. Пальцы, касающиеся моей обнаженной кожи. Образы, запахи, ощущения сливаются воедино, и я теряю ощущение реальности.
Глаза жжет, а к горлу подступает ком. Моя твёрдая рука начинает дрожать.
Сила Джеймса, согревающая меня. То, как бережно он поднимает меня, избитую и окровавленную, на руки, как трепетно прижимает к себе, словно я – птица, которая вот-вот упорхнет. Его тепло и забота, пусть иногда грубоватая и неуверенная. В моей голове мелькают десятки воспоминаний, быстро сменяя друг друга, будто кто-то прокручивает невидимую пленку. Каждое из них ранит меня сильнее предыдущего, а с глаз текут крупные горячие слёзы, падая на окровавленную рубашку Джеймса – я даже не стараюсь их сдержать. Грудь сдавливают отрывистые рыдания, я дрожащими руками отбрасываю нож в сторону и бессильно опускаюсь на колени перед атлантом.
Мне никогда не удастся найти столько ненависти, чтобы убить того, кто смог собрать меня по кусочкам. Кто собственными руками помогал исцелять мою разбитую душу, потоптанную сапогами рекрутов Республики и грубыми ботинками атлантов в тот злосчастный день, когда я потеряла всё, что осталось от моей семьи. Говорят, что Вселенная, забирая одно, дает взамен другое. Я потеряла Джессику, вся моя привычная однообразная человеческая жизнь без забот с будущим, продуманным не на один десяток лет вперед, пошла под откос.
Вместо этого я обрела неуклюжего Фреира, который понимает меня с полуслова, оптимистичную Виктори, которая буквально излучает счастье в любой ситуации, и грубого, но заботливого Джеймса, который продолжает защищать меня несмотря ни на что.
Я сжала непривычно холодную руку атланта и посмотрела на его лицо, испещренное порезами и разукрашенное темно-синими ссадинами, окровавленное. Пришел мой черед спасать его.
Мне пришлось потрудится, прежде, чем я смогла дотащить Джеймса до своей кровати – атлант оказался намного тяжелее, чем я думала. С натугой я тянула его крепкое тело, оставляя на полу алые дорожки – мысленно вздохнув, я отметила, что позже мне придется отдраить всю квартиру, чтобы избавиться от противного металлического запаха крови. Когда наконец мне удалось уложить Джеймса на постель, я принялась разрывать и разрезать рубашку в тех местах, где кровь успела засохнуть и прилипнуть к телу.
Щеки заливал густой румянец – со стороны это, наверняка, выглядело очень и очень странно. Избавиться от стыда оказалось не так-то просто – приходилось постоянно повторять себе, что чрезвычайные ситуации требуют крайних мер. Даже тогда, когда это означает, что придется, пыхтя и чертыхаясь, разрывать почти что голыми руками рубашку и глазеть на чужое голое тело.
После тоже пришлось попотеть: у меня был не очень-то и большой опыт в оказании первой помощи. Ну ладно, два семестра медицинской подготовки в школе, один из которых я благополучно прогуляла с лучшей подругой.
Когда я освободила грудь атланта от прилипшей изорванной ткани, на меня накатила новая волна смущения – я ещё никогда не оказывалась так близко к полуголому представителю мужского пола.
Внутренний голос властно повелел моему смущению заткнуться и, переборов неловкость, я принялась за работу: мягкой тряпочкой промывала и обрабатывала раны, перевязывала их. Благо в моей квартире оказалась небольшая аптечка со всем необходимым – Джеймс заблаговременно наполнил её нужными препаратами и многочисленными бинтами ещё после случая с моим похищением.
Возни было много: атланту здорово досталось. От стольких ножевых ранений и последующей кровопотери любой среднестатистический человек уже давно отдал концы - только атлант мог ещё держаться за жизнь. Время от времени я с помощью зеркальца проверяла, дышит ли парень: слабая искра жизни всё ещё теплилась в нём, несмотря на значительную потерю крови и мою хаотичную и почти бесполезную первую медицинскую помощь.
Кровотечение не прекращалось. Каждый раз, когда чувствовала, как кровь отливает от моего лица, дыхание сбивается, а мысли путает паника, твердила себе: "Он атлант, он выживет. Он должен выжить". Я старалась применять все свои навыки, в голове упрямо застряла мысль, что если Джеймс умрёт, то это случится только из-за меня. Мешала работать и усталость от постоянного недосыпа, а ещё жгучие слёзы, которые время от времени застилали взор, как будто я смотрела на мир через мутные линзы. Зря я себе твердила, что плакать нельзя – на меня давила вина из-за краткого помешательства, когда я едва не убила Джеймса. Сяк-так закончив перевязывать раны, я устало оперлась на стену рядом с кроватью. Я обработала его увечья той самой чудо-мазью, подаренной самим Джеймсом, которая отлично заживляла мои порезы и ссадины не раз.
Оставалось надеяться и верить во Всевышнего. Или в чудодейственную мазь, так, на всякий случай.
Руки всё ещё дрожали, а в голове гудело из-за пережитого страха, стресса и ощущения полного бессилия перед волей судьбы. Я сделала всё что могла – теперь выживет Джеймс или нет, зависит только от него. Позвать кого-то на помощь мне мешала подсознательная уверенность, что атлант пришел именно ко мне не просто так. Он мог обратиться за помощью к Виктори или к абсолютно любому атланту, мог бы пойти к опытному врачу, который бы точно знал, как ему помочь. Но Джеймс выбрал меня – и я не имела ни малейшего понятия, почему: это очередная дурацкая проверка на верность атлантам или моему другу на самом деле есть что скрывать от атлантов? В таком случае, мне лучше никому не рассказывать о Джеймсе и его ранах.
Я присела на колени у края постели, склонившись над лицом атланта. Мои руки всё ещё были испачканы в чужой крови, как и пол, и куча тряпья у моих ног, но это – меньшая из моих забот сейчас. Сильная грудь атланта едва вздымалась, а кожа была мертвенно-бледной и холодной, губы приобрели синеватый оттенок, а под глазами залегли глубокие тени, которые добавляли Джеймсу сходства с призраком. Если бы не множество повязок, на которых уже успела проступить кровь, можно было бы подумать, что Джеймс просто сильно устал и прилег отдохнуть. Я укрыла атланта одеялом, подоткнула его, поправила подушки, чтобы лежащему было как можно удобнее.
За окном занималась заря, пробиваясь сквозь плотную ткань тяжелых атласных штор и бросая золотисто-алые блики на атланта, на обои, на испачканную кровью кровать, на мои дрожащие руки и на самые отвратительные часы в мире с бабочками, которые мне подарил Джеймс. Веки словно налились свинцом – но я не могла уснуть, к горлу подступал ком – но я была не в силах плакать. Всё, что мне оставалось - это сидеть, опершись о стену, холод который пробегал электрическим током по позвоночнику, глядеть на мерно тикающие часы, бледное тело Джеймса в груде одеял и подушек и пытаться заглушить тревожные, почти панические мысли. Вместо этого я каким-то остатком силы воли заставила себя подняться. Мерно переставляя ноги как детская игрушка-робот, дошла до ванной, чтобы умыться и оттереть наконец кровавые разводы, которые раскрасили половину моей квартиры точно.
Раскисать я буду потом, сейчас мне нужны силы, чтобы сделать много работы. Я открыла кран с холодной водой, тщательно вымыла руки и лицо. С зеркала, которое совсем недавно повесила Виктори вместо разбитого мною ранее на меня смотрела измождённая девушка, у которой горел странный, неестественный огонь в глазах.
Наверное, этой ночью прихотливые высшие силы предоставили мне испытание. Я могла совершить убийство и убежать, навсегда затеряться среди миллиардов таких же обычных людей, как я, вечно скитаться на свободе, перебиваясь скудной едой и играя в догонялки с судьбой, которая бы неминуемо привела меня к гибели. Вместо этого, вместо свободы и мести я выбрала почти оборвавшуюся жизнь огненного атланта, уютную темницу и вечность рядом со смертельными врагами. Сделала я правильный выбор или нет, уже не важно. Всё, что важно для меня сейчас – это жизнь моего друга и...горячий душ.
***
Как обычно бывает, в моей жизни после чего-то плохого не наступает сразу облегчение, а наоборот, всё становится только хуже.
К вечеру Джеймса начало лихорадить. Я вытирала капли пота с его лица и тела холодной тряпкой, и с каждым разом мне приходилось менять воду всё чаще и чаще. Температура тела атланта неумолимо поднималась, а я уже растратила почти весь скудный запас спокойствия и теперь чувствовала удушливые волны паники, готовые захлестнуть меня в любой момент, стоит только потерять бдительность. Атланта трясло, от него так и шли волны неудержимого жара, так что мне приходилось несладко. Кто его знает, эта лихорадка – проявление огненной силы Джеймса или заражение? С первым я могла как-нибудь справиться, а вот второй вариант пугал не на шутку.
Повязки я меняла совсем недавно и единственным облегчением было то, что чудо-мазь помогала: раны не кровоточат. В очередной раз вытерев лоб атланта, я бессильно опустилась на кровать рядом с ним: осторожно, чтобы не задеть больного.
Голова разрывается от панических мыслей, руки дрожат от усталости, а мои искусанные из-за переживаний губы не перестают кровоточить. Я так больше не могу: рядом со мной умирает от горячки атлант – который, как бы я не хотела это признавать, дорог мне, - а я совершенно ничем не могу ему помочь. Злые слёзы отчаяния и бессилия снова застилают мой взгляд, крепкая хватка паники сжимает горло, выталкивает из легких весь воздух. Поддавшись порыву нежности, вызванной мучительным отчаянием, касаюсь пальцами ладони Джеймса и аккуратно сжимаю её в своих ладонях. Его кожа горячая и сухая, как земля в пустыне. Моё сердце бешено колотится, словно хочет разорвать грудную клетку, выскочить и умчаться прочь. Почти не осознавая, что делаю, я прикасаюсь губами к загрубевшим пальцам.
- Джеймс, ты должен бороться, - с жаром шепчу атланту, хотя здравый смысл доказывает, что тот не может меня услышать. Плевать, потому что эти слова – большее, на что я сейчас способна, чтобы помочь ему.
Веки атланта дрожат, как будто он силится их открыть. Надежда в моём сердце трепещет, как маленькая птичка в клетке и её легкий трепет волнами расходится по телу, застывает в пальцах, накрывающих ладонь атланта; однако вместо чуда, тишину комнаты нарушает невнятное бормотание. Я закрываю глаза и крепко сжимаю зубы до боли. У Джеймса бред, а я совершенно бессильна. Прямо передо мной мучается важный для меня человек, на моих глазах чужая жизнь ускользает так же проворно и легко, как морской песок сквозь пальцы. Отпускаю ладонь Джеймса и обхватываю себя руками, а от бессилия хочется вопить, разбивать вещи, ломать эти чертовы стены, нагло обступившие меня и полумертвого Джеймса со всех сторон. Я задыхаюсь и задыхаюсь от собственной гнетущей беспомощности и злости, царапаю ногтями предплечья и стараюсь сдерживать подступающую панику изо всех сил, хотя глаза жгут предательские слёзы. Я так больше не могу.
У меня нет права на слабость, потому что мне больше, чем когда-либо нужны силы, чтобы бороться за жизнь Джеймса – самостоятельно у атланта это получается из рук вон плохо. Приходится сцепить зубы и взять себя в руки. Паника мне сейчас ничем не поможет.
Когда я беру в руки миску с уже теплой водой и собираюсь уходить, на моём запястье сжимается стальная хватка – будто моя рука оказалась зажата в раскалённых щипцах. Миска выскальзывает из рук и разбивается, усыпая пол и буроватый от крови ковер белыми осколками, вода разливается, обдавая меня волной брызг. Похоже, Джеймс – его глаза всё ещё закрыты - не осознает, что причиняет мне боль: кажется, будто мою плоть сейчас прожгут насквозь горячие пальцы атланта. Любые попытки освободиться не дают результатов, а мои настойчивые просьбы отпустить меня, кажется, проходят мимо атланта. Конечно - он ведь находится в бессознательном состоянии. От боли на глазах выступают слёзы, градом катятся по щекам, рука в мертвой хватке немеет, а в горле застревает едва сдерживаемый испуганный крик. Уста Джеймса немного приоткрываются, и его судорожное бормотание становится более внятным:
- Ника? Ника, это ты?
Он выглядит таким беспомощным, как маленький ребёнок, который потерял маму в многолюдной толпе. Непривычная жалость не позволяет мне взять и уйти прочь, вырвавшись их цепких пальцев огненного атланта, к тому же...меня удерживает и неподдельное любопытство. Опускаюсь на колени перед Джеймсом, рукой сгребаю осколки в сторону, чтобы не пораниться - а тот ослабляет хватку, но, когда я осторожно пытаюсь освободить ладонь, он остервенело цепляется за мои пальцы, переплетая со своими. Жар немного утихает, и теперь только настойчиво греет кожу, но не обжигает её.
Сердце пропускает сразу несколько ударов, а в груди разливается тепло, что вовсе не зависит от огненной силы Джеймса – мне стоит непомерных усилий отодвинуть непривычные чувства на второй план и сосредоточиться на разговоре с атлантом. Я накрываю его ладонь своей, а на месте, где ещё совсем недавно парень сжимал мою руку, виднеется красный саднящий рубец.
- Я здесь, Джеймс. Я Ника.
Непослушный голос дрожит, язык присыхает к нёбу, сердце стремительно колотится – что, если атлант поймет обман? Проходит какое-то время, прежде, чем парень отвечает, так что я успеваю засомневаться в правильности своего решения. Стоило ли идти на такую глупость? Мало ли что может наговорить больной человек в бреду.
- Ты пришла, - веки больного дрожат, Джеймс силится изобразить на губах улыбку, а пот крупными каплями стекает по его лицу, так что я вытираю его тряпочкой, аккуратно прикасаясь к пашущей жаром коже атланта. – Ты всё ещё защищаешь меня, верно?
- Конечно, - отвечаю я без запинки. – Как и всегда.
Сердце ёкает, и я едва удерживаюсь, чтобы не сорваться с места, прервав глупую и эгоистичную затею. Что я делаю? Радость Джеймса, которая придаёт ему сил говорить сквозь волны удушливого бреда, острыми когтями царапает моё сердце и выворачивает внутренности наизнанку. Неужели я настолько бессердечная?
- Я тоже хотел тебя защитить, - атлант хмурится, сжимает глаза и тяжело, прерывисто дышит, а простыни начинают потихоньку тлеть. Крик ужаса застревает у меня в горле, царапаясь и стараясь вырваться наружу. Огненная сила возвращается к Джеймсу, но он не может её контролировать в таком состоянии, так что, вполне вероятно, что сейчас мой дом вспыхнет в мгновение ока так же легко, как кучка сухого хвороста.
- Ты жива, - шепчет он, и лицо атланта снова искажает нечеловеческая мука. – Почему ты не нашла меня раньше?
Боль Джеймса будто бы передается через сцепленные пальцы - я могу ощутить, как отчаянно тот борется с волнами забвения, которые стремятся утянуть его за собой, лишь бы услышать голос дорогого ему человека. Нет, не мой - Ники – парень пребывает в глубоком бреду. Нужно прекращать этот жестокий цирк – играя с чувствами атланта, я ощущаю, как моя честолюбивая ложь превращается в оружие, которое ранит моё собственное сердце.
У меня есть считанные секунды, чтобы придумать ответ на вопрос огненного атланта. Звучит он слишком слабо и неубедительно – моя решимость серьёзно колеблется насчёт того, стоило ли вообще притворяться персонажем бреда моего друга ради собственных корыстных побуждений.
- За мной следили. Но теперь я здесь, с тобой, Джеймс.
Я стараюсь дотянуться до Джеймса, но тот вздыхает и замирает, на ослабленном болезнью и ранами лице появляется гримаса боли. Нет, далеко не внешней – вдруг осознаю – внутренней, застарелое горе выедает его изнутри – медленно сжигает атланта заживо в огне собственной вины. На лбу Джеймса выделяются морщины, а затем на кончиках пальцев вспыхивают огни, не причиняющие атланту ни малейшего вреда, но я вскрикиваю от боли. Языки пламени - бледно-золотого, с отблесками оранжевого – охватывают полностью ладони атланта, а у меня из глаз текут слёзы от нестерпимой боли. Голос Эвенли хриплый, но слова звучат отчетливо и от этой подчеркнутой холодности по коже бегут мурашки:
- Ты умерла. Я видел это. Ты – не Ника.
Сквозь стиснутые зубы наконец прорывается болезненный стон – пламя даже и не думает исчезать, упрямо крадется к моим пальцам в ладони Джеймса. Ужас мощной волной затапливает сознание – я поплатилась за своё несвоевременное и глупое любопытство.
- Джеймс, очнись! – кричу изо всех сил, пока атлант сжимает мою левую руку, словно в тисках. – ДЖЕЙМС ЭВЕНЛИ!
Пламя отступает. Когда-то я слышала, что имя человека имеет над ним определённую власть, а в культуре некоторых народов даже запрещалось произносить собственное имя вслух – его могли знать только самые близкие люди. Но причина такой реакции вовсе не в словах, слетевших с моих губ.
- Я знаю твой голос, - Джеймс облизывает пересохшие губы, но не ослабляет хватку.
Волна облегчения пробегает дрожью по позвоночнику, а голос срывается из-за рыданий.
- Это Сьюзен. Сьюзен, вспоминаешь меня?!
Атлант вздрагивает и наконец разжимает пальцы, а его рука безжизненно падает на пол. Лицо парня снова приобретает безучастное выражение, пламя исчезает – Джеймс потерял сознание. Я отскакиваю в сторону и не без доли страха, соблюдая безопасную дистанцию, продолжаю следить за бесчувственным атлантом. Любое прикосновение к алым рубцам, оставленным атлантом, отзывается резкой болью. Питьевой водой с кувшина на столе тушу всё ещё тлеющие простыни.
Солдат больше не отзывается, даже когда я склоняюсь над ним, повторяя его имя, как заклинание: "Джеймс, Джеймс, Джеймс". Тело атланта всё такое же горячее, но я больше не рискую подходить к нему слишком близко или прикасаться голыми руками, а каждый раз, смачивая прохладной тряпкой горячий лоб, вздрагиваю от каждого движения больного, будь то мимолетное подергивание ресниц или неровный вздох. Я уже успела, стиснув зубы и стараясь не шипеть от адской боли, обработать и перемотать ожоги, оставленные Джеймсом – напоминание о том, что иногда нужно попридержать своё дурацкое любопытство.
***
Несмотря на некоторую боязнь после разговора с атлантом в бреду – перед глазами всё ещё стоит адское пламя, ласково облизывающее его ладони - я не могу надолго оставлять Джеймса одного. Я завтракаю, рисую, читаю неизменно в кресле напротив кровати больного - которое, к слову, я кое-как приволокла с гостиной. Сплю, точнее, пытаюсь забыться полудрёмой здесь же – на второй план отходит даже явное неудобство и твердые подлокотники -однако на этот раз меня мучаю не кошмары, которые померкли в сравнении с тревогой, выедающей мозг. Что мне делать, если Джеймс не поправится? Как справиться со смертью того, чья жизни была так бездумно и совершенно безрассудно вручена в мои неумелые руки?
Я не оставляю попыток напоить и накормить атланта – ему нужны силы. Читаю ему те немногие книги, которые остались мне в память о матери, рассказываю истории из детства, пою единственную колыбельную, которая мне известна – просто для того, чтобы Джеймс знал, что он не один. Я более, чем уверена, что он меня вовсе не слышит, но эти жалкие попытки дают мне призрачную надежду на то, что атлант всё ещё со мной. Не могу потерять ещё хоть одного человека, который мне дорог, однако судьба, похоже, не очень спешит считаться с моими желаниями.
С каждым днём Джеймсу становится всё хуже и хуже. Пульс слабый, а дыхание поверхностное – грудь еле-еле вздымается. Жар исчез, любезно уступив место полному истощению организма – состояние атланта не улучшается, даже пугающий огонь исчез. У меня остается единственный выход – рассказать кому-то о болезни Джеймса, бросить всё, забыть предубеждения и привитый страх перед атлантами - чтобы пойти искать помощь самой. Сейчас не время думать о последствиях или возможных опасностях, если атланты догадаются о моём человеческом происхождении – нужно действовать, и немедленно. Жизнь моего друга висит на волоске.
Я накидываю плащ и перед уходом заглядываю в комнату, где остался лежать Джеймс. Издали кажется, что он просто отдыхает, а его сон спокойный и безмятежный. Подхожу к изголовью кровати, вглядываюсь в знакомые черты Бессознательно протягиваю руку и провожу по щеке атланта, с горькой улыбкой разглядывая лицо атланта – мертвенно-бледное, исхудалое и словно высеченное из гранита. Мои пальцы гладят шероховатую кожу, что уже успела покрыться щетиной, проводят по изгибу выступающих скул, которые, кажется, вот-вот прорежут тонкую кожу больного. Сердце взрывается невыносимой болью – Джеймс, всегда излучающий силу и непоколебимую уверенность теперь напоминает бледную копию самого себя; истощенного призрака, который всего за неделю занял место любимого атланта. Склоняюсь к нему, а мои каштановые пряди щекочут его впалые щеки. Вглядываюсь в замершие веки и шепчу:
- Джеймс, ты должен бороться.
Отбрасываю пальцами растрепанную челку с лица атланта, провожу ладонью по волосам. Мой шепот крепнет, превращается в тихое, но настойчивое бормотание:
- Борись, Джеймс.
Закрываю глаза и отдаюсь крошечному огоньку надежды, который пылает, разгоняя тоскливую тьму в груди. Я отчетливо чувствую, как между мной и Джеймсом натягивается призрачная лента, которая прочно привязывает меня к атланту, но я устала ей сопротивляться. Эту борьбу я заведомо проиграла ещё давно, но продолжала убеждать себя в обратном, потому что верила в побег и желанное отмщение атлантам. Теперь всё, во что я могу верить – это исцеление Джеймса. Потому что он должен жить – и это единственное желание, которое у меня осталось сейчас. Внутри мелькает ослепительная вспышка, разрезая легкие острой болью, и у меня невольно вырывается вздох. Распахиваю глаза и прислоняю изувеченную ладонь в бинтах к сердцу. Нет, для инфаркта я ещё слишком молода, наверное, просто неудобно наклонилась.
Я вздрагиваю, когда веки Джеймса начинают трепетать, а губы раскрываются, дабы сделать глубокий сиплый вдох. Затем ещё один. Испуганно отскакиваю в сторону и задеваю стол – ещё немного, и я бы упала. Наверняка, со стороны сейчас можно подумать, будто я – сумасшедшая: рот открыт в немом восклицании, глаза широко распахнуты, в них читается неподдельный ужас вперемешку с недюжинным изумлением, будто передо мной не больной, израненный Джеймс, а второе пришествие.
Со стороны кровати, за горой подушек и одеял, куда я боюсь заглядывать, снова слышится рваный вдох, затем – тихий, но натужный кашель, который служит для меня выстрелом из сигнального пистолета. Бросаюсь к подушкам, отбрасываю их в сторону – у меня вырывается вздох невероятного облегчения – кажется, будто с моих плеч свалилась не гора, а целые Альпы. С белоснежных, местами прожженных простыней, на меня смотрит усталое, осунувшееся лицо Джеймса. Живой. Не целый, не невредимый, но живой. Сердце колотится птицей в груди, а мир вокруг светлеет, избавляясь от скорбных красок и гнетущей атмосферы болезни. На тело наваливается непривычная усталость, которая отдается тяжестью во всём теле и назойливым гулом в голове, но это сейчас меньшая из моих забот. Плевать, что недавно в бреду Джеймс едва не прожег насквозь мою ладонь - протягиваю нетронутую ожогами руку, и мои пальцы сплетаются с пальцами атланта, а перед глазами всё плывет из-за слёз. Сколько мне пришлось их выплакать за эти бессонные дни и ночи, когда вот это, сейчас привычно ухмыляющееся тело находилось на грани жизни и смерти? Сколько раз я ходила по лезвию ножа, стараясь сделать именно тот самый, правильный выбор?
Джеймс старается изобразить улыбку – получается гримаса боли – и шепчет пересохшими губами, а в его глазах загорается привычный огонь.
- Ну, не плачь... – Джеймс прерывается, чтобы сделать сиплый вдох, - маленькая человеческая девочка. Ты справилась.
У меня из груди вырываются полузадушенные рыдания, но на лице играет широкая счастливая улыбка. Я собиралась убить, возможно, самого дорогое, что есть у меня сейчас, но сумела пересилить себя.
Может, пора перестать постоянно убегать и наконец принять судьбу, которая привела меня в Иннестоуте, к атлантам, которым я не безразлична? Я больше, чем просто справилась – я создала себя заново, перешагнув мстительность и жестокость. Похоже, судьба недаром подбросила мне "подарок" в виде полумертвого, истекающего кровью Джеймса – это была последняя ступенька к моему новому "Я". Завершающая деталь в образе девочки, которая, наконец, обрела дом и друзей.