Глава 4
Стоит приподнять до жути тяжелые веки, словно налитые свинцом, и первое, что бросается в глаза - яркий, режущий глаза свет над головой. Заслоняя ладонью глаза, и медленно привыкая к резкому освещению, оглядываю место, где я нахожусь. Все те же стены, те же скрипящие кровати и белый ослепительный свет над головой, те же приборы вокруг меня - я снова в своей палате.
Голова кружится, от чего кажется, будто вся комната бесконечно вращается, словно я на карусели, а мысли разбегаются, и я не могу их связать в единое целое, как и в прошлый раз. Не получается сосредоточиться на чем-то одном, а в ушах стоит противный звон. К тому же я ничего не помню с того, что произошло после того, как ко мне в палату зашли два атланта и доктор. Словно...кто-то намеренно стер мою память и вместо исписанной бумаги воспоминаний остались девственно-чистые листы. В довершение ко всему, голова начинает болеть от усердной работы, и я тянусь помассировать виски, замечая при этом какой-то простенький браслет на правой руке. Он ярко-оранжевого цвета и такой легкий, почти невесомый, что я его поначалу вовсе не замечала. На нём какие-то числа и надпись белыми буквами. Отчаянно прищуриваю глаза, пытаюсь понять, что же это за набор знаков, но они, будто играя со мной в салочки, меняются местами, а стоит мне сосредоточиться на нескольких подряд, расплываются. Наверное, впервые в жизни я ощущаю, каково это – быть дислексиком, без единой возможности прочесть что-либо. От бессилия мне хочется одновременно плакать и кричать во весь голос, и всё равно, услышат меня атланты или нет. Однако вместо того, чтобы дать волю бушующим эмоциям, я осторожно приподнимаюсь на кровати, сжимая зубы и оглядываюсь: здесь нет никого кроме меня. Сколько же я проспала? И что же было раньше, до того, как я оказалась вновь в этой жуткой палате?
Я со всей силы ударяю рукой с проводками по металлическому бортику кровати, сжимая зубы. Вместо того, чтобы выместить всю свою злость хоть на чем-то, я лишь получаю синяки на собственной руке и становлюсь ещё злее. Мне отчаянно хочется побить кого-то, желательно всех этих молчаливых и безэмоциональных атлантов вокруг. Я чувствую себя подопытным кроликом, опутанным кучей проводков среди царства металлических приборов. Когда мне надоедает думать, я просто откидываюсь обратно на подушку, морщась от боли во всем теле и висках. Что же происходит? Почему меня оставили в живых?
Кажется, будто я уже задавала себе этот вопрос, и нашла ответ, но...я ничего не могу вспомнить и от досады опять бью кулаком по кровати, на что пружинный матрас отзывается жалобным скрипом. Слишком много загадок и тайн скрывается вокруг меня, а ответов на них всё нет и нет. К тому же во всем теле чувствуется усталость, хотя я только проснулась. Мысли похожи на тягучую патоку, а голова гудит от напряжения.
Что, черт возьми, происходит?
В висках бьют тяжелые кувалды, и каждый удар заставляет меня зажмуриваться от боли.
Бум-бум, бум-бум, бум-бум.
Я потираю виски, но тщетно – боль не уходит, а становится лишь сильнее. Затем в голове любые мысли заглушает боль – а все вокруг видно словно через очки с красными стеклами, и я тихо стону. Аппараты вокруг меня начинают громко и испуганно пищать, а голова просто взрывается от боли. Неужели они просто не могут мне хоть раз дать обезболивающее? Или это такой особый способ пыток – заставлять меня чувствовать постоянную боль во всём теле, а также быть неспособной думать?
Я слышу в ушах полный ужаса и отчаяния крик "Сьюзан!", и перед глазами появляется моя тетя в крови и грязи. Она тянет руки ко мне, но её глаза...вместо глаз у неё пустые темные глазницы. Она опять зовет меня, и я закрываю лицо руками, пытаясь избавиться от наваждения. Но однажды увиденный, кошмар не собирается меня покидать. Что это: творение моего измученного сознания, которое находится на грани безумия или побочный эффект неизвестных науке лекарств, которыми меня тут пичкают до отказа? Видение мелькает перед моими глазами, а удары в голове не затихают. Я сжимаю руками виски, зажмуриваю глаза, чтобы не видеть зловещее видение и кричу от боли и страха, а крик пульсирует в каждой моей косточке, в каждой мышце, отбиваясь ритмической болью в голове.
Я поднимаюсь на кровати и слышу чей-то испуганный вскрик. Последнее, что я помню – медсестру, в ужасе вбегающую в палату, пронзительный писк приборов, мигающие над кроватью лампочки и забытьё.
После пробуждения кувалды в голове больше не стучат, зато я вспоминаю всё, что произошло с тех пор, когда меня по больничному коридору приволокли в комнату со странным аппаратом и ввели в вену странную жидкость. Помню также всё, что я видела после того, как комната сменилась пустым черным пространством. Только вот, что же это было? Галлюцинации, связанные с жидкостью, введенной мне через шприц или настоящие перемещения в пространстве? Мне больше по душе первый вариант, ведь в таком случае меня хотя бы вылечить можно, а вот от второго никакие таблетки не помогут.
Спустя некоторое время в дверь заходит медсестра с золотыми глазами и такими светлыми волосами, что они кажутся почти прозрачными. Она совсем молода – ей около семнадцати лет. Тонкая, хрупкая, кажется – стоит повеять ветерку, и её унесёт, как тростинку. Мельком оглядывая меня, девушка закусывает губу и поворачивается к столику, что-то записывая. Внезапная догадка мелькает в голове: это она прибежала вчера, когда я кричала. За несколько секунд до того, как впасть в небытие, я успела увидеть, как округлились от ужаса её неестественно большие, как у ребенка, медово-золотые глаза. Девушка то и дело открывается от своего занятия и с беспокойством поглядывает на дверь. Быстро записав что-то, она оборачивается ко мне и проверяет показания приборов, меняет баночки, к которым ведут проводки от катетеров, старательно избегая при этом смотреть на меня, что стоит ей немалых усилий – девчушку так и распирает от любопытства, а её руки дрожат. Наверное, она ещё никогда ранее не видела людей. Некоторые атланты редко контактируют с внешним миром – а если и делают это, то это в любом случае заканчивается плачевно либо для них самих, либо для людей – теракты, вооруженные стычки, в которых погибают и те, и другие. Очень редко такие столкновения обходятся без смертей, но, к счастью атланты нападают только на южные и юго-восточные провинции, опасаясь заходить вглубь страны, где уровень безопасности выше, чем на приграничных территориях. Однако в последнее время теракты и бои между атлантами стали происходить по всей стране. Тут и там слышатся шепотки, несмело, но упорно расползаются страшные слухи, из-за которых трепещут человеческие сердца. Никто не решается заговорить об этом вслух, будто произнесенные слова запустят роковой механизм, но все жители Республики ясно, как Божий день, понимают: грядет война. С другой стороны, люди боятся. Десятилетиями рядом существовали две расы, почти что неотличимые друг от друга, изредка пытаясь дотянуться друг до друга, устраивая вылазки на вражескую территорию, а теперь хрупкий мираж "холодной войны" рассыпался в одночасье, являя миру реальную картину. Никто больше не скрывается, смерть начинает свой победный марш с новым оружием.
А страх – это самое сильное оружие, когда-либо существующее в мире.
Одна из таких "вылазок" атлантов стоила жизни моей тете. Вспоминаю ярко-оранжевые вспышки взрывов, после которых меня отбросило и холодный, шершавый, словно терка, асфальт, под моей щекой, солоноватый привкус горячей крови во рту и звон в ушах. Взрывы и непрекращающиеся автоматные очереди, свист пуль вокруг. Ладони потеют – воспоминания предстают снова передо мной со всеми из запахами, звуками и красками, переносят в тот злополучный день. Из этого водоворота меня вытягивает тихий смех, до боли знакомый, и шелест золотых кудрей, от чего меня обдает волной ледяного холода.
Что, если Лили пострадала? Эта мысль волнует меня не на шутку, ведь девушка была одной (если не последней) из тех дорогих мне людей, которые остались в живых. Закрываю глаза и отдаюсь во власть воспоминаний, позволяя им нести меня по течению памяти – только так я могу снова создать иллюзию спокойствия, оттолкнув мрачные и пугающие мысли в самый дальний уголок сознания. Ухода молчаливой медсестры я не замечаю.
Затем аппараты начинают тихо, успокаивающе жужжать, и я проваливаюсь в сон.
Я иду по аллее. Здесь очень красиво: вокруг высокие деревья с густыми кронами насыщенного зеленого цвета, вокруг меня так много различных цветов, а в воздухе витает изумительный, пьянящий аромат. Само это место излучает покой и умиротворение, каждый листок, каждая пылинка дышит какой-то жизнью, так что я забываю обо всех моих проблемах и тревогах, о постоянной боли физической и душевной, мучившей меня последние дни. Забываю кошмары, терзающие меня и молчаливых, скупых на эмоции, атлантов. Здесь я чувствуя себя...дома. Словно это то самое место, которое я так долго искала, место, где я должна быть. Легкий ветер целует мои щеки и развевает мои распущенные волосы, свободно ниспадающие на плечи. На мне та же больничная рубашка, но браслета на руке нет, а босые ноги щекочет шелковая зеленая трава.
Вдруг я понимаю, что кто-то стоит сзади меня и, оборачиваясь, замечаю женщину в длинном, до пят, белом легком платье с густыми каштановыми волосами, собранными в небрежный хвостик. У неё осанка древней принцессы, аккуратные, правильные черты лица и зеленые глаза.
У меня перехватывает дыхание, а в голове пробегают тысячи воспоминаний.
Женщина смотрит на меня и печально улыбается, а в её красивых глазах читается невысказанный вопрос. "Ты меня помнишь?" – будто спрашивают они. Моё сердце отмеряет несколько ударов, прежде, чем я нахожу ответ.
"Никогда не забывала", – тихо шепчу я, а ветер обнимает меня. Одинокая слеза катится по щеке.
Я слишком хорошо помню её, чтобы забыть. Женщина, которая приходила ко мне во снах, не позволяя сдаваться, когда, казалось, у меня совершенно не осталось сил; которая растила меня, читала мне сказки на ночь, дула на разбитые коленки и делала со мной уроки ещё до Джессики. Моя мама – Элль Лоренсон. Ветер развевает её волосы, и я замечаю, что она тоже беззвучно плачет, а её мраморные плечи едва содрогаются. Маленькие слезы скатываются по её румяным щекам. Она выглядит намного лучше, чем в последние месяцы перед смертью – счастливее, спокойнее. Сглатывая комок в горле, я несмело и осторожно подхожу ближе, каждый шаг дается мне с трудом. Когда я почти дохожу до мамы, она качает головой, а я протягиваю руку, чтобы хоть дотянуться до неё, но ладонь схватывает лишь воздух. Женщина немного отступает и качает головой.
- Почему? – у меня вырывается судорожный всхлип. – Почему я не могу быть с тобой здесь?
Почему я не могу остаться со всеми людьми, которых я так любила? Забыть про кошмар наяву, в который я попала, после того как потеряла семью, друзей и дом?
Наконец она говорит первые слова с момента своего появления.
- Ещё рано, дорогая, - она опять качает головой, а её зеленые глаза блестят от слез. Это первые слова, которые произносит женщина, а я судорожно втягиваю воздух, словно пробуя их на вкус.
Я успела забыть, какой у моей мамы мелодичный голос.
Затем порыв ветра бросает мне волосы в лицо и я, стараясь отбросить их, зажмуриваю глаза, а когда открываю – женщины и след простыл, будто её здесь и не было. Я вновь остаюсь одна, как и всегда.
Проснувшись, замечаю мокрые дорожки на щеках и быстро стираю их, чтобы никто не видел, что я плакала. Но, вернувшись из мира иллюзий, я снова чувствую себя ужасно одинокой, словно нахожусь необитаемом острове. Какой парадокс: я посреди логова сотен атлантов, но одинока больше, чем когда-либо. За дверью палаты слышатся разговоры, чей-то смех, постоянно кто-то ходит, бегает туда-сюда. Кажется, будто я нахожусь в самом центре, а жизнь течет своим чередом, проходит мимо меня. Вокруг жизнь кипит, все радуются и смеются, расстаются, влюбляются, ссорятся, мирятся, а я словно наблюдаю это всё со стороны, разбитая и совершенно одинокая.
Я провожу дни, наполненные тоской по дому, родным и тихой, мирной, спокойной жизни, звуком падающих капель в баночке катетера и бесконечным назойливым жужжанием собственных мыслей. Медленно ко мне возвращается способность связно мыслить и утерянные воспоминания, которые я аккуратно, с трепетом собираю вместе, подобно хрупкому пазлу. Изредка ко мне приходит медсестра. Я пыталась считать дни. Один, два, три, четыре, а затем сбилась со счета.
Однажды, когда я пробуждаюсь, то вижу перед собой улыбающегося доктора, ту самую женщину с золотыми глазами, которую я уже видела раньше. "Ну уж нет, на этот раз вы никуда меня не потащите" – мелькает в голове отчаянная мысль. Но она и не собирается вновь вести меня в комнату со странным аппаратом, лишь меняет баночки катетера и проверяет показания приборов, попутно что-то записывая в свой рабочий блокнот. Затем она поворачивается ко мне, обнажая в улыбке белоснежные зубы.
- К тебе гости, - тихо говорит она, выходя из палаты, а я успеваю увидеть, как она кивает кому-то со стороны.
Сразу после неё в дверях появляется атлант с каштановыми волосами. Руки скрещены на груди, а сам он небрежно опирается на дверной косяк и смотрит на меня свысока, излучая силу, угрозу и явно осознаваемое собственное превосходство.
- Ну здравствуй, - он сужает глаза, вкладывая в два слова столько презрения, сколько вообще возможно.
Я шумно выдыхаю. Этого мне ещё не хватало! Это тот самый атлант, что был тогда с седым мужчиной, когда меня подключили к странному аппарату. Тот атлант, который схватил меня во время нападения. И тот самый, которому, наверняка не терпится меня прикончить.
Я хмурюсь и отворачиваюсь от него, не желая видеть это самодовольное и в одночасье презрительное лицо. Затем слышу звук закрывающейся двери, а все внутри наполняется ликованием ("неужели он ушел!"), а затем неспешные, мягкие шаги, словно у кошки, и на стул рядом со мной опускается мой гость.
- В прошлый раз ты была более приветлива, - говорит он, а я оборачиваюсь. Его лицо принимает задумчивое выражение, глаза щурятся, он водит лезвием ножа по подлокотнику стула, не глядя на меня.
"Если я буду гореть в аду, то только с тобой" – это были первые слова, которые я сказала ему.
- Что тебе нужно? – я смотрю прямо в глаза этого самовлюбленного атланта, вкладывая в свои слова всю ненависть, что я испытываю к нему и его собратьям.
- Научись вежливости, - почти шипит он, а лезвие соскальзывает с подлокотника и в мгновение ока оказывается около моей шеи. Я задерживаю дыхание, а лезвие царапает кожу каждый раз, стоит мне сглотнуть.
– Ты разговариваешь с тем, кто спас твою неблагодарную задницу от смерти.
- Лучше бы не спасали - я бы даже спасибо сказала, - парирую я, не обращая внимание на острое лезвие, упирающееся мне в выемку под подбородком и струйку крови, стекающую по шее. Сердце бешено колотится, и шум в ушах едва заглушает мои разбушевавшиеся, как море в шторм, мысли.
Парень издает звук, отдаленно похожий на смешок и убирает кинжал, продолжая вертеть его в руках и любоваться отблесками света ламп на его гладком лезвии. Он закидывает ногу на ногу и сидит с такой непринужденностью и наглостью одновременно, что мне отчаянно хочется дать ему в челюсть. Словно угадав мои мысли, он обращается ко мне, не отрывая взгляда от кинжала:
- Не советую. Мои рефлексы намного быстрее твоих, человеческих. Ты не успеешь и глазом моргнуть, как я перережу тебе горло.
Я сжимаю кулаки, во всех красках представляя, как выхватываю у него кинжал и вонзаю прямо в сердце, а на его лице навсегда застывает маска страха и удивления. Самовлюбленный атлант. Я ещё покажу ему на что способна. Парень наконец отрывает взгляд от кинжала и прячем тот в один из внутренних карманов в куртке. Он смотрит на меня с презрением и насмешкой, наклонившись вперед и уперев локти в колени.
- Я не пришел сюда не ради пустой болтовни, человеческая девчонка, - он выплюнул последние слова, словно гадкое оскорбление.
Ну наконец-то этот эгоистичный придурок перешел к делу!
- Я хочу знать, известна ли тебе та атланта, которая защищала тебя.
У меня перехватывает дыхание. Возможно ли, что он говорит о Джес? Я видела её ярко-бирюзовые глаза и то, как она метала молнии в противников. Обычный человек на такое не способен. Я чувствую, как внутри поднимается волна горькой обиды и затаённой злости. Джессика защищала меня, но именно из-за её защиты я попала сюда; она растила меня, как собственную дочь после того, как почти все из нашей семьи погибли, но никогда не говорила о прошлом нашей кого-либо из моих родных. Она до последнего момента не позволяла мне узнать, что она – одна из них, атланта, сверхчеловек. Сколько тайн она хранила и хранит по сей день?
- Опиши её, - довольно жестко требую я, учитывая то, что разговор идет с атлантом, готовым меня убить, едва представится такая возможность.
Его скулы напряглись, глаза сузились, и в них мелькнул гнев. Предостережение. Но мне все равно, я должна знать всё.
- Каштановые волосы приблизительно по лопатки, бирюзовые глаза, невысокая, владела ураганами. На правой щеке небольшой зубчатый шрам, прямо под глазом. Всё?
У меня все внутри сжимается, мне хочется стать маленькой-маленькой. У Джес был такой шрам. Ещё одна тайна, которую она мне не открыла спустя много лет расспросов - откуда он у неё. Я глубоко вдыхаю и лихорадочно размышляю, стоит ли говорить атланту, что я знакома с ней; даже больше, что мы родственники.
- Где она? – спрашиваю я, со всех сил стараясь скрыть дрожь в голосе. – Что вы с ней сделали?
Я сжимаю кулаки. Как бы я не злилась на Джес, она - единственный родной мне человек, который остался в живых. Больше у меня нет никого из семьи. Даже несмотря на то, что Джессика – атланта, которая много лет лгала мне, я готова сражаться за неё. Неважно, с кем - с атлантами или с ищейками властей Республики Содружественных Народов.
Парень обеспокоено ерзает на стуле, а в по его лицу пробегает тень, буквально на долю секунды, но я всё же успеваю её заметить. Затем на нём снова появляется маска самовлюбленности и презрения.
- А тебе-то зачем? – наиграно-небрежным тоном спрашивает он, внимательно вглядываясь в моё лицо. – Неужели маленькой человеческой девочке важна ещё чья-то жизнь, кроме свое й собственной?
Его голос сочится ядом.
- Скажи мне, где она, - я наклоняюсь ближе к нему и с неким затаенным удовольствием замечаю, как напрягается атлант. В его глазах мелькает вопрос, мучающий его с того самого момента, как атлант зашел в мою палату: а не убить ли меня сейчас?
- А что это изменит? – шипит он, глядя мне в глаза.
Я едва удерживаюсь, чтобы не вцепиться ему в глотку, словно дикий зверь, сорвавшийся с поводка. Я обязана знать, что случилось с Джес! Медленно шевелясь, нарастает противное плохое предчувствие где-то глубоко внутри моего сознания.
- Она мертва, - произносит парень без единой эмоции, только в его глазах вспыхивает странный огонёк: это гнев.
Что-то внутри меня ломается. Я буквально слышу этот треск и хруст, словно кто-то ударил по хрупкому стеклу. Возможно, это надежды, возможно, моя душа. Я отодвигаюсь от атланта, а мои руки дрожат, как и всё тело, меня колотит, будто в лихорадке. Я медленно, словно во сне обхватываю голову руками. Боль накатывает волнами, она окружает меня повсюду, от неё не уйти и не скрыться. В голове мелькают отрывки воспоминаний, как хороших, так и плохих, словно кто-то прокручивает мою жизнь от момента смерти родителей и сестры до того рокового нападения атлантов. Я слышу в голове её тихий, мягкий, спокойный голос, что действует на меня, как колыбельная.
"Будь смелой, Грейс", - говорит она, одной рукой сжимая мои ладони, а другой вытирая слезы с моего лица. Джес любила называть меня Грейс, моим вторым именем.
"Всегда. Люби, живи, никогда не забывай мечтать и ничего не бойся. Никто и ничто не может сломать мою храбрую девочку."
Но она неправа. Меня разрушили всего за один краткий миг, и я чувствую, как по телу пробегают тонкие, едва заметные человеческим глазом трещинки, они на моих руках, ногах, на каждом сантиметре кожи. Стоит лишь дотронуться – и я рассыплюсь на миллион крошечных кусочков, которые уже больше никто никогда не соберет. Я словно фарфоровая кукла, такая крепкая на вид, но, по-настоящему, такая хрупкая и беспомощная – одного неосторожного движения, жеста, пары слов хватает, чтобы разбить меня вдребезги. Мне отчаянно хочется кричать и выть от боли, разрушающей меня изнутри, как смертоносный ураган, но голос пропал. Я просто бессильно хватаю воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. На глазах выступают слезы, и я не могу их сдержать. Я обхватываю руками колени и кладу на них подбородок. Углубляясь в собственное горе, я совершенно забываю о постороннем атланте, который сидит прямо рядом со мной, молчаливо наблюдая за переменами, произошедшими во мне после его роковых слов. Вспоминаю о парне лишь тогда, когда слышу его голос – теперь, к моему удивлению, лишенный прежней язвительности и холодной насмешки.
- Что случилось? – напряженно спрашивает парень, а с его лица на краткий миг исчезает брезгливость и презрение. Но осознает он все слишком медленно, а когда наконец понимает – на его лице отражается жалость. Я поднимаю свои влажные глаза и смотрю в его лицо, открыто, с вызовом.
"Никто и ничто не может сломать мою храбрую девочку." Я всхлипываю.
Я не храбрая и никогда ей не была, Джес. Прости меня. Я всегда тебя разочаровывала.
Мне не нужны эти его наигранные жалость и сочувствие. Пусть убирается к чертям вместе со своими дружками атлантами – сейчас больше всего мне, и без того одинокой, хочется остаться наедине далеко-далеко от всего мира.
Я встаю с кровати слишком резко. Голова кружится, а холодный пол колет мои босые ноги, словно иголочками. Парень отпрянул, он явно не ожидал от меня такого хода, но оружие доставать не спешит. А зря. Маленькие человеческие девочки, которым больше нечего терять, могут быть очень опасными.
Боль и печаль во мне едва ли не мгновенно сменяются жгучей яростью. Я жажду его смерти, желаю смерти всех, кто был причастен к тому нападению, которое отняло у меня Джессику. Вытираю рукавом слезы и гордо выпрямляюсь, а атлант удивленно смотрит на меня – видимо, он не привык к таким резким переменам эмоций. Атланты ведь предпочитают скрывать всё в себе, таиться ото всех и проявлять только презрение, тоску и решимость.
Ладони сжимаются в кулаки, хотя перед глазами комната слабо покачивается. Они не спасли её. Они защищали её, но не спасли. Джес умерла ради того, чтобы эти трусливые крысы с горящими глазами сбежали с поля боя, поджав хвосты.
"Я больше не буду бояться, Джессика. Я уничтожу всех, по вине которых произошло нападение в тот день, который навсегда изменил мою и твою жизни. Только вот я жива, а ты нет."
Внутри меня нарастает волна гнева, и я выдергиваю трубочки с рук, которые удерживают меня на больничной койке, как путы. Спокойно, неспешно. Атлант не мешает мне, и, скрестив на мускулистой груди руки, с презрением переводит взгляд в моих пальцев, воюющих с проводками на моё лицо с застывшей на нём маской гнева и упорства.
- Ты умрешь без них, - наконец парень решает заговорить первым, но не подходит ко мне. Он что, боится? Смешно.
Осталось три трубки. Две. Последняя, та, что ведет к катетеру.
- Мне плевать, - тихо, но угрожающе говорю я и смотрю ему прямо в глаза. Приборы пронзительно пищат, уголком глаза вижу: на многих мигает красная лампочка и надписи, которые я стараюсь не замечать.
"Ну, давай же, атлант, убей меня. Или ты ждешь, пока отсутствие грёбаных наркотиков, которыми вы меня тут накачали, неспешно и мучительно прикончит мой организм?" – мысленно говорю атланту, но так и не решаюсь произнести вслух – думаю, по моему взгляду всё ясно и без слов.
Кажется, этот заносчивый парень говорил что-то про скорость реакции у атлантов? Так вот я, как ни странно, быстрее. Выдергиваю последнюю трубочку еще до того, как атлант успевает помешать.
- Чокнутая, - цедит он сквозь зубы, останавливаясь в паре шагов от меня и быстро убирает протянутую руку. Я даже могу уловить, как тень удивления мелькает в его глазах: атлант не может поверить, что я так спокойно решилась на это.
Я разминаю руки и ноги, радуясь свободе движения и стараясь не показывать острую боль, которую испытываю, особенно, когда переношу вес на правую ногу. Затем, я смотрю на парня, неподвижно застывшего в паре метров от меня - он загораживает собой вход. Неужели атлант считает, что я столь глупа?
- Убирайся, - негромко, но с явной угрозой говорю я.
Он скрещивает руки на груди и твердо отвечает, не сводя с меня пристального взгляда сверкающих золотых глаз:
- Нет.
Мне хочется истерически расхохотаться. Он что, и правда считает, что я могу причинить ему или другим атлантам вред в таком состоянии? Всё, что мне сейчас нужно – чтобы он исчез и оставил меня одну, но, кажется, до атланта это не доходит.
- Убирайся прочь! – уже громче говорю я, сжимая кулаки, а палата передо мной начинает раскачиваться. Влево-вправо, вперед-назад, как будто я катаюсь на качелях. Качели то взмывают в вверх, к тусклому потолку, то опускаются обратно на землю, к холодной белой плитке под моими ногами.
Он не двигается с места, но с его лица исчезает жалость и появляется прежняя надменность, что, между прочим, не уменьшает моего желания размазать эту смазливую рожицу по стенке позади атланта.
- ПОШЕЛ ВОН! – кричу я так громко, как только могу, а выдыхая весь воздух с легких, понимаю, что мне трудно дышать. В груди покалывает и сердце бьется быстро и шумно, словно барабан аборигенов. Его стук отдается приглушенным гулом в ушах.
Глупо просто стоять здесь и вымещать свою ярость, крича на атланта – это ни к чему не приведет. Я не помогу этим ни себе, ни погибшей Джессике. Но я не могу ничего сделать, кроме как вопить от отчаяния и боли, вытирая слёзы, застилающие взгляд.
Парень скалит зубы и воздух вокруг него раскаляется, я чувствую, какой жар исходит от него. "Словно кто-то включил духовку и забыл закрыть дверцу" – мысль, на секунду мелькнувшая в моём затуманенном сознании, заставляет меня улыбнуться. Кажется, это злит моего гостя ещё больше - вокруг атланта появляется огненный ореол. Жар и сковывающая тело боль мешают мне связно думать. Сквозь слёзы я испускаю истерический смешок. Наверняка, со стороны я выгляжу, как сумасшедшая. Хватаю стул и со всей силы замахиваюсь на атланта, но он сжигает его ещё до того, как моё импровизированное "оружие" успевает коснуться его. Кончики моих волос затрагивает огонь, и они обугливаются, но в гневе я не замечаю этого. Я хрипло и надрывисто смеюсь, закидывая назад голову.
У меня едва остались силы говорить, тело раскачивает из стороны в сторону, будто я пьяна. Единственное, что движет меня вперед – это гнев и дикое чувство наслаждения при виде перекошенного от злости лица моего врага.
- Давай, приготовь из меня барбекю! Вперед! – кричу я, нелепо размахивая руками, как утопающий. Атлант словно борется с чем-то внутри, его кулаки сжались так крепко, что на загорелой коже проступили белые костяшки, мышцы напряглись, а на скулах заходили желваки. Огонь погас, и вместе с ним исчез жар. Без единого слова атлант, кинув разъяренный взгляд на прощание, уходит, хлопнув дверью так, что я удивляюсь, как она на месте не рассыпалась в прах. Хотя, двери у атлантов должны быть такими же крепкими, как и атланты. От абсурдности этой и других мыслей, блуждающих в моей голове, у меня снова вырывается нервный смешок.
Палата вертится перед глазами, словно я лечу на детской карусели, а изображение то расплывается, то снова становится четким. Я опираюсь на стену рядом с аппаратами и тяжело дышу, затем замечаю красные капли на больничной рубахе и что-то влажное, теплое под носом. Дотрагиваюсь пальцами туда и вижу красные капли на них. Кровь. Сердце все так же гулко бьется, отмеривая свой особый, дикий ритм. Бум-бум-бум. Я шарю рукой в воздухе и опираюсь на стену, чудом не сношу груду аппаратов, к которым я ранее была подключена и медленно сползаю вниз. На белоснежном кафеле остаются кровавые следы моих пальцев. Во всем теле ощущается странная слабость, но моё состояние вызывает у меня усмешку, не более. Этот высокомерный атлант был прав – я умираю. Никто не примчится меня спасать. Хотя, кому есть дело до маленькой человеческой девочки, которая потеряла все, что у неё было? Я усмехаюсь, а с уголков рта течет кровь.
На этот раз я не боюсь темноты. Когда она приближается, я радостно раскрываю руки и бросаюсь в её объятья, встречаю её как старого доброго друга после длительной разлуки.