26.
На Москву медленно опускались белые хлопья первого снега.
Низко висевшие тучи казались мягкими, как пуховая перина, а крупные пушистые снежинки лишь усиливали это сходство. В сплошной белой пелене привычный городской пейзаж словно растворялся: дальние здания пропали, а те, что поближе, превратились в тёмно-серые тени, будто кто-то экономил ресурсы, затрачиваемые на отображение мира в человеческих глазах.
Погода была полностью под стать настроению. Столица Советского Союза в эти часы была настолько тиха, спокойна и пустынна, что можно было услышать, как от далёкого вокзала отходят поезда: их свистки разрывали утренний воздух, наполненный снегом и сырым туманом, и, уносились куда-то за горизонт. Я прислонился к холодной кирпичной стене. Голова была тяжёлой от усталости, веки сами опускались. Я был готов уснуть прямо здесь и сейчас, на первом ноябрьском морозе, стоя на продуваемой всеми ветрами малюсенькой площадке.
— Товарищ маршал советского союза! — разнёсся над Красной площадью усиленный микрофонами командный голос. — Войска Московского гарнизона для парада в ознаменование годовщины великой октябрьской социалистической революции построены! Командующий парадом — генерал армии Еремеев!
Друг напротив друга стояли два серых кабриолета ЗИЛ. На капоте у них изредка вздрагивали небольшие красные флажки — маленькие и яркие, как звёздочки. Один автомобиль принадлежал командующему Московским гарнизоном Еремееву, другой — министру обороны Советского союза: коренастому мужчине, который из-за широких плеч и низкого роста выглядел квадратным.
Парадные коробки не были безукоризненно ровными, как я ожидал: тратить время на строевую подготовку бойцов в Загорске-9 считали бесполезным, в ногу идут — и то ладно. Не было ни ярких шинелей с начищенными до блеска пуговицами, ни фуражек, ни звёзд, ни лампасов и галунов: площадь была серой, белой и зелёной, лишь алые знамёна и штандарты зябли на сыром холодном ноябрьском ветру.
Специально для парада Красную площадь украсили: на башне за мавзолеем повесили огромный герб Союза, на ГУМ — огромные красные растяжки, изображавшие стилизованного Ленина и бойцов Красной армии, а исторический музей почти скрылся за огромным щитом с плакатом «Родина-мать зовёт».
Солдаты были в полном в боевом снаряжении. Длинные шинели и полушубки, шлемы, маски со светящимися глазами, тяжёлая панцирная броня, пояса с подсумками. Некоторые носили боевые экзоскелеты с навешанными на них листами брони и огромными автоматическими пушками. А за пределами Красной площади, пока невидимые, стояли, ожидая своей очереди, джипы, танки, БТР и ещё солдаты — мотострелки, ВДВ, морская пехота — тысячи людей при поддержке десятков единиц техники. Как в далёком сорок первом году эта армада прямо с парада должна будет отправиться на фронт.
Но я знал, что в этот раз система даст сбой — и все эти люди станут врагами, в том числе и моими собственными. Все заражены ядом Разума, который с минуты на минуту прикажет им обратить оружие не против капитализма, а устроить бойню тут, в самом сердце страны советов. Я не знал, что придумал Палыч — визуальным воплощением его планаоказалась лишь сотня роботов из НИИ Робототехники, — но очень надеялся, что у него всё под контролем.
Сотня консервных банок против тысяч отборных советских солдат, обученных и вооружённых по последнему слову техники.
— Здравствуйте, товарищи! — громко и почти нараспев произнёс министр обороны.
Солдаты отозвались спустя ровно три секунды.
— Здра! Жла! Тащ! Марш! Советск! Союз! — грянули на всю Москву лужёные глотки. Я увидел, как где-то внизу с дерева вспорхнула перепуганная ворона.
— Поздравляю вас с годовщиной Великой Октябрьской Социалистической Революции!
Снова три секунды.
— Ура-а-а! Ура-а-а! Ура-а-а!
У меня по спине пробежали мурашки, но на этот раз не от холода. Я бывал на подобных парадах: и ноябрьских, и майских, но в этот раз у меня шевелились волосы на загривке — от ужаса. Когда подобная сила на твоей стороне, чувствуешь радость и почти что эйфорию от того, что скоро вся эта орда обрушится на врагов, но сейчас, зная, что скоро эти люди будут стрелять в меня… Я не считал себя пугливым человеком, но по-настоящему боялся встать на пути этой силы. К счастью, теперь я не один — за моей спиной вся мощь Конторы.
Снайпер в чёрной форме и балаклаве шумно выдохнул облачко белого пара. Он оглядывал Красную площадь в оптический прицел, выискивая тех, кто мог бы покуситься на жизнь членов Ставки Верховного Главнокомандования. Четыре человека в пальто и каракулевых шапках сидели на трибуне мавзолея, окружённые многочисленными приближёнными, а пятый — министр обороны — объезжал войска, приветствовал их, получал в ответ порцию неразборчивого рёва и катил дальше. Замёрзшие люди наблюдали за парадом из окон ГУМа и со зрительских трибун, которых я пока не видел, поскольку мешала кремлёвская стена.
Мы со снайпером сидели на вершине восстановленной Спасской башни. Я сам напросился сюда, сказав, что намерен проследить за парадом, но, на самом деле, поступил так из обычного любопытства — очень уж хотелось заглянуть за Кремлёвскую стену. Палыч снова включил меня в состав отдела, оформив документы так, будто я был новым сотрудником — новым майором Ивановым, только что выбравшимся из пробирки. Когда шеф знакомил меня с обновлённым составом отдела, хотелось кричать. Те же люди, те же лица, те же привычки, те же личности. Но — не те, что раньше. Другие. «Восстановленные».
Позади меня снег падал пушистым покрывалом на многочисленные строения Кремля. Выбитые окна, рухнувшие стены. После войны мешанину стекла и битого камня разгребли на несколько выдающихся куч, нагнали строительной техники и собрались восстанавливать былое великолепие, но на стройплощадке началась форменная чертовщина. Вначале земля провалилась под вагончиками, в которых жили строители. По счастью, это произошло в рабочее время и никто не пострадал, но знак был нехороший, тем более, что вагончики эти упали, судя по слухам, так глубоко, что их не смогли оттуда достать даже подъемным краном.
Потом упавшая бетонная плита убила трёх рабочих. После этого ни с того ни с сего взорвались баллоны с пропаном. Контора рыла носом землю, видя в этом происки диверсантов и вредителей, навсякий пожарный расстреляла трёх попавшихся под руку прорабов с неправильным прошлым, но происшествия продолжались. А затем в Москве заговорили, что кто-то по ночам видел призраки похороненных в Кремлёвской стене партийных бонз, включая ни много ни мало, а самого Сталина.
В итоге то ли из-за этих случаев, то ли из-за того, что начали строить Дворец Советов, на восстановление Кремлёвского комплекса плюнули и ограничились косметическим ремонтом наружной части стены и реконструкцией Красной площади.
За несколько минут, проведённых на вершине Спасской башни, я досконально осмотрел территорию Кремля в бинокль и остался совершенно разочарован. Развалины — они и есть развалины. Пустые окна, горы щебня, ржавые вагончики, разобранный подъёмный кран, ямы и руины зданий покрупнее — кремлёвского дворца, например. Более-менее я узнавал лишь наспех выкрашенную в белый цвет колокольню Ивана Великого, с временного купола которого облезла позолота.
А тем временем парад начался. Прошли первые коробки: громыхавшие сталью сапоги втаптывали белоснежный снег в древнюю брусчатку. Проходя мимо мавзолея, солдаты выполняли равнение направо и прикладывали ладонь к виску. Диктор, копируя интонации Левитана, громко объявлял проходившие части и кратко рассказывал об их боевом пути.
— В парадном строю идут бойцы пятьсот седьмой, орденов Ленина и Октябрьской Революции, мотострелковой дивизии! В ходе Величайшей Отечественной Войны бойцы дивизии защищали Москву, били НАТО на Волховском и Западном фронтах, освобождали Прибалтику и Калининград!
Снайпер напряжённо вглядывался в лица зрителей, а я смотрел на членов Ставки на трибунах: «Какие же они старые», — думал я с горечью. Сморщенные коричневые лица, скособоченные фигуры. У Черновцова — главного по партийной линии — явно что-то не так с головой, его поддерживают специально обученные офицеры.
Да, скорее всего, по такому случаю первых лиц Союза заменили клонами, а настоящие сейчас сидят в каком-нибудь бункере, заполненном самыми проверенными людьми, трясясь и ожидая, когда буря пройдёт. Но пару раз мне доводилось видеть настоящих членов Ставки — и картина не особо отличалась. Та же старость и усталость, тот же впавший в маразм Черновцов, которому давно не дают произносить речи, опасаясь, что он наговорит бреда.
Однако за спинами старых и заслуженных деятелей — этих зубров уходящей эпохи — стоят молодые волки. Да, пока что они скрываются за спинками чужих тронов и практически неизвестны, но именно в их руках сосредоточена настоящая власть. Они выполняют всю реальную работу. Они — люди дела. И если старые товарищи из Ставки думают, что управляют ими, то глубоко заблуждаются: молодое поколение руководителей уже стало незаменимым. Убрать их — значит разрушить весь Союз к чёртовой матери.
Я скользнул взглядом по трибуне, пропустил кучу партаппаратчиков и остановил взор на ветеранах. Старики, инвалиды, горевшие, подстреленные, радиоактивные, с кучей болячек и вражеским железом в теле — но какие глаза! Живые, умные, горящие силой, жизнью и… завистью? Да, мне не померещилось, они смотрели на нынешнее поколение солдат с завистью. Казалось, дай автоматы — и пойдут в бой с самым искренним удовольствием. Гвозди бы делать из этих людей!
Музыка гремела над городом, но на позиции я слышал лишь её обрывки, которые приносил ветер.
Промаршировала пехота, прогромыхали экзоскелеты, безжалостно уродовавшие древнюю брусчатку своими стальными ножищами, проехали бронетранспортёры. Тягачи по одному аккуратно провезли на платформах нереально огромные многобашенные тяжёлые танки. Они ощетинились во все стороны могучими орудиями, блоками неуправляемых ракет, антеннами и ещё бог знает чем, отчего были похожи уже не на танки как таковые, а на передвижные крепости. С каждым новым шагом, с каждой новой прошедшей мимо воинской частью, мне всё больше становилось не по себе. Ладони, поначалу замерзавшие на ледяном ветру, сейчас взмокли и нестерпимо зудели: я то и дело вытирал то одну, то другую о пальто и тихо, вполголоса ругался. Когда же? Когда же, наконец, они сделают то, что собирались?
Когда начнётся?
Я десять раз проверил и перепроверил оружие — пистолет, магазины к нему, а в набедренной кобуре обрез, сделанный из депутатского ружья. Очень уж он мне приглянулся.Даже несмотря на то, что Палыч, который сам и вернул его мне, бурчал: «Целый майор КГБ, а ходит как махновец какой-то».
Неожиданно перед глазами всплыло синее лицо шефа с серыми бескровными губами — лёгок на помине, — и моё сердце ушло в пятки. По виду начальника сразу стало понятно, что дело дрянь.
— Во Дворец Советов! — просипел он, высыпав себе в рот целую горсть таблеток из белой пластиковой баночки. — Живо! Хоть бегом бегите!
— Что случилось, Пал Палыч? — спросил один из наших, подключенных к общей конференции.
— Всё! Всё уже случилось! — невнятно ответил начальник. — Пока мы тут охраняли болванчиков в каракулевых шапках, кто-то созвал всех депутатов Союза на срочное заседание! И мне ни одна сука даже не доложила!
— Так может быть всё в порядке, Пал Палыч? — предположил тот же коллега, который спрашивал, что произошло. — Мало ли какие у этих депутатов там дела?
— Да?! — взревел раненым медведем Палыч, заставив меня испугаться, что его сейчас хватит сердечный приступ — и тогда уже точно всё пропало. — Всё в порядке?! Нет, мой юный друг, всё просто охренеть, как не в порядке! Включите телевизоры.
Снайпер покосился на меня: он ещё не знал, что происходит, но моё лицо оптимизма ему явно не внушало.
Я настроился на первый попавшийся канал и не удержался от вскрика:
— Лебединое озеро?! Серьёзно?
На моих глазах чёрно-белые балерины танцевали, выстроившись в ряд и взявшись за руки.
— Нет, мать вашу, шутка это! — Палыч уже сипел и дышал с трудом, натужно, выпуская воздух с таким звуком, будто стравливал пар из котла. — Сейчас! — он поднял указательный палец. — Минуту!
Я выждал, слушая, как коллеги обмениваются удивлёнными возгласами.
— Надо же, та самая запись. Я ещё помню день, когда её, так сказать, в оригинале показывали.
— Глядите, по второму и третьему тоже.
— По всем тоже, умник!
Наконец, Палыч откашлялся.
— В общем, так. Все ко дворцу Советов. Там оцепление из верных солдат и службистов.
— Как же они проворонили депутатов?
— А никак. Оцепление нам больше не подчиняется! Будь моя воля — скомандовал бы стрелять!
— И сам бы инициировал переворот?
— Кто это там такой умный?! — рявкнул Палыч. — Лучше я их перестреляю, чем они там чёрт знает что наголосуют! Иванов!
— Я!
— А вот тебе лично за информацию, что Разум на параде собирается атаковать членов Ставки, я ноги повыдёргиваю!
— Да Пал Палыч, я-то тут причём? — справедливо возмутился я. — Гречко сам, видать, был не в курсе плана! И нечего на меня всех собак вешать!
— Да нас самих скоро… Короче, товарищи, все по местам. Последний парад наступает.
— А как мы узнаем, кто наш, а кто — нет?
— А никак, — развёл руками Палыч. — Но как мне тут верно подсказывают, дело в том, что командирам кто-то передал дезинформацию. Они все там свои, только сами не знают, кто есть кто, и подчиняются, хрен пойми кому. Поэтому будут нервничать.
— А вы сами-то, шеф, — спросил я, — за кого будете? Может, Разум и вас… того?
— Не беспокойся на этот счёт, у меня есть замечательная шапочка из фольги.
Снайпер проводил меня напряжённым взглядом, когда я сбегал по деревянным ступеням вниз, в темноту башни. Внутри царили тьма и пыльное запустение. Множество ступеней провалились, а дерево под ногами скрипело и трещало, грозя рухнуть. Я едва не запутался, но всё-таки нашёл дорогу и через потайной подземный ход, спотыкаясь о разбросанные тут и там деревяшки и ящики, выбрался наружу у Васильевского спуска. Там уже стояла чёрная волга, в которой меня дожидалась троица напряжённых мужиков в чёрных пальто.
— Дворец Советов! — крикнул я навигатору, запрыгивая на переднее сиденье, и машина тут же с пробуксовкой сорвалась в галоп.
Мы обогнули Кремль, миновали колоссальный столб пара над бассейном и поднялись на высокую эстакаду шоссе, которое в километре отсюда пересекалось с Кутузовским проспектом.
— Что делать-то будем, мужики? — спросил один из сотрудников: низкорослый и светловолосый, зажатый между двумя угрюмыми амбалами, которых я до этого ни разу не видел.
— Сухари сушить, — пробурчал я, пресекая дальнейшие расспросы.
— Как же так? Переворот проморгать-то… — не хотел униматься коротышка. — Надо же было охрану организовать. Оцепить там всё…
— Так мы и оцепили! — рявкнул я. — Или ты думаешь, что мы тут все дураки, а ты один до этого додумался?!
— И незачем так орать, — оскорбился блондин и замолк. Под нами проносились новые и старые здания, сбоку появился и исчез за поворотом шпиль с красной звездой — новая высотка для партийной элиты.
Проспект не был пуст. По нему шли войска: как и всегда, — прямо с парада на западный фронт. Пехота, экзоскелеты, техника. Они не атаковали, не выказывали вообще никакой агрессии — просто шли, как и десятки раз до этого. Машина остановилась поодаль от них, на одной из улиц, которую перекрывали мрачные пехотинцы при поддержке БТР. Пока они не проявляли враждебности, но неизвестно, что будет дальше, когда депутаты народного совета всё-таки проголосуют.
А будет ли вообще смысл хоть что-то делать?
Гражданские поспешно покидали улицы. Мимо нашей машины прошла красиво, по-праздничному одетая женщина: испуганно оглядываясь, она провела троицу мальчуганов в одинаковых коричневых искусственных шубах и шапочках. Дети сопротивлялись, капризничали и уговаривали маму пойти поглазеть на солдат.
Мы смотрели на оцепление: с той стороны группа людей в костюмах и пальто, сперва топталась под снегом, переговариваясь с солдатами и, в конце концов, вышла на волю с нескрываемым облегчением на лицах.
— Палыч, тут всё очень плохо. Улицы перекрыты! — успел кто-то отрапортовать раньше меня.
— Даю координаты точки сбора. Только в одном месте не толпитесь.
— Что-нибудь слышно? — спросил я. — Требования какие-нибудь?
— Да какие тут нахрен могут быть требования? — выругался шеф. — Стать владычицей морской, вот и все требования! У меня тут пол-Москвы крыс бегут, панику поднимают. Чиновнички со всем барахлом уезжают, сволочи!
Минутой позже я сам стал свидетелем того, о чём рассказывал Палыч: длинные «Чайки» с правительственными номерами и кортежами из милиционеров, отчаянно сигналя, прорывались из города. Одна из машин попала в аварию. Её хозяин с красным лицом держал за грудки мужика-работягу, не успевшего вовремя убраться с дороги. Асфальт вокруг места происшествия был усеян облигациями государственного займа, вылетевшими из распахнутого рыжего чемодана.
— Скоты, — выплюнул я, чувствуя искреннее омерзение.
Петляя по опустевшим улицам, на которых встречались лишь ошалевшие милиционеры в парадной форме да изредка попадались последние бегущие гражданские, мы добрались до точки сбора — обогнув Дворец с юга через третье транспортное кольцо и выехав снова на Кутузовский, где уже развернули блок-пост молчаливые вояки. Почти рота десантников, десяток БТР, пулемёты которых недвусмысленно смотрели в нашу сторону, и троица экзоскелетов с гравировкой в виде серпа и молота на массивных грудных бронепластинах.
Солдаты стояли недвижимо под усиливавшимся снегом — и снежинки не таяли на шинелях, шапках и металле брони.
Я совершенно не понимал, что происходит: при желании вся эта орда могла прямо сейчас превратить нас в горелый фарш. Всего тридцать человек — тьфу, пройдут и не заметят. Даже несмотря на то, что в багажниках «волг» лежало специально розданное тяжёлое оружие, исход боя был предрешён. Агентов КГБ не готовили для обороны и борьбы с техникой. Тут мы сумели бы лишь геройски погибнуть.
— Не ссать! — словно угадав мои мысли, вышел на связь Палыч. — С нами Кантемировская дивизия и курсанты-дзержинцы. Какая-то сволочь дала приказ грузиться в эшелоны и отбывать в Куйбышев, но их уже остановили и развернули. Из Кубинки идут танки. Милиция тоже на нашей стороне. Вертолётчики подняты, но погода — просто ужас, поэтому многого от них не ждите.
— Да пока они доберутся… — подал голос давешний коротышка, но Палыч его перебил.
— А ты что предлагаешь?! А?!
— Простите, ничего. Нервничаю…
— Нервничает он! — неизвестно, каким усилием воли Палычу удалось сдержаться и не заорать. Если он после сегодняшнего дня не схватит инфаркт или инсульт, это будет чудо. — А ты не нервничай. Иди, вон, если хочешь, гранату возьми и под танк ляг! Как хренов панфиловец!
— Палыч, а что с НИИ Робототехники? — спросил я. — Их консервные банки рядом, пусть на прорыв идут!
— Ай, не трави душу. Неактивны те банки! Учёные городят что-то про глушилки и сервера! Ждите… — сказал Палыч, с крика внезапно переходя почти на шёпот. — Ждите, товарищи, всё будет.
Холодный ветер хлестал лицо сырым снегом, но, даже несмотря на его плотное покрывало, я видел нависавший над всеми нами Дворец Советов, где сейчас, прямо в эти минуты, решалась судьба страны, а мы, её верные сыны и защитники, её щит и меч, стояли тут, на пустой эстакаде, ожидая чёрт знает чего.
— Товарищ майор!
Я схватился за голову от пронзившей меня боли и взвыл. Асфальт с раздавленным в чёрную жижу снегом метнулся навстречу, но кто-то тут же меня схватил и поставил на ноги.
— Простите! — голос Яши раздавался отовсюду, слишком громкий и причинявший чудовищные мучения. — Потерпите, пожалуйста, и выслушайте. Я вижу его. Он там. Но времени мало: скоро всё закончится, нужно действовать немедля!
— Да как же действовать?! — прорычал я.
— Что? — спросил человек, который держал меня. — О чём ты?
— Разум пока относительно слаб, — ответил Яша. — У него выдающийся мозг, но даже он не может контролировать всех и заниматься всеми вещами сразу. Я вижу компьютерное усиление, как у меня, но это… Это что-то другое.
— Другое… — процедил я. — Конечно.
— Сейчас он говорит с людьми, и это отнимает часть сил. Плюс контроль за солдатами.
— Чего… Ты… Хочешь? — я выстрадал эти слова как никакие другие. Казалось, что в голову вбивают огромные раскалённые гвозди.
— Чтобы ты на ногах устоял! — завопил над моим ухом сотрудник. — Аптечку сюда! Давайте! Ему плохо, не видите, что ли?!
— Я дам вам армию. Блокировка роботов очень простенькая. Но для этого ваше сознание нужно будет полностью переместить в Сеть, чтобы предоставить вычислительные мощности для управления таким количеством тел. Ваше сознание будет раздроблено на сотни частей. Возможно, вы сойдёте с ума. И, в каком-то роде, умрёте.
— Ну так давай же! — прохрипел я, не в силах терпеть больше эту боль. — Давай, чёрт бы тебя побрал!
— Сейчас-сейчас, будет аптечка тебе, ты только терпи!
И сразу же после этих слов головная боль ушла.
Я открыл глаза, и сознание тут же затопил поток информации, лившейся из тысяч источников. Затопил — и едва не смыл в пучину безумия.
Складывалось впечатление, что у меня отросли сотни новых частей тела: глаза, уши, детекторы тепла и тактильных ощущений, гироскопы, сотни рук, ног, голов, тел.
Металл, кевлар, стекло, керамика, а поверх — солдатская броня, пояса с подсумками, шлемы, маски, антенны, передатчики и ещё чёрт знает что.
И эта мешанина стучалась в мозг, в один-единственный на всю ораву мозг, — словно в кабинете стол руководителя осадила толпа работников, которые кричали:
— Тут холодно! Холодно! Иней!
— А тут фура покосилась!
— И у нас тоже!
— А я ничего не вижу!
— А мы видим свет!
— Здесь что-то лязгает!
— У нас…
Они вопили, требовали внимания и реакции прямо сейчас, а ошалевший мозг-начальник сидел и не знал за что браться. Но, к счастью, его быстро сориентировали.
— Запустите сознание в несколько потоков, — раздался голос Яши. — Если точнее — в двести пятьдесят шесть: за каждого солдата плюс несколько резервных копий. Смелей! Ресурсов хватит, но надо поторопиться, я не продержусь долго.
— В смысле «не продержишься»? — спросил я, выходя из оцепенения и параллельно в ускоренном темпе клепая своих ментальных «двойников».
— В прямом. Быстрее, товарищ майор. Мне больно. Надеюсь, вы успеете.
Я распространялся как вирус, ускоряясь с каждой секундой.
Каждая свежескопированная личность присоединялась к общему массиву и создавала двойников, моё «Я» росло в геометрической прогрессии, так что не прошло и двух секунд, как солдаты оказались под полным контролем, восприятие пришло в порядок, бардак исчез — и можно было действовать.
Я не мог ничего чувствовать в привычном понимании, поскольку был сейчас существом не биологическим, а, скорей, кибернетическим, — но каждый электрон моего кода буквально дрожал от эйфории: полученные вычислительные возможности открывали новые горизонты мышления, доселе неизведанные. Я был словно человек, проживший всю жизнь в глубоком лесу, а потом посмотревший на мир из иллюминатора космического корабля.
Старое тело, находившееся на Кутузовском, село в служебную «волгу» и отправилось в предполагаемое место столкновения, в то время как новое, стальное, рассредоточенное по нескольким машинам, подобралось и приготовилось действовать.
Фуры тронулись и, выстроившись в линию, двинулись вперёд, повторяя маршрут, не так давно проделанный «Волгой».
— Палыч! — я вышел на связь с шефом и услышал на том конце вскрик боли. — Извини, скоро пройдёт. Я управляю машинами НИИ Робототехники и сейчас пойду на штурм. Атаку нужно поддержать как минимум с воздуха, так что собирай всех, кого только можно: вертолёты, спецназ, курсантов, милицию. Прорываться будем вот в этой точке! — я просто хотел переслать начальнику кусок карты, но, судя по совсем нечеловеческим воплям, это было похоже на то, как будто я свернул её в тонкую трубочку и вонзил шефу в мозг. — До связи!
По центру города метались легковые машины: как гражданские, так и правительственные, принадлежавшие каким-то партийным чиновникам. Один из этих идиотов на «Чайке», отчаянно сигналя и сверкая проблесковым маячком, размахивал руками, требуя уступить дорогу на узкой улице, и пёр прямиком в лоб серебристой фуре, за что и поплатился — удар смял его колымагу и выкинул на тротуар напротив здания Военторга.
Находиться в сотнях мест одновременно было… интересно. Нельзя найти слова, чтобы описать состояние сознания, когда мир виден с сотни разных позиций и ощущается как никогда ярко, а мозг — пусть и электронный — работает на полную катушку и всё ещё открывает для себя новые возможности.
Оказалось, что самое трудное — побороть человеческие привычки и поверить в то, что я теперь могу — от освоения всё новых и новых мощностей просто захватывало дух.
По Новому Арбату в сторону Дворца двигалась в сопровождении нескольких машин милиции целая колонна: орденоносные бабушки и дедушки с решительными взглядами и старыми автоматами в руках собирались защищать Союз. Они махали мне, улыбались, кричали что-то вроде «всыпьте им!»
Я посигналил старикам, вызвав ещё большее воодушевление — в воздух полетели фуражки, пилотки и бескозырки.
Над мостом через Москву-реку к колонне присоединились вертолёты — три тройки — вся сила Конторы, которую сумел достать Палыч. Что ж, неплохо. Я вклинился в их бортовые компьютеры: с приобретёнными умениями это вышло на удивление просто.
Если подбирать сравнения из материального мира, то защита была решёткой, а я — на редкость худым и гибким человеком. На экранах возник план атаки, а эфир наполнилсяшокированными возгласами пилотов.
С расстояния в несколько сотен метров я увидел наших: милицейские машины, тёмно-зелёные «Уралов» академии Дзержинского и множество щуплых фигурок в серых шинелях.Проехать между ними не составило никакого труда: слишком уж мало техники было у лояльных сил в распоряжении, — ведь основные силы, на которые надеялся Палыч, в эту минуту на всех парах катились по железной дороге в сторону Москвы. Наше оцепление было жиденьким. И там уже ждало моё биологическое тело, доводившее последние распоряжения недоверчивым милиционерам и курсантам.
— За машины! Прячьтесь кто куда, сейчас на штурм пойдём, вертолёты видите?
Вражеское оцепление оказалось куда солиднее — грузовики, бронетранспортёры, ощетинившиеся стволами, бетонные блоки и мешки с песком, взявшиеся непонятно откуда. Из узких бойниц торчали автоматные стволы: воины Разума не питали иллюзий насчёт того, что начнётся, когда неизвестные фуры и вертолёты доберутся до их позиций. Момент столкновения приближался и в то же время был мучительно, до боли и хруста в металлических суставах, растянут…
Первый залп дали БТР: из блоков ракет вырвались облачка белого дыма, и тут же, поддерживая их, воздух прорезали толстые жёлтые трассы пушечных очередей. Вертолёты кинулись врассыпную, разбрасывая веера ослепительно ярких тепловых ловушек и выпуская ракеты — неприцельно, но, тем не менее, результативно.
Громкие хлопки, бьющие по ушам моему биологическому телу. Несколько БТР вздулись и лопнули, словно распустившиеся цветочные бутоны, вокруг которых опадали ярко-белые раскалённые кусочки металла. Прямо над одной из моих фур в хвост вертолёта попала ракета — и винтокрылая машина, лишившись солидной части корпуса, закрутилась вокруг своей оси, описала замысловатую дугу и с размаху, пройдясь винтами по стёклам ближайшего жилого дома, врезалась в асфальт. Пилот катапультироваться не успел.
А тем временем из дыма и гари по нам начали стрелять: ожили подконтрольные Разуму солдаты и экзоскелеты. Холодный осенний воздух наполнился летавшим по самым невероятным траекториям свинцом — пули носились что те снежинки, прошивая тентовые кузова «Уралов» и двери милицейских машин.
Курсанты залегали, накрывая головы ладонями. Раздались первые взрывы с нашей стороны: экзоскелеты, уперевшись ногами в асфальт, дабы не улететь от отдачи, поливалиоцепление пулемётным и ракетным огнём.
В ярко-красных вспышках я видел, как падали пронзённые пулями и осколками милиционеры и юные «Дзержинцы», как очередь из автопушки уцелевшего БТР прошла, будто не встретив сопротивления, сквозь грузовик и тела сидящих за ним милиционеров и вгрызлась в асфальт, оставляя громадные выбоины…
Я ткнул палкой в осиное гнездо, и его обитатели достойно ответили, но то-то и оно, что я всего лишь ткнул: настоящий удар был впереди.
Одну фуру подбили, и она завалилась набок; не страшно, потом наверстаю. Ещё одну машину прошил залп автопушки — насквозь, лишив меня полутора десятков бойцов. Ощущение было новым и удивительным: как будто от моего тела отпал кусок — и я просто перестал его чувствовать. Но ничего. Это всё ерунда. Время замедлилось из-за того, что мощность моего сознания возросла практически до недосягаемых высот: за несколько коротких секунд я успел просчитать атаку во всех вариациях и составить план на любой случай, досконально просчитав каждое движение каждого робота.
Под ураганным огнём грузовики мчались вперёд, разгоняясь всё сильнее и готовясь раскрыть борта и выпустить наружу рой металлических тел.
В образе сотен солдат я одновременно выскакивал из машин, в полёте активируя оружие. Приземлялся — удачно и не очень. Напарывался на кинжальный огонь или оказывался в укрытии, когда-то попадал под колёса, когда-то ронял оружие, а когда-то начинал сразу же вести беглый огонь, заставляя защитников баррикад пригнуться.
А опустевшие грузовики тем временем и не думали останавливаться, наоборот, словно искрящие серебряные метеоры, они молниеносно сокращали расстояние до оцепления и со всей силы, со всего разгона вмазывались в баррикады, сминая их, как самосвал попавшую под колесо пластиковую игрушку.
Я уже спешил, уже рвался к оцеплению, осматривая мир сотнями глаз, совершая огромные скачки и стреляя на ходу, и ко мне присоединялись милиционеры с курсантами. Крики «Ура!», мат, даже молитвы — я слышал всё.
Управлять новым телом было легко и приятно. Каждый боец знал свой маневр и беспрекословно подчинялся приказам: да и не приказы это, собственно, были, а что-то вроде напряжения мускулов. Я стал идеально отрегулированной машиной. Штурмовики атаковали, пулемётчики и снайперы прикрывали, гранатомётчики готовились добивать уцелевшую технику.
Наивно было предполагать, что после атаки вертолётов и фур сопротивление закончится: как-никак, новосоветские солдаты куда крепче обычных людей.
Из огня и дыма, из-за остовов сгоревшей техники, перекрученного металла и выщербленных бетонных блоков по мне всё ещё стреляли — и попадали, и выбивали бойцов, чем изрядно меня злили. Солдаты Разума мгновенно сориентировались, отошли и взяли на прицел несколько узких проходов между завалами, по которым я мог пробраться за баррикаду.
И тут, несмотря на первый успех, наступление заглохло, наткнувшись на ожесточённый отпор.
В «бутылочных горлышках» я потерял немало частичек себя.
Прицельный огонь не давал поднять головы и даже высунуться. Трещали автоматы, рвались гранаты и ракеты, громыхала автопушка уцелевшего БТР. Попытка — провал. Ещё попытка — и снова провал. После минуты на перегруппировку, бросался в очередную атаку, но неизменно обжигался. Новосоветские солдаты держались с упорством, достойным лучшего применения. Пытаясь раз за разом, неся потери и отступая, я уже был готов отойти и попробовать прорваться где-нибудь в другом месте, но…
Свист лопастей, гул двигателей, хлопки взрывов по ту сторону укреплений — и десятки устремлённых в небо глаз-камер видят вернувшиеся вертолёты, из брюха которых выпадают фалы, по которым спускается отряд быстрого реагирования. Жаль, что не «Альфа», видимо, её Палыч приберёг на крайний случай.
А со стороны Нового Арбата уже подоспела давешняя колонна ветеранов — бегут со всех ног, потрясая оружием, да и курсанты опомнились, перегруппировались и приготовились следовать за мной.
— Ура-а-а! — прокричали сотни железных глоток, и я бросился на очередной приступ.
Рвались гранаты, металл пуль сталкивался с металлом брони, летели искры, клубился чёрный жирный дым.
Один из отрядов я выделил в помощь спецназу: мы шли через фланг, выстроившись за щитоносцами, которых, в свою очередь, прикрывали пулемётчики. Наша команда пробилась за закопчённый чёрный БТР, из люка которого высунулся, да так и не сумел выбраться, механик-водитель — кожа на половине лица почернела и облезла, я отметил, как ярко на её фоне выделялись новенькие белоснежные зубы.
По щитам били пули, но их стало куда меньше и, выглянув в другом месте, я увидел, что основные силы отступают ко входу во Дворец, оставив лишь небольшой арьергард. Пулемётчики-смертники яростно отбивались от натиска спецназа, поддержанного моими роботами, курсантами и ветеранами.
Укрываясь под горевшим БТР, новосоветские солдаты яростно отстреливались. Пулемёт не смолкал ни на секунду. Упал щитоносец, пуля достала моего пулемётчика, который тяжело завалился на землю, длинная очередь прошила не успевших добежать до укрытия курсантов. «Дзержинцы» вообще доставляли больше хлопот, чем пользы, и чему их там только учат? Впрочем, судя по нашивкам, это были явно перво- и второкурсники, а значит, не стоило ждать от них многого. Тем не менее, было жаль: ведь они умели только бросаться на пули и умирать. Мужество есть, а умения…
Пока спецназ застрял под огнём смертников, я обошёл солдат Разума слева и несколькими меткими ракетными залпами превратил их боевую машину в сгусток яркой плазмы.В стороны брызнули осколки, вспышка, огненный шар — и всё, только воронка осталась.
Взрывы, тела, гарь и пламя, крики раненых, оторванные конечности и покорёженные бронелисты — площадь перед главным зданием Страны Советов превратилась в декорации к фильму ужасов.
Но это была не победа, а, скорей, поражение, поскольку смертникам удалось совершить главное — сдержать нас до тех пор, пока основные силы организованно, с остаткамитяжёлого вооружения и ранеными не отойдут во Дворец. Я видел их: бежали, укрываясь за редкими лавочками, статуями, фонтанами и деревцами к центральному (и единственному) входу в вестибюль — высокому, словно выстроенному для великанов.
Вестибюль Дворца изящной дугой выгибался над Москвой-рекой и сливался с циклопическим зданием Дворца.
В голове вертелась нехорошая мысль: «Интересно, мост будут оборонять или взрывать?..»
Над головой снова пронеслись вертолёты, спустя пару минут раздались взрывы — и я услышал в эфире, что солдаты из оцепления на Кутузовском, где осталось моё физическое тело, пошли на прорыв из города, и их почти всех положили винтокрылые машины. А вот в других местах было жарко: остатки армии Разума сходились ко Дворцу, практически не встречая сопротивления.
Я ворвался во Дворец Советов, что называется, на плечах противника. В холле уменьшился ещё на десяток машин — очень уж удобная была позиция для обороны: длинный коридор с широким полотном траволатора, гранитными бюстами вождей на постаментах, ярким освещением и картинами, изображавшими славные победы коммунизма. Пришлось снова залечь, уткнувшись лицами в пол: и к тому моменту, как гранатомётчики подавили огневые точки, мы потеряли ещё нескольких неосторожных курсантов-дзержинцев — совсем молоденьких мальчишек в зелёных шинелях. Они отчаянно бросились в атаку, надеясь неизвестно на что, и были скошены одной длинной злой очередью. У меня сердце обливалось кровью. Старик-майор, лежавший рядом, кричал и матерился, а в выцветших голубых глазах стояли слёзы.
Взрывы, баррикада замолкает — и снова вперёд…
Мой кинжальный огонь выкашивал мятежников десятками, но и они были не лыком шиты — выбивали бойца за бойцом. Каждую потерю я ощущал, как уменьшение собственного тела, и из-за этого словно таял и становился слабее. Впрочем, так оно на самом деле и было.
Каждый подавлявший своим величием исполинский зал с мозаикой, бюстами, картинами и колоннами, каждый коридор, каждый чулан и каждая лестница огрызались огнём и отрезали от моего организма ещё часть. Пули и гранаты уродовали мрамор и гранит, раскалывали скульптуры и отбивали части мозаики, разрывали и поджигали флаги.
Роботы падали, но вместо них рядом со мной вставали люди, живые люди. Дзержинцы, милиционеры, сотрудники Конторы, увешанные медалями старики — все вместе, как один человек, поднялись на защиту своей Родины в трудный час. Казалось, что на место каждого умершего с оружием в руках, на вдохе вставали ещё двое, готовые отомстить и довести правое дело до конца. Но мост не был пройдён даже наполовину — и это удручало.
— Палыч, кровью умываемся! Вертолёты где, мать твою ети?! — завопил я, и тут же, словно отвечая на мой вопрос, крыша рухнула, брызнув во все стороны каменной крошкой.
Из пролома вместе с крупными белыми снежинками вниз устремились трассы автопушек. Они шарили по полу, будто лазерные лучи из старых фантастических фильмов, и сеяли кругом смерть и ужас, а потом, следом за пулемётами, к полу скользнули чёрные тросы, и по ним спустились чёрные бронированые мастодонты в «четвёрочке» — отряд «Альфы».
Я выдохнул с облегчением: наконец-то, подкрепление, да ещё какое! Дальше дело шло куда веселее: мост мы проскочили, разя отступающих, раздербанивая пулемётные гнёзда, взрывая, стреляя и множеством способов уничтожая изменников. Спецназовцы не уступали в эффективности боевым машинам: укрываясь за щитами, споро продвигались, убивая всё, что находилось не по ту сторону баррикад.
Моя новая армия рвалась всё дальше и дальше, до тех пор, пока перед нами не очутились огромные, размером с подъемный мост замка, резные двери в Зал Советов — исполинское куполообразное помещение, центр Союза, место, где собирались депутаты со всех советских республик для того, чтобы решать судьбу более чем половины мира.
По крайней мере, так провозглашалось с плакатов, экранов и мониторов. Мы вышибли двери и всей оравой ввалились в подавлявший своими масштабами и величием зал, украшенный колоннами, бронзовыми гербами, флагами, мрамором и бархатом.
Кресла спускались амфитеатром к деревянной трибуне, над которой висело громадное красное полотнище высотой с девятиэтажный дом. Рабочие места депутатов подле него были заняты, но люди неестественно уткнулись лбами в столешницы, а рядом с ними темнели бурые пятна крови. Не надо было иметь сверхразум, чтобы догадаться: все этилюди мертвы.
Я окружил депутатов и громко выругался — мы безнадёжно опоздали.
— Палыч! Палыч! — вызвал я начальника и опять услышал крик боли.
— По рации! По рации, мать твою! Садюга! — просипел он, и я сообразил воспользоваться своим физическим телом. Оно сейчас казалось таким маленьким и незначительным, особенно в сравнении с остальной мощью…
— Прости. Мы в зале советов. Депутаты убиты!
— Все?! — ахнул шеф. Я живо представил, как он хватается за голову и выдёргивает остатки и без того реденькой шевелюры.
— Нет! — в тепловидении некоторые тела светились ярче остальных, значит, либо в них ещё теплилась жизнь, либо они просто не успели остыть. Я бегло осмотрел счастливчиков. — Есть один!
Курсанты, ветераны и милиционеры закрывали рты ладонями и отворачивались, но некоторые принялись ходить по залу, что-то выискивая, чем безумно раздражали. Я подвёлмоё биологическое тело — отвратительно медленное, глупое и неповоротливое — к депутату, сохранившему сознание.
Впрочем, я не мог назвать его везунчиком: из уха полного мужчины в очках вытекала струйка крови, а живот представлял собой жуткое зрелище — лохмотья ткани вперемешку с плотью. Совершенно точно ему осталось недолго.
— Это он! — вскрикнул несчастный и визгливо захохотал. — Это он!
Мы огляделись.
— Кто? — спросил я сотней глоток сразу и, увидев неподдельный ужас в глазах живого мертвеца, повторил биологическим телом: — Кто это?!
— Он!.. — депутат закашлялся. — Он сейчас… Он!.. — снова приступ кашля, кровавая пена изо рта. Месиво, в которое был превращён живот, мерзко зашевелилось.
— Гадость…
— Что-то наверху! — заверещал Палыч. — Наверху что-то!
— Что именно и где? — снова рыкнул я не по рации, едва не спровоцировав у начальника инсульт.
— Статуя Ленина! Самый верх! Там телекоммуникационное оборудование, мы только что зафиксировали какой-то сигнал! И что-то после него мне как-то поплохело…
— Кофе пить меньше надо, — не удержался я от колкости. — Что за сигнал? У тебя же есть авиация, разнеси статую к едрене фене!
— Стрелять в голову Ленину на виду у всего Союза? Сдурел?!
— А ты хочешь, чтобы этот сигнал на нас какую-нибудь хрень типа ракет навёл?
— У него там заложники!
— Да какая уже разница?!
— Майор Иванов! — отчеканил Палыч. — Это приказ! Нельзя стрелять в Ленина, это же долбаный символ! И заложники, на минуточку, живые люди! Приказываю взять статую, а то чёрт знает что… А-а-а! — фраза оборвалась на полуслове.
— Что такое?! — быстро спросил я.
— Голова… — простонал Палыч и матерно выругался. Обернувшись, я увидел, что остальные люди тоже шатались. Ветераны оседали на пол и кресла, молодёжь из числа курсантов выглядела пободрей, но всё равно на глазах зеленела. Лучше всех смотрелись спецы — даже не шелохнулись.
— Яша! — вызвал я своего нежданного помощника. — Что за чертовщина там творится?
— Всё плохо, товарищ майор, — отозвался ребёнок. Голос выдавал ужасное напряжение. — Разум подгребает под себя Сеть и… людей с имплантатами.
— Он будет их контролировать? Их всех?! — воскликнул я.
— Да. Возможно. Или убьёт всех к чёрту! Не знаю! Скорее! — мальчик говорил быстро, отрывистыми фразами и я практически чувствовал, как ему непросто.
— Палыч! Вертолёты дай!
— Не могу, ЗРК в окнах. Давайте своим ходом.
— А если опоздаем?
— Лучше опоздать, чем сгореть на тротуаре! — рыкнул шеф, прекращая разговор. Ага, отлично. Пробиваться на самый верх небоскрёба. Без лифтов. Блестящая идея.
Уцелевшие машины собрались в штурмовое построение у входа. Сломанных, успевших лишиться конечностей или вот-вот собиравшихся выйти из строя я разместил вначале, намереваясь пожертвовать ими для того, чтобы уберечь остальных. Спецназовцы и пошатывавшиеся курсанты, едва державшие оружие, последовали за мной.
— «Дзержинцы», оставайтесь тут. Альфа, за мной! — скомандовал я, и никто не решился перечить.
— Живее, живее, — снова вышел на связь Палыч. — Время дорого, там же…
— Если ты не будешь отвлекать!.. — первый робот, раненый в грудь, из-за чего стала заедать левая рука, выбил дверь и тут же пал под шквальным пулемётным огнём — его буквально раздробило на блестящие мелкие металлические кусочки. Я забросил в помещение с десяток гранат разом: как простых, так и светошумовых. — …То всё пойдёт намного быстрее! У Конторы же есть глушилки, почему их не задействуют?!
Четвёрка «спецов», прикрываясь щитом, ворвалась внутрь и принялась давить группу солдат, спрятавшихся в коротком коридоре за наваленной баррикадой из статуй, бюстов, кресел с жёлтой обивкой из искусственной кожи, знамён и гранитных тумб.
По щиту били пули, заставляя бойца, который его нёс, пятиться и упираться ногами, чтобы не быть отброшенным.
— Используют их! Используют! Но мощность слишком уж… Ах-х-х… — шеф издал длинный стон.
— Может, перерубить все каналы связи? Кабели, электричество, всё?
— Ты… — Палыч с трудом говорил, — ты совсем там, что ли? Это же Дворец Советов! Там сервера всех министерств, центр Сети и ещё бог знает что! Экономика рухнет в каменный век, связь накроется!
— Но мы по крайней мере выживем! — грубо оборвал я начальника. Меткая очередь, пущенная одним из моих роботов, расколола одному из клонов голову вместе со шлемом. На гранитный пол и красную ковровую дорожку брызнуло нечто серое и алое, с кусочками текстолита. — Прикажи хотя бы заминировать!
— Раскомандовался, — просипел Палыч и добавил, забыв отключить связь: — Ох, не депутаты ему были нужны, ох, не депутаты…
Лестницы, залы, переходы. Офисы, приёмные, кабинеты, переговорные, технические помещения. Пули, осколки, гранаты. Крики, кровь, ярость. Перестрелки на кинжальной дистанции. Я не чувствовал усталости, зато «Альфа» явно начала сдавать: мужики часто подставлялись под пули, двигались медленно и грузно, жесты стали чересчур размашисты — и я осознал, что мы идём уже очень долго.
К счастью, чем выше, тем меньше нам оказывали сопротивление. Если раньше приходилось давить целые баррикады по несколько десятков солдат при пулемётах, то сейчас против нас выступали по два-три человека, да и те — раненые, контуженные.
— Держитесь, ребята! — подбодрил я спецназ. — Последние резервы. Скоро всё… Давайте, мужики, давайте!
И ребята «давали», превозмогая и боль, и усталость. Но всё равно слишком медленно, раздражающе медленно. «К чёрту», — подумал, наконец, я и, посадив на плечи роботу своё биологическое тело, помчался дальше как можно быстрее.
— Ты удивишься, — ожил мрачный и поразительно тихий Палыч. — Но тут и так всё заминировано. При желании вообще можно снести нахрен половину Москвы. Так что, в случае чего… — замялся Палыч, — … мы готовы. Но я надеюсь, что обойдётся, потому что последствия…
— Да знаю я о последствиях! — стальные тела, на одном из которых восседало моё биологическое, неслись по полутёмной пожарной лестнице — пыльные ступени, которыми никто не пользовался, какое-то барахло, вроде старых метел и полуразобранных роботов-пылесосов, кое-где в углах валялись окурки. Вверх, вверх, вверх. Этаж за этажом, без усталости, выбивая стальными ступнями бетонную крошку из лестниц и едва не обрушивая их из-за синхронного топота, я взбирался всё выше и выше. Пару раз приходилось встречать сопротивление солдат, но это было несерьёзно — их просто раскатали тонким слоем, не дав сделать ни одного выстрела. Впрочем, будь хотя бы у одного из них граната, получился бы другой разговор.
— Товарищ майор, — детский голос. — Я… Мне нужны ресурсы. Слишком сильная атака, не могу…
— Яша?! — вскрикнул я, в этот раз настоящий, биологический я. Машина подо мной сделала ещё несколько шагов по инерции и рухнула. Я больно шлёпнулся на лестницу и тутже был придавлен тяжёлой стальной тушей, чуть не размазавшей меня по ступенькам.
— Яша! — прорычал я, отбрасывая робота в сторону и поднимаясь на ноги. Всего лишь на две ноги. Это оказалось чертовски неудобно — к хорошему вообще быстро привыкаешь. Голова кружилась, ощущался дискомфорт из-за невозможности управлять сразу несколькими телами и делать десять дел одновременно, поэтому пришлось какое-то время постоять, опираясь на перила и адаптируясь к тому, что я опять обычный человек.
Попытки вызвать Яшу успехом не увенчались: он не отвечал, поэтому я выбрал себе оружие — автомат с подствольным гранатомётом, снял пальто, намародёрствовал броню, что была слишком великовата, и солдатский пояс с полными подсумками, после чего глубоко вздохнул и начал восхождение.
Пять этажей. Десять. Пятнадцать. «Бедные мои ноги».
Лестница оборвалась в мрачном сером помещении, простиравшемся вверх на огромную высоту. Трубы, кабели, арматура, пыль и запустение, мешки с цементом, какие-то тележки и инструменты, а в вышине, насколько хватало глаз, крутые металлические лестницы, этажи, представлявшие собой решётчатые технические мостки. На одном из них я рассмотрел ярко-жёлтый дизельный генератор.
Дорога наверх обещала быть очень трудной, особенно если учесть, что я и без того запыхался, — но делать было нечего.
Автомат стал неестественно тяжёлым, воздуха не хватало, но я всё равно старался подниматься как можно быстрей; ни Палыч, ни Яша, ни кто-либо ещё не выходили на связь — и это могло свидетельствовать как о том, что проблемы с имплантатми усугубились проблемами со связью, так и о том, что случилось нечто жуткое. Например, Москва представляет собой огромное кладбище — некрополь, населённый людьми с дымящимися шеями без голов. А может, и не только Москва.
Шаг, шаг, шаг, ступенька, ступенька, ступенька, гремят подошвы, ноги чугунные, непослушные, со лба стекает пот. Но надо. Надо, чёрт побери…
Спустя минуты, показавшиеся вечностью, я миновал лестницу и очутился перед входом в голову Ленина. Чёрно-желтые автоматические ворота с кодовой пластинкой были распахнуты и покорёжены, от оборванных проводов и заклинивших петель летели искры. По полу змеились обрывки толстых чёрных кабелей.
Я взял оружие наизготовку, дослал патрон, с усилием захлопнул подствольник, с характерным щелчком проглотивший гранату, и осторожно заглянул внутрь.
Тут и правда находилась целая куча всякого оборудования: голова статуи изнутри представляла собой огромный куполообразный зал, набитый электроникой, мониторами, понатыканными тут и там гудящими серверными шкафами, антеннами, пультами, терминалами и паллетами, на которых громоздились коробки и мешки. Провода свисали сверху, как лианы, переплетаясь в причудливых комбинациях — настоящий кошмар системного администратора.
На голом бетонном полу, усеянном следами сапог и ботинок, возле стен лежали со связанными за спиной руками и простреленными головами оставшиеся депутаты народного собрания Союза. Рядом с ними темнели обгоревшие безголовые тела, идентифиуировать которые можно было только по броне и остаткам амуниции. Солдаты.
А в центре стояла боевая машина — такая же, как излечившая меня «Швея», только вместо женских торсов в её кузове располагался скреплённый сталью, сияющий диодами ипереплетённый трубками «аквариум», точь-в-точь как тот, где держали Унгерна.
Поначалу я подумал, что стенки шкафа непроницаемы, но потом с содроганием осознал, что это не стенки серого цвета с фиолетовыми пятнами, а сам шкаф до краёв заполнен громадным человеческим мозгом. Рыхлым гигантским мозгом со множеством извилин и уродливыми наростами, похожими на древесные грибы.
Самоходка, заскрежетав гусеницами, развернулась, курсовой пулемёт повёл стволом, прицеливаясь и я увидел, что на броне, держась одной рукой за кожух ствола, а другой сжимая рукоять автомата, стоял тощий мужичок с чрезвычайно знакомой внешностью. Лысый, с бородкой, к лацкану потёртого чёрного пиджака приколот небольшой красныйбант. Галстук в белый горошек, хитрый, но добродушный взгляд с прищуром… Все эти детали и образы по отдельности были мне знакомы, но собрать их воедино никак не получалось. И лишь спустя пару ударов сердца, я понял, кто находится передо мной.
— Здг'авствуйте, батенька! — поприветствовал меня Владимир Ильич Ленин. — Очень г'ад с вами, наконец, встг'етиться вживую! Нет-нет-нет, — он поднял автомат, увидев,что я собираюсь выстрелить. — Одну минуточку! Вы же не хотите, чтобы вас пг'истг'елили, как последнюю контг'у.
Я опустил оружие. Ленин посмотрел на меня сверху-вниз, снова хитро прищурившись, а я совершенно не знал, как реагировать, поэтому сделал первое, что пришло в голову — несколько раз осторожно хохотнул. Складывалось полное впечатление, что сейчас из-за шкафов с оборудованием, паллет и железобетонных колонн выбегут люди с камерами и скажут, что это розыгрыш.
— Что такое, товарищ? Удивлены? Шокированы? — громко спросил Ленин без напускной картавости.
— Да, — кивнул я, нисколько не покривив душой. — Кто ты такой?
— Можно подумать, ты не узнал, — ухмыльнулся Ильич.
— Не смешно.
— А мы тут, по-твоему, шутки шутим? Опустите оружие, товарищ. В противном случае… — что будет в том самом противном случае, пояснять было не нужно: направленный на меня автоматный ствол очень красноречиво об этом свидетельствовал.
Я решил потянуть время. Дурацкое решение, но варианта получше в тот момнет просто не было.
— Ага, брошу оружие, и меня пристрелят? Нет уж, Владимир Ильич, — имя-отчество я произнёс с определённой долей сарказма.
— Не-а. Ты мне пригодишься. Очень уж интересно, что мальчишка наворотил у тебя в черепе, — кровожадно улыбнулся вождь мирового пролетариата.
Я оскалился:
— Тогда и вправду лучше пристрелить тебя первым.
В левом ухе неожиданно раздалось шипение — помехи радиосвязи. Кто-то пытался связаться со мной.
— Это немного бесполезно, — Ильич постучал по «аквариуму» с мозгами. — Это тело — всего лишь аватар. Настоящий плохой парень вот тут. Так что можешь и не пытаться разрушить мой коварный план, — его манера говорить кого-то мне ужасно напоминала.
— Унгерн? — спросил я, чувствуя себя полным идиотом.
— В том числе. К сожалению, в Загорске плодам экспериментов не прививали личности, поэтому пришлось заимствовать. Тильман мой любимчик — остроумный, эрудированный, высокомерный… Оружие, товарищ майор. И не пытайтесь заболтать, это мне только на пользу.
Шум усилился:
— …йор! Ст… потолок! — последнее слово прозвучало очень чётко.
Я сделал вид, что собираюсь медленно положить автомат на землю.
— И что у тебя за коварный план? Мировая революция?
— А разве это плохая цель? — надменно скривил губы Ильич. — То, что я видел после… кхм, воскресения, иначе как бардаком и контрреволюцией не назовёшь. Вместо диктатуры пролетариата — геронтократия пятёрки маразматиков. Смешно.
— …вверх!..
— Их я истребил самыми первыми. Заслуженно. В принципе, — взглядом Ленина можно было замораживать реки, — можешь даже не бросать оружие, поскольку всё уже готово. И, положа руку на сердце, зачем погибать-то, майор? За кого? За орущего шефа, зажравшихся партийных, интриги в Конторе? Или за уютную квартирку в центре, довольствие и власть, которую даёт ксива?
— …ыстрей!
То, что я прислушивался к передаче, Ильич воспринял, как замешательство.
— Вот и я о том же, — снова та надменность на лице. — Сейчас закладывается фундамент нового мира. Очищенного от всякой мрази. Предателей, воров, стяжателей, партократов, старых маразматиков, буржуев, которые называют себя советскими людьми… Я уничтожу их, как когда-то давным-давно. И новые не появятся, потому что теперь, — Ленин прикоснулся указательным пальцем ко лбу, — я способен объединить весь мир в одной черепной коробке. Настоящий коммунизм. Настоящее единство.
Он мог говорить сколько угодно, но я знал, для чего стрелять, убивать и умирать. Я вспоминал покойную Зинаиду, Марию, беззаветно любящую мужа, солдат в поезде. Что будет с ними? Что задумал этот невероятный мозг? Будет ли им место в новом мире? Учитывая методы, с которыми я столкнулся во время расследования, о них будут думать ещё меньше, чем сейчас.
— …рищ майор, стреляйте вверх! В потолок! На… — я узнал голос Яши, несмотря на помехи.
Время замедлилось, я резким движением бросился на пол, откатываясь и поднимая оружие. Наверху, в самой высокой точке купола находилось странное устройство — металлическое, чёрное, с кучей диодов, увитое кабелями, словно жирный паук. К нему вели деревянные строительные леса с деревянной же лестницей. Спуск, приклад толкает плечо, дымный шар вырывается из подствольника.
И тут же в меня ударили первые пули — грудь, живот, рука. Первые два попадания не были страшными — сдержала броня, зато плечо прошило насквозь и едва не оторвало. Раздробило кость, отчего конечность повисла на остатках трицепса. Из перебитой артерии фонтанировала кровь, но это ничего: спустя доли секунды система кровообращения сама должна была определить повреждения и перекрыть кровоток.
Ильич поднял голову, следя за гранатой, которая, прочертив дугу, врезалась в неведомое устройство на потолке и взорвалась, рассыпав сноп осколков, пламени и искр. Разорванные чёрные провода вздрогнули, как живые змеи, строительные леса накренились, раздался треск — и на Ильича, заслонившегося рукой от повалившегося сверху сверху хлама, с размаху рухнуло огромное неошкуренное бревно. Удар — и тщедушное тело буквально размазало по броне САУ. Отскочив в сторону, я бросился бежать, пригибаясь и прижимая к груди автомат уцелевшей рукой. Покалеченная конечность болталась и билась о бедро.
И в этот момент словно прорвало связь — в сознание ворвались одновременно, перебивая друг друга, Яша и Палыч.
— Эй! Эй! — остановил я обоих, когда шмякнулся на пол и прислонился спиной к ребристому металлу. Зажав оружие между колен, я со всей возможной сноровкой перезарядил подствольник. — По очереди!
Сзади уже рычал двигатель и грохотал пулемёт.
— Фух! — выдохнул Палыч. — Я уж думал, тут всё… Что ты сделал?
— Выключил трансляцию — вклинился Яша.
— Это кто ещё? — спросил шеф.
— Свои, — прошипел я. — Что там снаружи?
— Жуть, — ответил начальник. — Люди хватались за головы, умирали, мне в мозги кто-то будто дрель вкручивал. Есть жертвы. А у тебя, у тебя-то что?
— Ай, ты всё равно не поверишь… — сказал я и, помогая себе автоматом, как посохом, поднялся на ноги и понёсся галопом, поскольку за моей спиной послышался приближавшийся рёв мотора. Лестница — надо любой ценой попасть вниз, причем, чем раньше, тем лучше. Но самоходка с мозгом Ленина оказалась быстрей: длинная очередь из тяжёлого пулемёта отрезала меня от выхода и продырявила левую створку покорёженных ворот. Вместе с ней, грохоча, обрушился кусок стены. Всё вокруг окутала серая бетонная пыль. Снова загромыхал пулемёт самоходки — эх, мне бы его на заводе имени Лебедева… Огненная трасса написала жирное длинное многоточие на бетонной стене.
Нужно было что-то делать, поэтому я, пригибаясь и отчаянно матерясь, метнулся к ближайшему укрытию, коим стала толстая колонна из железобетона, рядом с которой находился очередной шкаф.
Однако даже они не могли меня спасти. Крупнокалиберные пули играючи выбивали бетон за и надо мной, осыпая колючими комочками так, словно кто-то занёс у меня над головой мешок с песком и развязал горловину. Мерзкие крупинки сыпались за шиворот, пыль разъедала глаза, а деваться было решительно некуда.
Первая граната. Выудив её из подсумка, я быстрым движением вышвырнул ребристый кругляш наружу. Раздался взрыв — и я побежал так, как не бегал никогда раньше. Моей новой целью были деревянные паллеты, на которых лежали мешки цемента — вполне достойное укрытие. Хорошо, что лебедевцы не додумались оставить пушку.
Ноги несли вперёд, а слух и остальные чувства, казалось, атрофировались: я видел бумажные мешки и не обращал внимания даже на очередь, которая настигала меня, вышибая из стен целые глыбы. Последние метры я проехал на заднице, поскользнувшись и подвернув ногу, — нутром почуял, что сейчас надо мной прожужжит рой свинцовых пчёл —и не ошибся.
— Палыч, выручай! — рыкнул я.
— Да как? У нас целая орава ко Дворцу ломится!
— Нахрен их! Центр здесь, уничтожим его — и всё кончится!
— Какой ты умный! А откуда снять силы, не придумал?
Душное облако поднятой выстрелами цементной пыли создавало неплохую завесу, чем я и поспешил воспользоваться: снова сменил позицию, на всякий случай выпалив в сторону боевой машины из подствольника.
Взрыв, лязгающий звук, словно кто-то уронил рельс. В паре сантиметров от моего уха с тонким свистом пролетел страшно зазубренный осколок размером с ноготь большогопальца. Он впился глубоко в бетон, и от мысли, что на его пути могла оказаться моя драгоценная голова, стало страшно.
Снова рывок, полёт, шершавый пыльный пол больно бьёт по локтю и коленям, которыми я начинаю судорожно сучить в попытке убраться с открытого пространства. Пулемёт опять опаздывает: как бы быстро ни соображал Ленин, технические ограничения никто не отменял. Самое обидное, что я могу лишь тянуть время — осколочные гранаты ничегоне сделают с самоходкой и бронированным стеклом «аквариума».
Мои лихорадочные размышления были прерваны приближавшимся рычанием двигателя, и я понял, что сейчас произойдёт. Из положения сидя, совершенно не предназначенногодля подобных пируэтов, я нырнул вбок. Пальцы скользнули по цевью уже в полёте, я с неподдельным ужасом осознал, что остался без оружия: автомат лежал на полу, за техническим коробом, который на моих глазах сминала тяжёлая туша САУ, поливавшая пространство перед собой свинцом. Обрез не в счёт: дробь против брони никак не поможет.
— Палыч! — закричал я, стараясь переорать грохот выстрелов и скрежет железа. — Палыч! Где твоя подмога? — я уже не сидел на месте, а наворачивал круги по залу, стремясь продержаться как можно дольше. Все мои укрытия пережёвывали гусеницы бронемашины, и очень скоро прятаться будет просто негде. Стало жарко, из-за мелкой серой взвеси было нечем дышать, я весь покрылся липким потом, стекавшим на глаза.
— В пути! Две минуты, нас тут снова жмут! — судя по пальбе на фоне, ему и впрямь приходилось несладко. Надо же, даже многоуважаемый шеф в кои-то веки оказался на передовой.
— Нет у меня двух минут! — споткнувшись обо что-то, я растянулся на полу и обнаружил перед глазами ярко-рыжий переносной топливный генератор.
Идея пришла мгновенно: я подхватил его и рванул с низкого старта дальше, прячась за пока ещё целыми укрытиями и пригибаясь от свистевших над головой пуль, металлических осколков и бетонной крошки.
Плюхнувшись на задницу, я зажал генератор между колен, предварительно встряхнув его и убедившись, что в баке есть бензин. Затем достал осколочную гранату, закрепилв ручке для переноски, выдернул чеку и швырнул, сориентировавшись на звук.
Громкий хлопок, вихрь пыли, пламя, я бегу дальше, оборачиваясь, и во мне что-то обрывается. Всё напрасно: я безнадёжно промазал — и лужа горящего керосина из раскуроченного генератора растекается вдали от самоходки.
— Палыч! Палыч!
Ленин стреляет короткими очередями — видимо, экономит боеприпасы.
Остаётся последняя граната.
Ну что ж, товарищ майор, значит, пришло время… Взрыв опрокидывает меня на землю, в глазах двоится и троится, с потолка летят каменные глыбы. Слух отключается — в ушах тонкий звон. Изображение заваливается на бок. И в этот момент, когда я всё ещё не осознаю, что случилось, вместо привычных пыли, гари и копоти моего лица касается порыв холодного ветра со снегом.
Зрение фокусировалось с трудом, но всё было понятно и так: в памятнике зияла дыра, в которой виднелся чёрный вертолёт, с характерным шипением выпустивший ещё одну ракету. Однако Ленин тоже был не лыком шит: каким-то образом он почуял опасность, развернул машину и теперь палил в ответ — навстречу КГБ-шной «птичке».
Пуля столкнулась с ракетой — и та взорвалась огненным шаром. Раскалённая волна прокатилась по всему залу с оборудованием, подняв облако пыли и запекая мои волосы. Несколько тупых и почти неощутимых ударов.
Я увидел, что взрывная волна изрешетила вертолёт: его двигатель заработал с надрывным свистом, после чего винтокрылая машина, закрутившись, исчезла внизу. Та же волна опрокинула САУ набок — и теперь беззащитная самоходка шевелила уцелевшей верхней гусеницей в бесплодной попытке перевернуться.
Спустя какое-то время ко мне вернулся слух, но я долго не мог этого осознать, потому что стало удивительно тихо. Даже ветер не свистел в проломе, лишь снежинки медленно опускались на серый пол и изжёванный гусеницами металл.
Поднявшись, я почувствовал острую боль в груди и ноге: всё же нашлись и на меня осколки. Один из них ещё торчал в броне — острый, рваный, как шестерёнка. По лбу стекало что-то липкое, и, утеревшись, я какое-то время стоял, тупо глядя на тёмно-красную жидкость, оставшуюся на пальцах.
Путь к самоходке дался очень тяжело. Нога подворачивалась и ужасно болела, а я никак не мог эту боль отключить: из-за контузии, видимо, что-то повредилось. В голове мутилось, яркость и контрастность то и дело менялись, делая реальность похожей на картинку, обработанную каким-то фильтром. Дышалось с трудом, при каждом выдохе во рту оставался железный привкус.
— Бесполезно, Владимир Ильич, — тихо сказал я вертевшимся перед моим лицом гусеницам самоходки. — Всё бесполезно.
На пол вытекала вязкая слизь — под самоходкой уже собралась целая лужа. Бронестекло «аквариума» покрылось сеткой трещин.
— Это есть наш последний… — я подобрал с пола подходящую по диаметру арматуру, — и решительный бой…
Удар вызвал мучительную боль в пальцах: я громко взвыл, но останавливаться было нельзя.
Снова удар.
И ещё.
Теперь поддеть.
Хруст, маленькие осколки выглядят как звёзды. Они валятся внутрь, прямо промеж серых извилин с уродливыми фиолетовыми опухолями.
— С интер-национа-лом, — арматура лязгнула по полу, я достал из набедренной кобуры обрез.
— Воспрянет… — снял с предохранителя.
— Род… — взвёл.
— Людской!
Выстрел дуплетом разворотил и вспахал мутировавшую мякоть мозга. Рука дёрнулась, отчего я чуть не заехал себе по лбу. В лицо брызнули осколки стекла и мягкие комья,нестерпимо завоняло порохом.
Гусеницы перестали дёргаться, и я, наконец, сумев глубоко-глубоко, до рези в раненой груди, вдохнуть морозный воздух, осел, прислонившись спиной к тёплому металлу брони, и закрыл глаза, чувствуя, как на моё лицо падают холодные крупинки снега.