Наследие#Chance2018

Я провожу дни и ночи во сне без сновидений, а редкие бодрствования не доставляют мне никакой радости. Я не живу больше, а существую где-то посередине между реальностью и миром грез. Но может быть так и лучше – в царстве Морфея нету боли, только покой и умиротворение. Каждый раз я с радостью ныряю в сон, стремясь уйти от такой мучительной и чужой реальности.

Почему они спасли меня? Почему я не умерла?

Я должна была умереть. Вместо Джессики. Я должна была отдать свою жизнь, а не она. Я не заслуживаю такой большой жертвы.

Мне постоянно дают лошадиные дозы снотворного, из-за чего даже реальность кажется сном. Глупым, надоедливым и бессмысленным сновидением, которому нет конца. Я почти перестала различать, где грезы, а где реальность – из-за лекарств и без того эфемерные границы слишком размылись. Меня больше никто не посещает, а я только рада этому.

Все разрушилось. Все надежды, мечты о лучшей, счастливой жизни, о том, как я познакомлю Джес с моим парнем, как она затем поведет к алтарю, как будет нянчить внуков. В один миг перед моими глазами проносится всё – от похорон родителей и сестры до нашей последней поездки вместе – все счастливые и грустные моменты моей жизни, во время которых она была человеком, на которого я могла опереться, женщиной, которая любила меня как собственного ребёнка. Которая никогда ни в чём не упрекала, поддерживала любой мой выбор и помогала по мере своих возможностей, а порою – и сверх меры. Я потеряла не только последнего из моей семьи – я потеряла себя. Даже после смерти родителей я не чувствовала и толики этой боли. Возможно, я тогда была слишком маленькая, чтобы осознавать ужас произошедшего; а может, я понимала, что всё равно остался человек, которому я могла доверить все свои горести и тревоги и с кем могла разделить радость победы. Возможно, что Джес стала мне даже ближе чем мама, которую я едва помню.

В этот миг я не могла – и не хотела ни о чём думать – меня захлестнула волна тупой боли и отчаяния, ненависти к себе, атлантам, людям, злости на Джес – за то, что она позволила себе погибнуть в такое время. Я ненавидела их всех.

Но даже моя ненависть не могла унять боль, уничтожить воспоминания. Я до сих пор помню всё.

Побитые коленки, утешения, победы в олимпиадах, первая любовь, "семейные" ужины, задачи по физике, над которыми мы вдвоем ломали голову, самые вкусные в мире оладьи, первая любовь, о которой я рассказала только моей тете, насмешливые советы по поводу мальчишек, мой пятнадцатый день рождения, когда Джес организовала невероятную вечеринку, пригласив друзей моего детства.

Всего этого больше нет. Атланты разрушили все, что осталось от моего мира, раздробили последние кусочки той девушки, которой я когда-то была. Здесь не осталось ничего, даже руин, только одинокая пустошь.

Я хотела спасти и защитить Джес, пусть даже ценой своей жизни, но судьба сыграла злую шутку, и моя тетя опередила меня. Теперь у меня никого не осталось. Мне больше некого спасать. Себя? Не вариант. Боюсь, меня уже никто не сумеет спасти – я слишком сломана и разбита, мне больше незачем жить в этом мире. В моем сознании мелькает Джес, какой я видела её в последний раз – воинственная, величественная, но все же такая добрая и самоотверженная, любящая всем своим большим сердцем, и тогда у меня появляется мысль совершенно безумная, ужасная и опасная. Новое, острое чувство окатывает меня с ног до головы, разливаясь приятным теплом где-то в груди.

Когда люди теряют все, что у них было, всех, кто был им дорог, ради чего они продолжают жить? Правильно, ради мести. Любовь, светлое будущее и всё тому подобное – не мой случай. Измученный, истощенный за последние дни разум рисует картины отмщения как атлантам, так и людям.

Я заставлю их всех заплатить за то, что они отобрали у меня. Даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни.

Каждый день я сплю все меньше и бодрствую все больше, но, по-прежнему, ничего не чувствую, кроме тупой, ноющей боли в груди. Однако теперь преодолевать её мне помогает огонек, что зажегся глубоко-глубоко среди осколков моего сердца. Я с трепетом и заботой взращиваю его, лелею. Внутри меня не осталось ничего, кроме тьмы, осколков воспоминаний и этого крошечного огонька мести.

Несмотря на тяжелую утрату, со временем я начинаю исцеляться. Медленно, сама того не осознавая, я возвращаюсь к обычной жизни. Часто разговариваю с темнокожей женщиной-доктором, первой атлантой, которую я здесь увидела. Поначалу это короткие, несмелые беседы, в которых вопросы задает лишь моя собеседница, миссис Хинд, как я узнала, а я сама выбираю, отвечать мне, или нет. Порой её вопросы, даже совсем безобидные, вроде: "Какой твой любимый цвет?" оставались без ответа просто потому, что мне надоедала эта игра в дружбу и я, потирая разболевшиеся виски, отворачивалась от неё. Это намек на то, что меня начинает утомлять её общество, который мисс Хинд всегда понимала и никогда не обижалась. Удивительно, как быстро мы с ней смогли найти общий язык и как вообще у этой женщины хватило энтузиазма и терпения начать возвращать меня к жизни из состояния полуживого, не реагирующего ни на что существа.

Поначалу это выглядело приблизительно так: миссис Хинд говорит - я слушаю или игнорирую в зависимости от настроения. Как оказалось, миссис Хинд не только хороший врач, но и прекрасный собеседник, мудрая и добрая женщина. Мы обычно разговариваем на совершенно безобидные темы, которые не затрагивают моё прошлое, погибшую семью или вражду между нашими расами; например, как отвратительно приготовили котлеты на ужин в больнице в прошлую субботу, или почему её маленькая дочь любит платья только с оборками. В такие моменты я ловлю каждое её слово, и не признаюсь даже самой себе, как ужасно тоскую по своей прошлой жизни и обыденных радостях, которые сейчас кажутся мне самым большим счастьем на свете. Иногда мисс Хинд рассказывает небольшие истории о себе, чаще забавные и нелепые, а я стараюсь с интересом её слушать, пусть мне и не всегда это удаётся.

В большинстве жизнь атлантов, как я поняла с рассказов доктора, не особо-то и отличается от жизни людей - они тоже смотрят сериалы, катаются на велосипедах и лепят снеговиков с носом-морковкой, только вот мы, в отличие от них, не обучаемся владеть своими способностями, не сдаем экзамены по метанию ножей и не изучаем в школе язык, которому уже больше четырех тысяч лет. Тему моих воспоминаний мы с миссис Хинд никогда не затрагиваем по безмолвному согласию: доктор не хочет ранить мою и без того хрупкую после всего случившегося психику, и заставить меня снова уйти в себя, я же не могу собраться с духом и рассказать кому-то о своем прошлом. Со временем эта женщина становится моим первым и единственным другом среди атлантов, но, несмотря на это, я не могу доверить ей свои мысли, не могу открыться. Я все ещё не доверяю ни ей, ни кому-либо здесь.

- А ты любишь пирожные? – наконец спрашивает мисс Хинд, отрываясь от зеленых светящихся букв на одном из приборов рядом с моей кроватью.

Я задумываюсь, вспоминая, какие замечательные пирожные умела печь Лили Фитлайд. Она знала, что я люблю клубничную и кремовую начинку и всегда меня угощала именно этими сладостями.

- Да, - наконец несмело отвечаю я, и повисает неловкая пауза. Моя собеседника теребит подол своего халата, не зная, что сказать, а мне хочется продолжить мысль, но я не могу, словно...что-то не дает мне сказать, будто в горле застрял ком. Собравшись с силами и глубоко вдохнув, я на выдохе произношу:

- У меня была подруга...Лили. Она умеет готовить такие вкусные, мягкие и воздушные пирожные, будто облака.

Лили Фитлайд. Ещё один кусочек моего далекого прошлого, которое сейчас кажется мне не более, чем длинным сном, фантастическим вымыслом моего подсознания.

Женщина поднимает голову и внимательно смотрит на меня, а я замечаю легкое удивление в её глазах. Обычно я отвечаю односложно или очень кратко, но сегодня я сказала чуть больше, чем одно небольшое предложение, что не может не радовать её, как моего постоянного врача. Но больше женщина не спрашивает ничего про Лили, вероятно, считая, что я сама ей расскажу, когда захочу. Вот ещё почему мне нравится мисс Хинд – она никогда не давит на меня, оставляя границы моего личного пространства нетронутыми. За это я ей очень признательна, ведь это – мои последние стены, за которыми можно скрыться от враждебного и жестокого мира вокруг.

- Знаешь, мне кажется, никто не может не любить пирожные. Однако, один мой знакомый терпеть их не может, представляешь? – она улыбается. Мне тоже хочется улыбнуться, но я не могу.

Я ещё не готова.

Мы какое-то время ещё говорим о пустяках, а затем мисс Хинд удаляется, ссылаясь на занятость. Я же, как всегда, остаюсь одна среди холодных белых стен и тишины, нарушаемой мерным гулом аппаратов около кровати, запертая в собственной голове с множеством тихих, но настойчивых голосов. Закрываю глаза и глубоко дышу. Странно, но с мисс Хинд я чувствую себя словно...с другом. Как будто мы давние знакомые, которым всегда есть, о чем поговорить. Мы спокойно разговариваем, притворяясь хорошими друзьями, да и она не пытается меня убить в отличие от парня с каштановыми волосами и ещё тысяч остальных атлантов, существующих на свете. Это глупо, очень глупо с моей стороны, но... Я начинаю привязываться к атланте, хотя упорно стараюсь этому противостоять. Но мой разум не может побороть сердце, истосковавшееся по простому человеческому общению.

На следующий день мисс Хинд рано утром проскальзывает в мою палату, а на её голове я замечаю колпак именинника с принцессами в розовых платьях. Он довольно комично смотрится на её коротких черных пышных волосах, плюс ещё в сочетании с белым больничным халатом. В ответ на мой откровенно недоуменный взгляд, она лишь прикладывает палец в губам, указывая пальцем на только что закрытую дверь, и достает что-то из-за спины. Даже если бы я хорошо постаралась, то не смогла бы скрыть невероятную радость и искреннее удивление на моем лице.

- Торт, - я круглыми от удивления глазами пялюсь на большой кусок шоколадного торта, покрытый шоколадной глазурью и посыпанный кусочками шоколада. Кажется, будто в последний раз я видела подобные сладости в прошлой жизни.

- Сама спекла, - с гордостью говорит женщина, присаживаясь рядом со мной.

- А по какому поводу? – спрашиваю я, не переставая удивляться.

- У моей дочки День Рождения. Ей сегодня исполняется пять лет, - говорит атланта, в правой руке держа поднос с тортом, а левой бесцеремонно раздвигая стопки бумаг, больничных карточек и блокнотов на столе. Я мельком вспоминаю рассказы о маленькой девочке, по крайней мере, то, что я сочла нужным запомнить.

- Передайте тогда ей мои поздравления.

Мои слова звучат слишком неискренне, фальшиво, как инструмент, который забыл настроить музыкант.

- Конечно, - утвердительно кивает женщина, всё ещё стоя спиной ко мне.

Она достает тарелки и ложки, нож, разрезает торт и кладет нам с ней по кусочку. У меня текут слюнки – я так давно не ела сладостей, да не то что сладостей, нормальной еды! Здесь далеко не ресторан - одни только супы из овощей и пресные каши, которые больше похожи на полузастывший клей, нежели на еду.

- Угощайся, - женщина кивает на кусочек торта, предназначенный мне и протягивает тарелку.

Я беру в руки ложку и собираюсь начать трапезу, но потом в мозгу появляется назойливая мысль, которая, к моему сожалению, не лишена здравого смысла. Меня накачивают кучей лекарств, и не все из них попадают в мою кровь через инъекции. В еду, например, как я заметила, подсыпают снотворное – каждый раз после съеденной пищи меня клонило в сон, и я почти мгновенно окуналась в царство Морфия. Ложка опускается обратно на тарелку.

- Что-то не так? – обеспокоено спрашивает миссис Хинд, отрываясь от трапезы. – Ты нехорошо себя чувствуешь?

Я отрицательно качаю головой, а взгляд опускается на мой почти нетронутый кусочек торта. Она тоже смотрит на него, а затем мне в глаза и испускает вздох. Она умная женщина, и, конечно же, все поняла. Миссис Хинд прекрасно поняла, что я не доверяю ей даже после всех наших "дружеских" бесед. Казалось бы, спустя столько времени притворства, я должна была уже поверить в дружественные отношения между мной и златоглазой атлантой.

Только не настолько глупая, как может показаться.

Слова здесь лишние, мне и без этого ясно: я обижаю единственную атланту, которая хотя бы попыталась мне помочь, в отличие от остальных. Перед самым уходом доктора я заставляю себя открыть рот и произнести одно слово, звучащее глухо и грубо, слишком притворно:

- Спасибо.
Она оборачивается и выдавливает улыбку, а я, пересиливая себя, едва приподнимаю уголки губ в робкой извиняющейся улыбке. Это пока что первый и единственный раз, когда я улыбнулась – слабое, но настойчивое чувство вины заставляет меня сделать это.
- И ещё, - мой голос хриплый из-за того, что я долго молчала, поэтому мне приходится прокашляться, прежде, чем продолжить:

– Торт замечательно украшен.

Едва сказав это, я уже жалею о своих словах. "Ты сказала достаточно на сегодня. Чего тебе, не терпится поболтать? Захотелось общества атлантов?" – язвительно шепчет внутренний голос.

- Это все Ума, - миссис Хинд улыбается, глядя на кусочек нетронутого мной торта. – Помнишь, я рассказывала тебе о ней? Сегодняшняя именинница.

Я утвердительно киваю, вспоминая темнокожую девочку с фотографии с копной черных кудряшек, озорными золотыми глазами и ослепительной улыбкой. Маленькая девочка, дочь этой улыбчивой атланты.

- Мне стоит идти, - женщина неловко ерзает на месте.
- До свидания, - киваю я, но улыбнуться ещё раз не получается. Едва за ней закрывается дверь, я сразу же вспоминаю об Уме. Миссис Хинд очень много говорит о своей дочери и это единственные её рассказы, в которых я с жадностью ловлю каждое слово. Все эти истории напоминают мне об Амите, моей погибшей сестре. Иногда, прежде чем заснуть, я представляю себе маленькую Амиту и Уму, мечтаю о том, как они бы встретились, о чем бы говорили, придумываю продолжение каждой истории об Уме, рассказанной мисс Хинд. Как Амита бы обрадовалась тому, что они обе любят клубничное мороженое, наряжаться в костюмы принцесс и проказничать! Уверена, если бы девочки однажды встретились, это было бы еще то шоу! Вместе они смогли бы столько всего сделать! Эти две малышки обязаны были бы подружиться – больше – я уверена, они бы стали лучшими подругами. Я постоянно придумываю все новые и новые истории про Уму и Амиту. Все эти маленькие, глупые сказки, рождающиеся в моем сознании не имеют ничего общего с реальностью, но, как ни странно, они утешают меня. Словно мне наконец-то удалось создать другой мир, где я вместе со всей своей семьей, где все живы. Мир, где у меня есть уютный, спокойный дом и любящие люди.

Мне отчаянно хочется верить, что моя сестра и Ума однажды встретятся, но хладный разум постоянно напоминает мне о дне, когда мы были одеты в черное.

Джес тогда постоянно сжимала кулаки старалась ни на кого не смотреть. Она не плакала, как и я. Я не понимала, зачем мы здесь, и кто все эти люди вокруг меня. Я была в черном платьице, а Джес в строгом костюме. Еще помню, как она раз пять с утра переплетала свои волосы, с каждым разом затягивая их все туже. Джессика нервно сжимала зубы и едва не рычала, когда в очередной раз из прически выбивалась хоть одна прядь. В тот день она не разговаривала со мной, кроме всего пары слов с утра. Зайдя в комнату, тетя бесцеремонно распахнула шторы, заставив меня поморщиться от света и с головой укрыться одеялом. Джес молча дала мне черное платье и сказала, что мы едем по делам. Я тогда ещё удивилась, почему "мы" едем по делам, а не только она, но ничего не сказала в ответ. Только когда тетя завела машину, я осмелилась спросить, куда мы едем. Мне не нравилось, что меня подняли очень рано в такое хорошее утро, когда я ещё могла так долго поспать, сказали одеть такое неудобное колючее платье и повезли в таинственное место под названием "по делам".

На мой вопрос Джес ничего не ответила, лишь мельком взглянула в зеркальце в машине на меня, сидящую на заднем сидении.

В тот день мы поехали на кладбище. Ещё помню, как меня, маленькую, удивило то, что когда вокруг был такой чудесный солнечный день, рядом с кладбищем было сыро и в воздухе клубами висел густой туман. Джес взяла меня за руку и молча, без единого слова, повела ко входу. Из тумана выплыло несколько фигур, и я сразу же схватилась за рукав тети, спрятавшись за неё, но она даже не дрогнула.

Фигуры были в плащах с глубокими капюшонами, из-за чего их лица невозможно было разглядеть среди плотной серебристо-белой пелены, висящей в воздухе.

- Рад тебя видеть даже в такой день, - прохрипела одна из фигур. Судя по голосу, это была женщина в годах.

- Довольно этого шоу, - тихо, но властно сказала Джес, и фигуры, переглянувшись, опустили капюшоны.

Мы следом за ними вошли на старинное кладбище. В тумане я часто спотыкалась о камни на тропе и поваленные надгробия, но цепкая хватка Джессики не давала мне упасть.
Мы петляли между рядов старых могил, некоторые надгробные камни были настолько древними, что надписи на них совсем стерлись, остался лишь щербатый камень. Спустя какое-то время Джес остановилась и выпустила мою руку, шумно вдохнув. Мы стояли перед свежей могилой, от которой тянуло сыростью земли, но надпись на надгробном камне я не могла прочитать из-за густого тумана. Когда из белой пелены вынырнули ещё фигуры я тихо вскрикнула и прижалась к Джес, а она приобняла меня, спокойно разглядывая гостей в мантиях. Я не понимала, зачем нам нужно было приезжать в такое мрачное и темное место с множеством незнакомых людей.

- Здравствуй, Айке, - тихо сказал один из людей в плащах, подходя ближе. Он откинул капюшон, но лица я так и не смогла увидеть, ведь его закрывала черная матовая искусно украшенная рисунками маска. Это был высокий мужчина с рыжими волосами, которые напоминали огненный шар вокруг его головы.

- Привет, - сипло ответила Джес, обернувшись к нему, а в её потухших темных глазах на мгновение вспыхнул свет.

Он осторожно дотронулся до её щеки, взглянув ей в глаза. Затем заметил меня и быстро убрал руку.

- И тебе привет, малышка, - сказал он, ласково улыбаясь. Меня пугала странная темная маска, из прорезей которой глядели глаза цвета янтаря, но добрый и мягкий голос действовал успокаивающе.

Парень радостно улыбнулся, но в его глазах я заметила горечь, как и во взгляде наших молчаливых скрытных проводников и Джес.

К Джессике подошли ещё несколько человек, откидывая капюшоны и здороваясь, но поодаль осталось несколько небольших групп. На их лицах тоже были маски. Затем я помню, как Джес посмотрела на меня, наклонилась и совсем тихо, так, чтобы только я слышала, прошептала:

- Остерегайся их.

Она кивнула в сторону группы незнакомцев в багровых плащах, расшитых золотыми нитями и украшенных драгоценными камнями, которые остались последними из тех, кто ещё не подошел к нам.

На этом моменте воспоминание прерывается и, как я не стараюсь, больше ничего вспомнить не удается.

Тогда я ещё ничего не понимала: ни почему мы приехали на кладбище, ни незнакомцев в плащах, ни молчаливости и напряженности Джес. Мы хоронили моих родителей и сестру, а я даже не догадывалась об этом! Когда же, спустя несколько лет, моя тетя рассказала мне правду, я сначала удивилась и очень разозлилась на неё, и только потом пришла запоздалая боль. Джес сказала, что так тогда было лучше для меня, ведь я была слишком маленькой.

Я безумно хотела снова увидеть мать и отца, смеющуюся Амиту, расчесывать её черные, как смоль волосы, напевая ей песни, что было нашим любимым занятием. Я скучала по ним, сочиняя небылицы, чтобы отвлечься от реальности и хоть на миг обмануть себя мыслью, что они все еще со мной. Жалкий обман. Построить воздушные замки легко, а вот разрушить их трудно и невыносимо больно. Так и произошло со мной: я с головой нырнула в волшебный мир грез, позабыв, где реальность, а где всего лишь выдумки моего воображения. Порой мне кажется, будто всё, что произошло со мной – всего лишь сон. Ещё чуть-чуть – и меня разбудит Джес, немного ворча из-за того, что я снова не хочу вставать в школу. Даже лежа на кровати здесь, в самом центре вражеского лагеря, я не переставала думать, что это всего лишь очередная моя выдумка – я давно потеряла связь с настоящим.

Миссис Хинд ко мне заходит, но реже, чем раньше, ограничиваясь лишь парой слов и проверкой данных приборов. Попытки развеселить меня она прекращает, за что я ей очень признательна – я утратила всякое желание улыбаться. Мир жестко дал мне понять, что жизнь – не красивая радужная сказка, а за блестящей, манящей оберткой, красивой мишурой скрывается жестокость и настоящая уродливая изнанка. Со временем к моему любимому занятию – придумыванию иллюзий - добавляется еще счет пиканья приборов, но я дохожу максимум до двух тысяч с лишним, потом сбиваюсь, а голова гудит от напряжения. Мои мысли в тишине и одиночестве этой палаты становятся такими громкими, что мне приходится закрывать руками уши. Я только схожу с ума или уже безумная? Мне это не известно.

Также я замечаю, что могу двигать ногами и руками без жуткой боли во всем теле, как раньше. Либо мне в конце концов начали давать обезболивающее, либо я исцеляюсь. Скорее всего, и то, и другое. Раны от пуль на ноге, как и на боку почти зажили и болят лишь едва-едва, а сломанное ребро тоже уже почти как новое. Это не может не радовать, ведь теперь у меня появляется свобода действий без острой боли и одышки, но это также пугает. Точнее, меня пугает неизвестность. Что со мной будут делать атланты, когда я стану совсем здоровой? Они меня выходили, спасли от смерти, но у всего есть своя цена – осознание этого пришло ко мне ценой потерь. Меня пугает осознание того, что они могут потребовать взамен. Но теперь мне не нужно никого защищать, моя жизнь больше не ценна ни для кого. Отряд солдат Республики не примчится меня спасать, а для атлантов я всего лишь игрушка, которой можно поиграть на досуге и выбросить прочь, жалкое насекомое, которое можно легко раздавить сапогом. Я не более, чем пешка, которой власти могут спокойно пожертвовать. Этот неожиданный факт вызывает у меня прилив злости на саму себя и остальных, хотя и мозг тщетно пытается мне доказать, что так было и будет всегда и я – далеко не исключение.

Возвращаюсь к мысли о том, что моя жизнь уже ничего не значит, но она больше не злит меня. Теперь, благодаря ей, мне удается заглянуть внутрь себя и вновь увидеть ещё маленький, но значительно крепче, чем в прошлый раз, росток мести. Я ехидно улыбаюсь. Тот факт, что моя жизнь ничего не значит – моё главное преимущество. Мне больше нечего терять. Все, что можно было я уже утратила: семью, дом, друзей, цель, ради которой я жила. Раньше я цеплялась за мысли о будущем, живя сегодняшним днем. Теперь меня удерживают на плаву только идеи сладкой мести. Уверена, если бы не они – я бы уже давно потеряла рассудок, но я не уверена, в здравом ли я уме сейчас, раздумывая о том, как буду расправляться с атлантами. Представляю, как мои пальцы смыкаются на глотке одного, как метко кинутый кинжал пропарывает живот другого, как третьего вырубает удар о стену. И это все сделано моими руками. С удивлением ловлю себя на мысли о том, что такое зрелище мне очень понравится, но стараюсь не думать об этом. Я ведь не чудовище.

А что если все же я чудовище? Просто хорошая, спокойная и мирная жизнь не давала мне ощутить всю силу тьмы, ярости и боли, наполняющей меня сейчас. Я чувствую, как её волны колышутся внутри меня, словно подбадривая, подталкивая к мыслям о возмездии. Но сейчас ещё не время. Даже несмотря на то, что я выздоравливаю, у меня всё ещё недостаточно сил, чтобы противостоять даже самым слабым из атлантов.

Спустя несколько дней ко мне приходит невысокая медсестра с белыми, почти бесцветными волосами до пояса и золотыми глазами. Я уже видела её раньше. Девушка без единого слова отключает приборы, её губы плотно сжаты, и она старается избегать смотреть мне в глаза. Медсестра отсоединяет проводки, с помощью которых я была подключена к приборам, чуть заметно вздрагивая, когда её холодные невесомые пальцы касаются моей кожи.

Значит, я наконец здорова. Что со мной теперь сделают атланты?

Девушка опускает голову очень низко, так, чтобы волосы закрывали её лицо. Может быть, она очень робкая, а может боится меня. Лишь один раз взгляд её золотых глаз останавливается на мне – в нем искреннее, детское любопытство – больше она старается на меня не смотреть. Девушка такая маленькая и хрупкая, что я невольно задаюсь вопросом: а сколько ей на самом деле лет? В прошлый раз я решила, что ей семнадцать, но сейчас, рассмотрев атланту ближе, могу сказать, что ей не больше пятнадцати. Сквозь завесу её бело-серебристых волос я могу увидеть большие глаза, аккуратный носик, пухлые, как у ребенка губы. Она похожа на куклу. Поставь на полочку – и любуйся.

Когда девушка наконец-то освобождает меня от многочисленных проводков, я приподнимаю руки, чтобы рассмотреть небольшие синяки и ранки в тех местах, где они соприкасались с кожей. Она не спешит уходить, внимательно, с неподдельным интересом рассматривая меня. Теперь она выглядит более уверенно, но я все еще ощущаю её страх. Это заставляет меня хрипло засмеяться, наконец опустив руки. Девушка испуганно отпрянула от меня, все ещё не отводя любопытного взгляда.

- Ты, верно, ещё ни разу не видела людей так близко? - прокашлявшись, спрашиваю я, а на глазах выступают слезы от недавнего смеха. Она пятится, вновь стараясь закрыть лицо волосами и отрицательно качает головой. Это неловкое, робкое движение смешит меня, и я смеюсь громко, но также хрипло, а она теперь смотрит на меня с неподдельным страхом, продолжая пятится к выходу. Я понимаю, почему пугаю её: со стороны, наверное, кажется, будто я сумасшедшая. Растрепанные грязные волосы, белая больничная рубашка, хриплый смех, бегающий взгляд и немного дрожащие руки, все в синяках. Но я и правда не уверена, что у меня после всего, что случилось, сохранился здравый рассудок.

- А я никогда раньше не видела атлантов, представляешь? – спрашиваю я, горько улыбаясь.

И, если бы я могла повернуть время вспять, я бы обязательно сделала так, чтобы эта судьбоносная встреча никогда не состоялась.
Наконец девушка достигает двери и так быстро исчезает за ней, что я едва успеваю это заметить. Я слышу стремительно удаляющиеся шаги по коридору, переходящие в бег.

Вновь заливаюсь смехом, но это не веселый хохот, а полубезумный смех человека, который утратил любую надежду и желание жить. Когда я замолкаю, его отголоски ещё долго эхом звучат в моей голове.