25.
Люстра — огромная, как солнце, сверкала мириадами хрустальных капель. Они мелодично звенели, когда внизу проходили официанты в красных ливреях. Люди в дорогих костюмах сидели за столиками, которые ломились от деликатесов. На огромных фарфоровых блюдах громоздились горы мясных закусок, осетрины и румяных куропаток. В красивых стеклянных чашечках с маленькими серебряными ложечками масляно блестела чёрная икра, жареные поросята сжимали во ртах огромные запеченные яблоки. В горшочках, источавших пар, плавали в бульоне пельмени, щедро политые сметаной. Десятки видов салатов, тропические фрукты, рыба, мясо, вина мушкетёрских времён и коньяк, выдержанный от десяти и более лет, — тут можно было отыскать всё и в любых количествах. Официанты всегда были улыбчивы и рады услужить, а небольшой оркестрик на возвышении вглубине зала играл задорную живую музыку. Праздник живота. Мечта, которая стала доступна любому советскому человеку.
Виртуальная реальность. Коммунизм, построенный в отдельно взятой локальной сети.
Человек, сидевший напротив меня, смаковал кофе из микроскопической чашечки. Остальные посетители косились на нас с недоумением: как же так? Заплатил — так пробуй, сколько влезет, заворота кишок всё равно не получится. А этот чудак кофе пьёт, ты только погляди, Зин.
— Ты понимаешь, о чём говоришь?
— Конечно, — отвечаю я. — О срыве вооружённого переворота.
Палыч посмотрел внутрь чашечки, словно там лежала шпаргалка.
— Всё не так просто, дорогой друг. Очень непросто. Взгляни на это с моей точки зрения. Заявляюсь я, скажем, к министру обороны или к товарищам из Ставки Верховного Главнокомандования и говорю: так и так, надо отменять парад седьмого ноября. Парад, ставший традицией; парад, который проводится со дня становления Нового Союза. Парад, к которому весь Союз уже давно привык. И как ты думаешь, что мне ответят товарищи из Ставки? Что я дурак? Нет. Они ответят, что я не просто дурак, а дурак, предатель и паникёр. После чего меня отправят в лагерь, а войска всё равно пойдут по Красной площади и потом поедут на фронт. Или не поедут, учитывая то, что планируется. Или, например, кто-нибудь узнает вдруг, что я дал команду своим сотрудникам следить за Гречко. Всё сразу же станет ясно и я либо потеряю агента, либо голову. Тут надо действовать по-другому, — решительно молвил Палыч, подняв, наконец, глаза и неприязненно покосившись на семейку за соседним столом, которая поглощала еду с неимоверной скоростью, беззвучно хохоча. Хорошо, что этот виртуальный ресторан позволял полностью отключить звуки в пределах метра от своего столика.
— К тому же, — продолжил Палыч, — мне кажется очень заманчивой возможность вскрыть весь этот контрреволюционный гнойник в один присест и насовсем. Для этого дажеделать ничего не надо — всего лишь ждать. Ждать до тех пор, пока они сами себя не раскроют и не натворят дел, которых хватит на десять расстрелов.
— И с высокой вероятностью потерять Москву, — буркнул я. Мой начальник был прав, поэтому сопротивление было бесполезно — я не чувствовал правоты и спорил исключительно из желания найти изъяны в его плане, дабы их устранить и не налепить ошибок.
— Нет, Москву мы точно не потеряем. Да, я предвижу уличные бои…
— …И жертвы среди населения.
— А если эта сволочь уйдёт в подполье и станет вредить, думаешь, обойдётся без жертв? — Палыч посмотрел на меня глазами старого усталого еврейского портного. Такой же взгляд был у Моисея — мудрый и полный бесконечного смирения. — Давай ты оставишь мне тяжёлые решения, а сам займёшься полезными делами. Например, завербуешь Гречко и выяснишь у него, кто стоит за всей этой катавасией.
Я скривился.
— Прекрасно. А я-то думал, что отработал реабилитацию.
Палыч моих слов будто и не заметил:
— Дам тебе новые документы. Плохонькие, для агентов среднего класса, чтобы не возникло подозрений. Командировочное сделаем такое же. Справишься?
Я пожал плечами и уже потом понял, что, собственно, и не против. Не после того, что я видел. Раньше, когда я был в рядах Конторы, всё было как-то проще: мир делился на чёрное и белое, на людей и клонов, а сейчас я начал различать полутона и оттенки. Серые «трудящиеся массы» распадались на отдельных людей и обретали лица. Мария, не желающая бросать пьющего мужа, раненые в поезде, ещё сотни и тысячи людей… Что будет с ними после мятежа? Меня захватило дурацкое чувство ответственности, за которое было даже немного стыдно перед циничным шефом, привыкшим видеть фигуры на доске, а не живых людей.
— А куда деваться?
— Тогда удачи, — Палыч допил кофе, со звоном поставил чашечку на блюдце.
— Спасибо, — я поднялся из-за стола. — Надеюсь, вербовка Гречко не будет напрасной.
— Не переживай, — успокоил меня начальник. — У меня есть пара козырных тузов в рукаве. Ты только информацию дай.
— Как там Манька, кстати?
— Безобразничает, — скривился шеф. — И скучает, места не находит.
Я вздохнул.
— Ещё кое-что, — Палыч вновь одарил меня уставшим взглядом. — Напоминаю, что в Конторе идут очень жестокие кабинетные войны. Все подозревают всех. Ещё раз меня вызовешь — глаз на жопу натяну.
Через несколько часов отглаженный и начищенный, но слегка потёртый младший лейтенант показывал свой аусвайс мордоворотам в чёрных брюках, кремовых рубашках и белых фуражках.
Военный космопорт Внуково-К встретил высоченным, до небес, забором, запахом горелого ракетного топлива, краски и прелой листвы. Широкая бетонная дорога обрываласьу огромных ворот, которые напоминали такие же на заводе имени Лебедева. Прожектора, собаки, охрана, небольшой «шлюз», в котором досматривали грязные фуры — если бы не логотип Флота (белый первый спутник на фоне красной звезды) да форма офицеров, очень похожая на военно-морскую, то было бы очень легко ошибиться.
— Что за поручение? — спросил красномордый проверяющий с огромными щеками, ниспадавшими на мичманские погоны.
— Важное, — ответил я, допустив в голосе ровно столько сарказма, чтобы это не было обидным, но в то же время заставило от меня отстать и выключить синдром вахтёра.
— Все важные! — заключил красномордый. — Что-то вы первый пехотинец, который с поручением на «Гагарин» летит, — я чувствовал, что неприятен этому огромному жлобу. Клонов никто не любил, их даже за людей не считали, поэтому и портили жизнь как могли.
— Товарищ мичман, вы склоняете меня к разглашению государственной тайны? — спросил я намного громче, чем следовало, и с удовлетворением увидел, что краснота спалас лица моего оппонента, уступив место аристократической бледности: слишком уж много упёрлось в нас заинтересованных взглядов.
— Ну что вы, нет конечно, — мичман косился в разные стороны, поворачивал голову, но все делали вид, будто ничего не услышали. — Виноват, товарищ лейтенант, — лебезит, сволочь, боится, что донос напишу. — Служба такая. Проходите!
Дверь КПП открылась, выпуская меня наружу — в холодное и пасмурное осеннее утро. Вдалеке, где колоссальное бетонное поле, усеянное армейскими грузовиками и оранжевыми тягачами, уходило за горизонт, взмывали в небо, словно гусиные клинья, запущенные могучими Гауссовыми катапультами, десятки маленьких космических трудяг — ПАЗ-ов. Я уже сталкивался с ними и, увидев впервые, подумал, что надо мной издеваются. Корпус и кабина выглядели точь-в точь, как у старого дряхлого «пазика», тысячи которых в моё время колесили по дорогам шестой части суши.
Круглые фары, двери, от которых постоянно дуло, сиденья, обтянутые вечно ободранным дерматином, а на лобовом стекле — неизменная бахрома сверху и картонка с написанным от руки маршрутом: «Внуково-К — БАРК Гагарин». Вместо колёс — маневровые дюзы. И всё это установлено на платформу из грубо сваренной стальной рамы, четырёх твердотопливных ускорителей и нескольких простейших рулей. На крыше блестела чёрная стальная шайба, скрывавшая парашют.
Поначалу я искренне не понимал, как ЭТО могло летать в космос и перевозить пассажиров, но потом оказалось, что и аэродинамика этого агрегата была несколько подправлена, и корпус делался не из фанеры и жести, а из стали и огнеупорной керамики, и стёкла были в четыре слоя. А за дверью — той самой дверью, за которой начинались высокие ступеньки, погубившие не одно поколение бабушек, — располагался небольшой, но всё-таки полноценный шлюз. Смешно, но эти странные летательные аппараты изначально планировались, как временное решение: просто не было своей программы, вроде «шаттла», не было производственных мощностей, не было специалистов, способных в короткий срок наладить производство принципиально новой машины, а грузы и пассажиров на орбиту доставлять было жизненно необходимо. Вот и выкрутились, доработав напильником древнюю технику и адаптировав её под современные нужды. Кто же знал, что модель получится настолько надёжной и удачной, что её будут ставить в один ряд с Т-34 и автоматом Калашникова?
Взвешивание перед полётом, очередная проверка багажа, краткий инструктаж и, наконец, посадка — всё в стальном ангаре, где гулял ветер, завывавший в балках под потолком. Суеты тут было не меньше, чем на давешнем Парижском аэродроме, и люди точно так же работали на износ, в режиме постоянного аврала, и тем самым создавали себе ещёбольше трудностей, которые героически преодолевали.
Но сейчас я наблюдал за всем отстранённо: успел продрогнуть на ледяном ноябрьском ветру и больше всего на свете желал попасть хоть куда-нибудь, где не дует и можно согреться. Офицерская шинель была мне великовата и почти не удерживала тепло: казалось, внутри неё гуляют сквозняки не хуже, чем снаружи. Со мной летели какие-то офицеры, но это были флотские — и держались они особняком. Как же, как же, не пристало космическим богам даже стоять рядом с пропылённой пехотой, а то, не дай бог, ещё заразятся чем. Пазик подали к платформе через полчаса, когда я уже устал притопывать ногами, разминать руки и подпрыгивать на месте, дабы хоть как-то разогнать кровь. К дверям протолкалась толстая тётка с короткими фиолетовыми волосами, которые очень гармонировали с фиолетовым же пуховиком.
— Так! — визгливо объявила она. — Готовим проездные документы! И если увижу, что кто-то на дюзы ссыт, в автобус не пущу! Гагарины хреновы, это уже лет сто как не смешно!
Я не знал, о чём она говорила, но, судя по ехидным ухмылкам космонавтов, те очень хорошо понимали, в чём дело. Двери открылись, я поднялся внутрь и, забравшись в конец салона, плюхнулся в жёсткое кресло. Ремни, регулирование подголовника, попытка поставить ноги хоть сколько-нибудь комфортно — пространство между сиденьями оказалось узким и мои колени не помещались. Впрочем, я не знал ни одного человека старше десяти лет, которому было бы удобно сидеть в Пазике.
Офицеры рассаживались и пристёгивались, тихонько кряхтя и потирая ладони, — им тоже было холодно. Пилот в странном шлемофоне занял место за штурвалом, на рукояти которого я с удивлением разглядел пластмассовую розу в шарике оргстекла. Флотские оживились:
— Командир, а стоя возьмёшь? Мы без билета, зайцами.
— Передайте за проезд!
— У магазина остановите!
Но смех быстро прервала давешняя тётка-контролёр. Она ворвалась в автобус, потрясая сморщенным кулачком.
— Кто?! Кто это сделал?! Предупреждала же!
Офицеры жизнерадостно заржали, и тётка, покраснев от бессильной злости, ретировалась. Оранжевый тягач с мигалками оттащил нас к «гильзе» — здоровенной цилиндрической штуке, в которую устанавливался челнок перед тем, как в длинной-предлинной трубе его разгоняли до неимоверной скорости и запуливали на достаточную для включения двигателей высоту.
Гильза захлопнулась, включилось освещение в салоне. Мир накренился, и вскоре я обнаружил, что лежу на спине, глядя вверх, в лобовое стекло, где далеко-далеко виднелось малюсенькое серое пятнышко неба.
— Готовьсь… До старта три… — пробубнил пилот больше для себя. Я внутренне сжался в предвкушении перегрузок, тело заранее заныло. — Два. Один. Пуск!
В глазах потемнело: должно быть потому, что они, судя по ощущениям, переместились куда-то в район затылка. Точно так же, как и остальные внутренние органы — казалось, их размазало с обратной стороны спины. Однако буквально через несколько секунд — надо сказать, очень долгих и болезненных — стало гораздо легче. Небо, очень быстро из серого пятнышка превратившееся в огромное, бездонное и пронзительно-синее полотнище, постепенно чернело, на нём проявлялись первые звёзды.
Я никогда раньше не видел космоса и сейчас чувствовал ни с чем несравнимый трепет от столкновения с настоящей бесконечностью — пустой, холодной и враждебной. Это небо не имело ничего общего с тем, что я наблюдал у себя над головой в течении всей жизни. Даже когда оно было закрыто тучами, даже во время сильного ветра, дождя и бурана я не чувствовал себя настолько маленькими и слабым.
Сейчас небо не пыталось меня убить, но оно было совершенно равнодушно и чуждо самой человеческой природе.
Рёв ускорителей стих, превратившись в негромкий говорок, а затем и вовсе в едва слышный шёпот. Немигающие звёзды проявлялись всё сильней и выглядели, как серебряные гвозди, вбитые в чёрное полотно. Присмотревшись, я понял, что некоторые из них ближе, чем казалось изначально, да и силуэты были знакомы.
Флотилия, висевшая на геостационарной орбите над Москвой, состояла из пары десятков кораблей, крупнейшим из которых был большой ракетный авианесущий крейсер «Юрий Гагарин» — флагман, краса и гордость страны советов. Вытянутый, сплющенный сверху и снизу, с длинной «палубой» и угловатыми надстройками в корме, с шипами антенн и куполами сенсоров, он был чем-то напоминал морские авианосцы — прекрасный, словно высеченная из мрамора скульптура, огромный и смертельно опасный. Во время Лунной кампании он разворотил всю обратную сторону спутника, где располагалась крупная база НАТО, но и сам получил серьёзные повреждения — некоторые фрагменты корпуса, были, словно корочкой на ране, покрыты строительными лесами.
Немного дальше на орбите висели длинные полукруглые оборонительные мониторы, похожие на цепочку сцепленных друг с другом железнодорожных вагонов, ощетинившихся разнокалиберными дулами и жерлами.
«Гагарин» увеличивался в размерах, и я с трепетом осознал, какой же он на самом деле огромный — стальной исполин нависал над нами, как небольшая планета, усеянная кратерами ракетных шахт и стартовых катапульт. Топливо в ускорителях закончилось, включились маневровые двигатели — маленькие и жужжащие, как электробритва. Поскольку часть тепла от них выводилась в салон, тут же стало жарко. По бокам от нас я рассмотрел несколько быстро движущихся синих огоньков — другие «автобусы».
Странно, но полёт воспринимался, как часть какого-то фантастического фильма. Я многое повидал на экране и настоящий космос оказался не так удивителен, как ожидалось, но когда мы пролетали прямо под крейсером и нас накрыла его чёрная мрачная тень, меня всего затрясло от озарения: чёрт побери, товарищ майор, вы же в космосе. В жалкой тонкостенной скорлупе, сконструированной на основе древнего автобуса, летите выполнять задание, от успеха которого зависит исход вооружённого переворота и судьба целой страны. А если учесть, что страна теперь занимает не одну шестую, а две третьих суши… От подобной ответственности кому хочешь станет не по себе.
Я посмотрел на немигающие звёзды и, отругав себя как следует, скомандовал успокоиться.
Только концентрация, только логика, только холодная голова и чистые руки. Документы должны быть в порядке — по крайней мере, для образа шпиона, отправленного подпольем Конторы. В голову лезла целая куча всяческих «если», например: что если у маршала будет надёжный канал связи с мозговым центром восстания или с самим Разумом? Что если у него есть стопроцентная уверенность в том, что после восстания он точно получит своё и не пополнит ряды «обманутых вкладчиков»? Что если Разум — и есть Гречко?
Я перебирал в голове все возможные «если», старался пропустить через себя каждую из этих ситуаций, продумать хотя бы примерный план действий, просчитать реакцию оппонентов. Пораскинув мозгами, я пришёл к выводу, что в одиночку не справлюсь, раздвоил сознание и в несколько операций создал собеседника, на котором начал тестировать заготовленные заранее фразы и сценарии развития событий.
Чрезвычайно занятый этим, я не заметил, как мы вплотную приблизились к конечной точке путешествия.
Закрылись гермоворота, автобус жёстко приземлился на стальную платформу. Зашипел впускаемый воздух, и офицеры, услышав это, принялись отстёгивать ремни, громко переговариваясь друг с другом и собираясь у выхода.
— Молодой человек, вы на следующей выходите? — спросил один из них, похлопав стоявшего впереди товарища по плечу с капитанскими погонами. Не знаю, в чём было дело, возможно, в освещении, но я только сейчас рассмотрел, что эти «космонавты» практически дети: никому из них явно не было больше двадцати двух.
Шлюз был очень похож на пенал — такой же длинный, тёмный и тесный. Первые шаги по стальному полу крейсера дались непросто из-за гравитации: приходилось двигаться очень осторожно, чтобы не стукнуться головой о потолок. В воздухе пахло бензином и хлоркой, двигатели «автобуса» тихонько потрескивали, остывая. На выходе нас ждал молодой парень в белом халате, сидевший в «аквариуме» из толстого стекла.
— О, Славка! — радостно сказал один из флотских. — Здоров!
— И тебе не хворать! — ухмыльнулся медик. — Давайте к стене!
Мои попутчики выстроились, я последовал их примеру, правда, не особенно понимая, что вообще происходит.
— Рота, огонь, — пробурчал лейтенант рядом со мной, и его товарищи пару раз тихонько гыгыкнули.
Я испуганно дёрнулся — неожиданно с потолка на нас с шипением устремился белый холодный пар со специфическим запахом. Рефлекторно задержал дыхание и едва дотерпел до конца процедуры: очень не хотелось вдыхать дрянь, после которой на языке оставался отвратительный привкус.
— Скажите, доктор, мой триппер вылечен? — обратился к аквариумному Славке тот самый офицер, который не так давно спрашивал про выход на остановке.
— Не-а, — осклабился тот. — Мужайтесь, скоро ваша пипирка отсохнет и отвалится.
— Ой! — притворно испугался юнец. — И что же, шансов нет?
— Никаких, — медик Слава обрубил надежду на корню. — Понос, судороги и смерть. Идите, не задерживайтесь.
В коридорах и отсеках я чувствовал себя лишним. Корабль и экипаж работали чётко и слаженно, как хорошо отрегулированный механизм, а я был в этом механизме песчинкой, попавшей меж шестерней. Офицеры и матросы тащили службу как могли, а я только путался под ногами.
Внутри Гагарин оказался очень похож на подводную лодку. В отсеках, отделённых друг от друга переборками и овальными люками с красными ручками-колёсами, с трудом могли разойтись два человека. Тесноту порождало рационализированное донельзя использование пространства: повсюду какие-то терминалы, экраны, трубы, лестницы, кабели, углы и ромбы. За первые полминуты путешествия я с десяток раз ударился о выступающие углы корабельного оборудования, неизменно улавливая презрительные взгляды космонавтов. Глупо, но они меня злили.
К моменту, когда я добрался до места назначения, меня несколько раз успели сбить с ног и открыто обматерить сновавшие по коридорам космонавты, которые постоянно куда-то торопились.
— Прокопенко! — заорал в рацию усатый полный черноволосый мичман, когда я проходил мимо. — Где баллоны? Мусор ты космический, я твою маму хорошо знал! В машинном сгною, сволочь! Меня Нестеров на портупею скоро пустит! Баллоны тащи, давление падает!
Чем ближе к маршалу, тем сильнее становилось волнение, хоть я старался этого и не выдавать. Но, несмотря на это, когда, наконец, показался заветный указатель, ноги предательски ослабли, а в глазах потемнело — и прямо перед лицом замельтешили чёрные точки. Мне в спину что-то ткнулось и тут же раздалось виноватое: «Ой!»
— Что с вами, товарищ младший лейтенант? — передо мной вырос старшина — но не пехотный громила, а флотский, низкорослый и щуплый, специально выращенный для того, чтобы без проблем пролазить в люки и не ударяться головой о всякие железки.
— Всё в порядке, — сказал я, вставая едва ли не по стойке смирно. Однако это не помогло: в глазах всё ещё было темно, словно сознание вот-вот меня покинет. Только этого не хватало.
— Сейчас-сейчас, — сержант придержал меня и рявкнул куда-то в сторону: — Дежурный! Дежурный, собака злая! Почему кислорода так мало! Я как зашёл, так сразу почуял, что у вас дышать нечем!
— Так установка накрылась, тащсержант! — пронудел кто-то, пытаясь оправдаться.
— А мне это знаешь по какому месту? Хоть иллюминатор открывай и проветривай! Видишь, человеку плохо? Пойдёмте, тащлейтенант, главное из этого отсека выбраться.
И действительно: стоило очутиться снаружи, в коридоре, что вёл в «номера», как дышать стало куда легче. Сержант откозырял и убежал обратно, а я даже не успел его поблагодарить. Хотя… Стоп! Всё получилось слишком просто и быстро.
Меня раскрыли.
Я шагал по пустому коридору, заложив руки за спину, и обдумывал случившееся. Всё шло слишком гладко с самого начала, и это уже был признак того, что я под колпаком. Во-первых, Палыч специально выдал хреновенькие документы, которые не выдержали бы тщательной проверки. Проверяли их более, чем тщательно, я уверен — флотский снобизмчастенько становился непреодолимой преградой на пути представителей других родов войск, решивших попасть на боевой корабль. А «Гагарин» не просто корабль — целый флагман. Во-вторых, все встречные меня материли, а именно этот сержант оказался вежлив и тактичен, даже бросил свои важные космические дела для того, чтобы помочь какому-то недоофицеру. Руки чесались от желания проверить карманы, но тут везде, скорее всего, были понатыканы камеры. И ловушка-то простенькая. Проследить путь, выкрутить воздух на минимум, дождаться, пока непривычный к этому человек начнёт терять сознание, и… И что? Жучок?
Думаю, да.
Поручение у меня для Гречко, и из этого можно сделать вывод, что контрразведка флота желает узнать, какие шашни маршал водит с пехотой.
Или они уже знают это и собираются получить доказательства? Каждый шаг приближал меня к маршалу и оставлял всё меньше времени для размышлений.
Поскольку «Гагарин» изначально проектировался, как флагман, то здесь предусматривалось несколько дополнительных жилых помещений — отдельные каюты-кабинеты на случай, если большие шишки захотят поработать или поговорить в одиночестве. Дежурные с нескрываемым презрением направили меня к одному из них — туда, где по коридорам не тянулись кабели и трубы, а матросы и старшины были не худые, дёрганые и постоянно бегающие между терминалами и манометрами, а откормленные, розовощёкие и держащие осанку. Они охраняли покой своих покровителей с усердием сторожевых собак, и когда я шёл по короткому коридору, провожали меня голодными взглядами. Того и гляди,зарычат и вцепятся в ляжку. У дверей маршальского кабинета стоял целый капитан третьего ранга.
— Здравия желаю! Вы к товарищу маршалу советского союза? — он смерил меня таким взглядом, будто только что в меня вляпался.
— Так точно, — я послушно выпучил глаза и встал по стойке смирно, хотя очень хотелось двинуть в морду этому холёному флотоводцу, присосавшемуся к начальственной заднице.
— Ждите! — приказал капитан тоном, не терпящим возражений.
— Как долго? — время было дорого, да и подчиняться этому космонавту, распухшему на штабных харчах, откровенно не было никакого желания. Тоже мне, космический волк. Выглядит, между прочим, как типичный враг народа. Напомаженный, лощёный, хлыщеватый, самоуверенный. Белоснежная парадка, хрустящие манжеты, узкое лицо, длинные мягкие пальцы, отвыкшие от работы, на груди — какие-то юбилейные железки «за длинный язык» и «за взятие тёплого места». — У меня срочное поручение!
Лицо капитана вытянулось и начало потихоньку багроветь. Ещё бы — небожителю перечит какая-то пехотная пыль.
— Не могу сказать. Как только, так сразу. Можете передать мне, я доведу до товарища маршала.
— Никак нет. Поручение секретное. Я сам ему всё доведу. Прошу доложить товарищу маршалу как можно скорее.
— Товарищ. Маршал. Занят, — отчеканил капитан третьего ранга. — Я доложу, как только представится возможность.
— Разумеется. Но от промедления зависит, — я перешёл на заговорщицкий шёпот, покосившись на остальных сторожей, которые упорно делали вид, что ничего не подслушивают, — провал или успех одной важной операции. И если не довести мою информацию сейчас же, момент может быть упущен.
Я сделал неопределённый жест головой, указав глазами куда-то наверх.
— Сейчас, — выдавил капитан. «Хорошая собачка», — похвалил я его мысленно. Он немного закатил глаза: похоже, связывался с Гречко.
— Проходите! — кап-три уже вернул себе прежний напыщенный вид. Я кивнул, сказал «Спасибо» и поборол яростное желание дать ему рубль чаевых.
— Здравия желаю, товарищ маршал советского союза! — на пороге я лихо откозырял, прищёлкнув каблуками от усердия. В тесной каюте с низким потолком, за маленьким столом, больше похожим на школьную парту, сидел квадратный человек с будённовскими усами и самыми большими звёздами, которые я когда-либо видел.
Он поднял на меня маленькие глаза, прятавшиеся глубоко-глубоко в черепе и обрамлённые коричневой кожей, на которой раскинулась выдающаяся сеть морщин.
Они выглядели так, словно были вырезаны в старом дереве, окаменевшем за столетия. На столе маршала стоял терминал, рядом — гранёный стакан с карандашами, ручками, циркулем. На краю — логарифмическая линейка, вытертая от постоянного использования. Возле стены — простая койка, которую можно было поднять и закрепить у стены, как у матросов. И всё. Голый металл. Не знаю, чего я ждал. Наверное, роскоши. Шкафа из красного дерева. Бара с богатейшей коллекцией дорогущих бутылок. Персидского ковра на полу. Коллекции Айвазовского на стенах.
Но только не голого металла, солдатской кровати с солдатским же бельём (я узнал то самое одеяло с тремя полосами), терминала и пластмассового стула.
— В чём дело? — спросил меня Гречко поразительно тихим и мягким голосом. Тут маршал снова меня удивил — я готов был услышать командный рёв.
— Товарищ маршал советского союза! — лучшим решением в данной ситуации будет просто сыграть роль посыльного от начала и до конца. — Вам пакет! Лично в руки! — я достал из-за пазухи опечатанный бумажный конверт. — Дело исключительной важности!
Положив конверт на стол, я посмотрел Гречко в глаза — долго и пристально, куда дольше, чем требовалось.
— Хорошо. Можете идти!
— Товарищ маршал советского союза, разрешите обратиться!
— Не орите, лейтенант, — устало сказал Гречко. — Вы не на плацу. Что у вас?
— Когда можно будет узнать ваш вердикт по этому письму? — спросил я.
— А как срочно надо? — вопросительно взглянул на меня главный космонавт советского союза.
— Хотелось бы как можно скорее, товарищ маршал, — я искренне старался не перегибать палку с наглостью, но, похоже, получалось не особенно хорошо.
— Займусь… — Гречко посмотрел на часы. — Буквально через два часа. Раньше никак. Вас это устраивает?
— Так точно, товарищ маршал! — я вытянулся во фрунт, но горланить не стал.
— Посидите пока в кают-компании. Капитан на входе проводит.
— Благодарю, товарищ маршал!
Я выходил из начальственного кабинета с виду совершенно спокойный, но, несмотря на это, в голове у меня шумело. Что-то тут явно не так: интуиция об этом просто кричала. Пока недовольный капитан вёл меня в кают-компанию, я успел как следует оценить предчувствие со всех сторон и понять, что именно мне не понравилось. А ведь стоило подумать об этом раньше, анализируя информацию о личности главного космонавта Советского Союза! Ведь что было известно о Гречко? Да почти ничего — и то, в основном, пропаганда.
Больше всего смущал аскетизм маршальской каюты. Человек, который практически жил на корабле и лично командовал флагманом во время боёв, жил в сраной стальной коробке с голыми стенами и матросской койкой, застеленной колючим одеялом. Я не видел мотива и подозревал самое плохое.
Ведь у тех, кто оказался замешан в заговоре, цели были самые, что ни есть ясные и низменные. У «Лебедей» — государственные контракты и сопутствующие этому деньги и влияние. У депутатов — они же, плюс кое-какие дефицитные блага. У Захарова — сын и место в генштабе, подальше от боёв. А у Гречко таких шкурных интересов не прослеживалось, следовательно, либо генерал мне наглейшим образом соврал, либо всё было очень плохо — и маршал присоединился к заговору по каким-то идейным соображениям. Иливообще его возглавлял.
Что мне предстояло с этим делать, ещё нужно было решить.
В кают-компании я нашёл удивительный островок уюта посреди серой стали и острых углов. Столики под белыми скатертями, на стенах — настоящие обои и репродукции картин: в основном, сельские пейзажи, изображавшие колхозников за работой, в вазах — искусственные цветы. Впечатление портили только два транспаранта — огромные полотнища, на которых было написано: «Наше дело правое! Враг будет разбит!» и «Развивайте свиноводство!». Последнему лозунгу я улыбнулся, как старому знакомому. Тут можно было поесть, и я хотел этим воспользоваться, но стеклянные витрины пустовали, а лопоухий матрос, стоявший на раздаче, сказал, что пока не время: офицеры уже позавтракали, а обед пока не готов.
Стоило мне разместиться за одним из столиков с отвоёванным у матроса гранёным стаканом безбожно разведённого чая, как в кают-компанию вошли два мичмана — полный низкий и высокий тощий. Вдвоём они напоминали ставшую легендарной Булычёвскую парочку — Крыса и Весельчака У. Они о чём-то тихо говорили, скользнули по мне взглядом и направились к матросу за стойкой, вернувшись со стаканами чая и блюдцами, на которых лежали сосиски в тесте: у худого — две, а у толстого — одна. Подобное распределение показалось мне забавным.
Они сели за соседний столик, я сделал вид, что их не замечаю.
— Простите, товарищ младший лейтенант!
Я поднял глаза. Ко мне с добродушной улыбкой повернулся толстяк.
— Что ж вы пустой чай пьёте? Вас давно кормили?
— Ещё вечером, — я вспомнил отвратительную гороховую кашу из космодромной столовой, отчего проснулась изжога.
Мичманы переглянулись.
— Непорядок, — сказал тощий и, сходив к матросу, вернулся с ещё одним блюдцем. Там лежало три сосиски. Свежие, румяные, вкусно пахнущие. При виде них слюна начинала выделяться сама собой.
— Угощайтесь! — на стол передо мной опустилось блюдце. — И простите за отсутствие гостеприимства! — мичман растянул бледные рыбьи губы, а я смотрел на бородавку у него под носом, не в силах отвести взгляд.
— Ой! — я изобразил смущение. На самом деле мне уже давно стало понятно, к чему всё идёт. — Спасибо огромное, товарищи!
— Да не за что! — тощий подмигнул. — Если что, мы с Владиславом Сергеевичем работаем с механизмами, подлежащими протирке спиртом…
— Во внеслужебное с удовольствием бы, но пока не могу, — вежливо отказал я. — Простите, я бы и вас угостил, да нечем.
— Да что за разговор? — расплылся в улыбке толстый. Он был чем-то похож на Палыча: такой же добродушный вид и такой же цепкий холодный взгляд. — Присаживайтесь к нам. Может быть, мы того лоботряса ещё на что-нибудь раскрутим!
Сначала я хотел сыграть болвана и отказать по какой-нибудь болванской причине, но затем мне в голову пришла интересная идея. Если учесть, что флотская контрразведка копала под маршала, а маршала мне предстояло если не завербовать, то как минимум устранить, новые знакомства мне точно не помешали бы. Можно было бы слить им какую-нибудь информацию, например. Или наоборот вызнать что-нибудь.
Так или иначе — игра началась.
Поначалу разговор не клеился. Новые знакомые пытались меня прощупывать, создавали много шума, громко и не по делу говорили, перескакивали с темы на тему так, чтобы я полностью потерял связь, смеялись, стучали по столу, хлопали меня по плечу и вообще всячески старались перегрузить моё сознание. Время от времени они вставляли в разговор по-настоящему важные вопросы: «От кого ты? Зачем тебя прислали? Что за задание-то у тебя?». Однако этот метод контрразведчикам не помог: я предусмотрительно оставил в фоновом режиме своего искусственного собеседника, поэтому основное сознание, уведённое вглубь, ни капельки не пострадало.
Было даже в чём-то забавно наблюдать за этими потугами. Непросто раскрутить откровенного идиота, который сейчас был снаружи и отвечал на вопросы либо односложно, либо просто мычал, разве что слюнку из уголка рта не пускал.
— Так что? — спросил толстый, уже успевший покрыться испариной. — Может, всё-таки по спиртику?
Я чуть не засмеялся.
— Простите, товарищи, — я пожал плечами. — Но мне ничего неизвестно. Я же как обычный курьер.
— Какобычный курьер! — неестественно хохотнул толстый.
— Ну ладно, обычный так обычный, — махнул рукой тощий. — Как вам на «Гагарине», а? Нравится?
— Хорошо, — ответил я. — Только воздуха не везде хватает, я чуть сознание не потерял. Хорошо хоть какой-то старшина вытащил, а я, дурак, даже фамилию его не спросил. Теперь даже отблагодарить не смогу.
— А в каком отсеке это было? — поинтересовался тощий.
— Да чёрт его знает. У меня в глазах потемнело, пока в себя пришёл, автоматически почти до каюты маршала дошёл.
— А-а, понятно, — неопределённо пробубнил мичман и едва заметно толкнул под столом напарника.
— А маршал как? — оживился толстяк. — Мужик он у нас — во!
— Да, он мужик отличный! — я улыбнулся и показал большой палец. — И главное простой такой. Тихий. Не орёт…
— Простой — это да. Он у нас такой. Замечательный командир.
— Ага, — согласился я. — Я как-то был у одного генерала в блиндаже. А там — картины французские, шкаф времён какого-то из Людовиков, бутылки вина все плесенью покрытые, картины из Версаля. А у него всё просто так… Он, что же, так и живёт?
— Да! — гордо кивнул головой толстяк. — Он у нас настоящий спартанец.
Обычный разговор, казалось бы, ничем не примечательный. Но мой мозг работал на полную мощность. Скорее всего, тот матрос подсунул мне жучок, и теперь контрразведка, не получив необходимой информации, намеревается меня расколоть. А если это проверка, инициированная Гречко? Вопросы, которые мне задавали, вполне подходили под эту версию: маршал хотел обезопасить себя и понять, кто к нему попал, от кого и с какой целью. Но зачем жучок? А просто пригодится. «Думайте, товарищ майор, думайте».
Фальшивые мичманы не отставали.
— Как вообще дела на фронте-то?
— Ну това-арищи… — протянул я. — Это же секретная информация. У меня же голову за это снимут.
— Да мы без конкретики, — примирительно поднял ладони тонкий. — Просто в общем. Это типа вопроса: «Как дела?»
— Да вообще неплохо. Но не так давно тяжко было, — рассказал я. — Прислали каких-то новых солдат, а они провалили всё, и англичане прорвались. Пришлось в бой резервы вводить.
— Ого, — притворно удивился толстяк. — А Париж как? Ты ж, наверное, и Эйфелеву башню видел!
— Да там той Эйфелевой башни осталось… — отмахнулся я. — Стоит какая-то хрень радиоактивная посреди города. Разобрали б уже, а то только вид портит.
— А француженки-то? Француженки как, нормально? — сально подмигнул полный контрразведчик.
— Не знаю, не пробовал, — я помотал головой, брезгливо сморщившись. — Да и страшные они как смертный грех. А как дела флотские? — решился я тоже выведать хоть что-нибудь.
— Да неплохо, — ответил худой. Я всё ещё пялился на бородавку, чем его ужасно раздражал. — Чинимся.
— Ой! — тощий посмотрел на запястье, где красовались хорошие часики «полёт». — Простите, товарищ лейтенант, что-то мы заболтались и вас заболтали!
Толстый также взглянул на часы:
— Ого! Да, что-то мы… Простите, надо бежать, скоро наша вахта.
— Удачи, товарищи! — я пожал им руки, а толстяк погрозил мне пальцем:
— Никогда не желайте на флоте удачи, товарищ лейтенант, примета плохая.
— Спасибо, — улыбнулся я. — Запомню.
Контрразведчики ушли, оставив меня за недопитым чаем, надкушенной сосиской в тесте и размышлениями: трудными и тяжёлыми. Нужно было выстроить все известные мне факты в стройную систему.
Итак, маршал. Примем за аксиому, что он — участник восстания, и поставим себя на его место. Мне докладывают, что в преддверии Большого Концерта ко мне на корабль с поручением летит некий младший лейтенант, который разве что в темноте не светится, настолько заметен. Первая мысль — провокация. Вторая — случилось что-то действительно страшное, раз Захаров пошёл на прямое взаимодействие, причём настолько срочное и глупо реализованное. Разумеется, связываться с кем попало не стоит, поэтому человека надо проверить при помощи лояльных мне контрразведчиков.
Логично? Вроде бы да.
А если попробовать обратное? Я, маршал космического флота, участвую в заговоре с целью свержения советского строя. Ко мне летит лейтенант от товарища по тайному революционному кружку — мера явно вынужденная. Но разведка не лояльна, и поэтому можно положиться лишь на себя плюс на некоторых знакомых людей. Контрразведка, разумеется, попытается прощупать этого человека, но можно понадеяться, что Захаров не полный идиот и пошлёт кого-нибудь надёжного. А значит, надо выйти с ним на связь с целью прощупать и понять, что этот лейтенант действительно посланник Захарова, а не подставное лицо. Логично? Тоже логично, причём, логичнее первого варианта, учитывая, что контрразведка везде и всюду находится в оппозиции ко всем остальным службам и спеться одним с другими практически нереально.
Ещё варианты?
Из интересных: центр неведомой организации находится тут, на борту Гагарина, а маршал — его мозг. Это могло бы объяснить, зачем такой человек, как Гречко, вообще ввязался в эту авантюру. Я мог бы предположить, что он захотел переступить последнюю ступеньку, отделявшую его от полной власти над Союзом, но диктатор-нестяжатель — это что-то явно для меня новое. Но если не власть и не деньги, то что? Шантаж? Но чем шантажировать целого маршала космического флота, в чьём распоряжении силища, которая может превратить Луну в кольцо пыли, вроде того, что на Сатурне.
Жизнь родных и близких? Компромат?
Я лихорадочно размышлял и прервался только, когда обнаружил свои ладони шарящими по столешнице в поисках чего-нибудь съедобного. Сосиска была съедена, чай допит, амне всё ещё ужасно хотелось есть. Подготовиться к грядущему всё равно было невозможно, поэтому я пока решил продолжать играть клона-дурака, но повнимательней смотреть по сторонам и держать уши нараспашку. Мало ли что удастся уловить, тут любая мелочь может о многом рассказать.
Перед глазами повисло уведомление о новом письме: мне выделили спальное место, да не где-нибудь, а в том самом кабинетном «аппендиксе», где сидел Гречко. Под уведомлением стояла подпись помощника командира корабля. Вывод? Да по сути, никакого. Либо маршал меня захотел запихнуть в эту золотую клетку, либо контрразведка. Подобная неопределённость начинала очень сильно раздражать. Палыч, конечно, молодец — отправил в самое пекло, не выдав никакой информации, кроме той, которая была мне известна и которую, в общем-то, я и добыл безо всякой помощи со стороны конторы. Находиться на острие карающего гэбэшного меча было, безусловно, очень почётно, но чертовски неудобно и небезопасно.
Поднявшись, я обнаружил, что немного дёргаюсь от волнения: вызов, с чьей бы стороны он ни поступил, был знаком того, что я на верном пути. Либо на пути в капкан, но об этом лучше не думать.
Маршальский холуй, увидевший, как я вхожу в «номер» по соседству с начальским, выпучил глаза, но быстро вернул контроль над собой.
Гостевое помещение выглядело точь-в-точь, как келья Гречко. Не придумав ничего лучше, я уселся на стул за терминалом и принялся ждать, просматривая корабельную Сеть — стенгазеты, информационные листки и прочую пропаганду, свёрстанную в лучших традициях советского дизайна: много красного цвета, гербов, лозунгов и производных от слова «трудящиеся». Интересно, а как выглядит Сеть в странах, ещё не захваченных Союзом? Интернет-то сам по себе должен был уцелеть, хотя бы для нужд связи.
Не прошло и получаса, как дверь без стука открылась. Я замер, внутренне собравшись, как взведённая пружина, казалось, даже сердце перестало биться.
В мою комнату вошли два уже знакомых мне «мичмана», только в этот раз при погонах капитанов второго ранга. Я поднялся и откозырял.
— Вольно, — сказал тощий. — Товарищ младший лейтенант! Или кто вы там по званию? На вас прослушка, но пока вы в этом кабинете, нас никто не услышит — всё заизолировано. Сейчас пройдём к товарищу Гречко, и там нужно будет разыграть сцену для тех, кто следит за нами. Маршал сообщит вам кое-какую информацию… Вернее, дезинформацию. Её цель — раскрыть «крота» на корабле. С вами поговорят позднее, когда прослушка будет обезврежена. Всё ясно?
Вопросов не было, поэтому я кивнул.
— Тогда пойдёмте.
Мы вышли в коридор, из которого куда-то пропали холуи, и свернули в кабинет маршала.
— Товарищ лейтенант! — сказал мне Гречко и следом начал нести какую-то совершенную на первый взгляд околесицу. — Протон в стрельце. Также можете передать, что очень скоро протон будет переведён в иное положение, поэтому на бете будет небезопасно. Сейчас же вылетайте обратно, время чрезвычайно дорого. Можете быть свободны.
Я лихо взял под козырёк.
— Есть! — и, развернувшись, вышел из кабинета. Контрразведчики снова проводили меня до номера и оставили в одиночестве, так и не сказав ни слова. Что это вообще было, я решительно не понимал. Может, это не была дезинформация? Может, всё-таки те два «мичмана» не были заодно с Гречко? Очень хотелось стукнуть по столу от ощущения собственной беспомощности. Через пятнадцать минут бесцельного сидения на месте мне пришло уведомление о выписке на моё имя билетов до Варшавского космодрома. Отправление — через час. «Идти или нет? Идти или нет?»
Дверь во второй раз открылась, на пороге снова стояли «мичманы». Толстый держал в руках свёрнутую флотскую форму, которую положил на кровать, и, прислонив указательный палец к губам, жестом приказал мне переодеться.
Когда я закончил, в каюту просочился щуплый лопоухий матрос, схватил в охапку мою одежду, выскочил наружу и скрылся.
— А вот теперь — пойдёмте с нами, — сказал тонкий и улыбнулся так гнусно, что я понял: всё потеряно. Даже без учёта того, что он держал направленный на меня пистолет. — Вы арестованы.
В этот момент мне очень захотелось просипеть: «Шо, опять?», — как волку из мультика, но время для шуток было явно неподходящее.
— Присаживайтесь, — тонкий указал стволом на койку, а сам занял место за терминалом, оставив своего коллегу стоять. Удивительно, как меняется лицо человека, когда ему не надо притворяться: пухлая краснощёкая физиономия словно окаменела, казалось, если бы я сейчас дал ему в нос, то скорей сломал бы пальцы. Я повиновался, и буквально через пару минут к нам присоединился Гречко. Тощий встал, уступая место маршалу.
— Кто вы такой? — спросил флотоводец, усаживаясь.
— Майор КГБ, — спокойно ответил я, пожав плечами. Контрразведчики переглянулись с таким видом, будто один проиграл другому три рубля.
— Отличный ответ, — усмехнулся маршал. — Вроде как ответили, но и не сказали толком ничего. Кто вас отправил?
Я выразительно посмотрел на двух контрразведчиков. Маршал истолковал этот взгляд правильно:
— Можете говорить открыто.
— Генерал Захаров.
— Как удобно, — Гречко встал и прошёлся по кабинету. Я провожал его взглядом: немного сутулая фигура, руки, заложенные за спину, внешняя расслабленность, направленная на то, чтобы нагнетать напряжение. Для сходства с одним очень известным государственным деятелем ему не хватало лишь трубки. — Да, очень удобно.
— Что именно, товарищ маршал?
— А вы не понимаете?
«Очень старая фишка, товарищ Гречко. Очень и очень старая. Даже в моё время она не работала».
— Похоже, что нет.
Контрразведчики заулыбались.
— Генерал Захаров сегодня погиб.
К собственному стыду я не смог сдержать вскрик:
— Что?!
Улыбка «мичманов» стала шире.
— Очень натурально, товарищ майор, — кивнул Гречко. — Даже слишком натурально. Я жду доказательств того, что вы — именно тот, за кого себя выдаёте. В противном случае… — он указал на контрразведчиков.
— И как же мне доказать вам, что я — это я? Удостоверение показать? — саркастически осведомился я.
— Нет, удостоверения не надо. Кто мог бы за вас поручиться, кроме генерала Захарова?
С виду я был полностью расслаблен, но, мозг мой работал с бешеной скоростью и продолжал разгоняться. Это было потрясающее ощущение на грани эйфории.
— Вы серьёзно? — я приподнял брови. — Серьёзно думаете, что мне известны люди, чьё поручительство вас устроит?
— А кто известен, в таком случае?
— Никто, товарищ маршал, — быстро и уверенно ответил я.
— От кого же вы получали указания? И, кстати, как-то очень странно, что сотрудник КГБ прилетел к маршалу космического флота с поручением от генерала Захарова.
— Я не могу вам этого сказать.
— Вы понимаете, что сейчас вы будете убиты? Шаттл, на котором вы должны будете улететь, взорвётся в плотных слоях атмосферы, даже останки никто не станет искать.
Я понимал. Прекрасно понимал. Но точно так же я понимал, что, если дать слабину и отступить от выбранной роли, то мне совершенно точно конец. Если со мной разговаривают — значит, ещё не всё потеряно.
— Да, товарищ маршал, — кивнул я.
— Хорошо, что понимаете, — усмехнулся в усы Гречко. — А ещё, надеюсь, вы осознаёте, что эти два товарища вместо того, чтобы гробить ценный приз в виде агента КГБ, предпочтут вытрясти из вас всё, что известно, не гнушаясь никакими методами.
— Тут не могу согласиться, товарищ маршал, — я подался немного вперёд, заставив напрячься контрразведчиков. — Протокол «плен» сожжёт мои мозги раньше, чем вы успеете применить ко мне хоть какой-нибудь допрос.
Гречко засмеялся:
— А он хорош! — обратился маршал к «мичманам». — Очень хорош, даже жаль, что не на нашей стороне. — Простите, товарищ майор, — он повернулся ко мне и развёл руками. — Мы не имеем права рисковать.
Контрразведчики сделали шаг вперёд.
— То, что вы не хотите говорить, решение, безусловно, достойное. Но глупое.
Контрразведчики направили на меня пистолеты.
Внутри у меня всё сжалось. Я быстро осмотрел комнату в поисках предметов, которые можно было бы использовать, но не нашёл ни черта. Отчаянная атака тоже не принесла бы результатов: возможно, я и смог бы вывести из строя одного контрразведчика, но второй определённо бы меня изрешетил. Взять маршала в заложники я бы не успел. Убитьего? А вот это хорошая идея. Пусть заговорщики помучаются — без такой, во всех смыслах высочайшей поддержки, им будет очень и очень туго.
— Ну и стреляйте, болваны, — процедил я сквозь зубы, подбираясь на койке для финального рывка и уже почти ощущая пули, рвущие моё тело на куски. — Обидно, мать вашу.Не от чужих подохну, а от своих не за руб двадцать. А вас потом самих сольют, как дурачков.
— Сольют… — усмехнулся Гречко. — Не городите ерунды, майор.
Маршал стоял чуть ближе, чем контрразведчики. В долю секунды я просчитал движения для того, чтобы они получились математически точными. Да, мне удалось бы нанести Гречко повреждения, несовместимые с жизнью, но нужно было прыгать, не теряя ни мгновения, а я словно застыл в глыбе льда. Сидел, как дурак, загипнотизированный чёрнымиточками пистолетных стволов. Поэтому неудивительно, что контрразведчики меня опередили: словно в замедленной съёмке я увидел, как сокращались мускулы на фалангахуказательных пальцев, нажимавших на спусковой крючок.
Щёлк.
Щёлк.
Затворные рамы пистолетов отъехали назад, давая понять, что те изначально не были заряжены.
Я шумно выдохнул — и выдох этот был длинным, практически бесконечным. Гречко хохотнул, контрразведчики тоже.
— Можете теперь рассказывать своим внукам тот самый анекдот, как реальную историю, — сказал маршал.
— Какой анекдот?
— Который: «Расстреляли меня, внучек».
Толстый контрразведчик громко неуместно хохотнул и, поняв оплошность, замолк.
— Что случилось с Захаровым? — серьёзно спросил Гречко.
Я покачал головой. Сердце бешено колотилось, голова кружилась от плохого адреналина: не того, который добавляет ярости в бою, а дурного, трусливого, заставлявшего колени подгибаться, а разум — мутиться.
— Не знаю. Правда не знаю. Для меня самого это стало неожиданностью, — это была первая фраза на борту Гагарина, произнесённая совершенно искренне. — Но у меня естьтеория на этот счёт.
— У меня тоже. Ах, сукин сын! — выругался Гречко. — Ни слова больше! Вы думаете, что он обрубает хвосты?
— Да, боюсь, что так. Меня отправили именно для того, чтобы предупредить вас об этом. Возможна…
Вспышка и звон в ушах. Дверь каюты влетела внутрь, смяв стол с терминалом и похоронив под собой маршала. Волна раскалённого воздуха опрокинула меня на пол, а десятки металлических осколков впились в тело. Я видел, как скрытый в чёрном дыму и ярко-рыжем пламени пожара в развороченную дверь каюты входил давешний старшина, поставивший на меня прослушку. В руках он держал короткое и массивное абордажное ружьё, больше похожее на хромированную древнюю пушку с пластиковым прикладом. Старшина занёс своё чудовищное орудие и выстрелил в тощего контрразведчика, лежавшего в дальнем углу комнаты голышом: всю одежду с него сорвало первым взрывом. Контуженый и осоловевший, я валялся без движения и смотрел, не мигая, на то, как по тесной каюте шагает сама Смерть — и решительно ничего не слышал, как будто смотрел фильм, где вместо звука кто-то решил дать возможность чувствовать запахи — крови и дыма.
Старшина заметил меня. Я увидел, как он повернулся, посмотрел мне прямо в глаза и нацелил оружие, призванное дырявить переборки и сметать укрепления в отсеках. Нужно было что-то делать, хотя бы выкрикнуть матерное слово в лицо неожиданной и глупой смерти, но я снова, во второй раз за сегодня, смотрел в ствол оружия, которое должно меня убить, и ничего не мог поделать. Поэтому я просто закрыл глаза, ожидая своей участи и благодаря кого-то, держащего в своих руках человеческие судьбы, за то, что смерть будет мгновенной и безболезненной.
Потихоньку угасать на больничной койке или страдать — было бы куда хуже.
Интересно, как скоро мне слепят замену? Будет ли он знать, как закончил свою жизнь я? Нет, вряд ли. Я-то не знал, сколько таких Ивановых было до меня и как они погибли. Надеюсь, Палыч позаботится о Маньке.
Мне в лицо плеснуло чем-то влажным и вонючим — запах железа усилился, а по лицу потекли и поползли какие-то осклизлые комья, напоминающие куски тёплого холодца. Меня словно ошпарило в первое мгновение, но потом, спустя вечную секунду, я с удивлением осознал, что всё ещё жив и открыл глаза.
Матрос лежал на полу без половины головы, а в углу, держась за стену, стоял окровавленный толстый контрразведчик, который беззвучно раскрывал рот. Его правая рука безжизненно свисала вдоль туловища, а в ладони левой я рассмотрел пистолет.
Капитан орал, жестикулировал и пытался от меня чего-то добиться, но я так и не понял; ровно через десять секунд в каюту, мешая друг другу, ворвались тощие матросы с огромными красными огнетушителями. И перед тем, как всё исчезло в белом порошковом дыму, я заметил израненного Гречко с обгоревшими усами, выбиравшегося из-под опрокинутого стола.
Минутой позже мы с маршалом сидели в коридоре. Он говорил мне что-то, но в ушах звенело — и я постоянно переспрашивал. Перед глазами всё плыло и, думается, в этот раз меня всё-таки контузило.
— Что?! — вскрикнул я, в очередной раз не разобрав слов Гречко.
Маршал взял меня за грудки, притянул к себе. Из уха у него стекала тонкая струйка чёрной крови:
— Я верил ему! Верил! Он мог всё изменить, а он оказался таким же, как все остальные!