24.
Камера оказалась недалеко от платформы — всего пара сотен метров по бетонным пещерам, где по стенам змеились километры проводов, а штукатурку покрывали ржавые разводы.
Небольшой кубический карцер два на два, узкая дверь, узкая койка, дырка в полу, над которой кто-то ужасающе рациональный повесил позеленевший от времени кран. С перерывом в три секунды из него капала вода, что со временем должно было свести меня с ума.
Не гостиница, конечно, но и не радиоактивная яма. Хотя бы есть, на что лечь вытянуться.
Имплантаты мне не отключали, так что можно было попробовать выбить дверь и сбежать, но, судя по несмолкающему топоту, с которым солдаты носились мимо моей двери туда-сюда, даже пытаться было бессмысленно. К тому же, офицер комендатуры сорвал с меня погоны и отобрал фуражку, поэтому среди единообразных «зелёных человечков» я выделялся бы, как клоун на похоронах.
Бетон стен и пола временами неровно вибрировал: было страшно представить, что творилось снаружи, где бушевал огненный шквал.
Периодически бункер мелко потряхивало, отчего я, ещё не привыкший к фронтовой жизни, вздрагивал и боялся, что дверь моей клетки намертво заклинит и никто не сможет меня отсюда достать. Я не страдал клаустрофобией, но сейчас, находясь на острие противостояния сверхдержав, воспринимал камеру исключительно как просторный гроб.
Я настраивался на долгое ожидание, поэтому был в какой-то мере разочарован, когда дверь открылась, и давешний капитан велел мне собираться. «Чёрт, даже не успел как следует вздремнуть».
— Подъём, сволочь, — приказал мне офицер, глядя так, словно я был длинным и кучерявым волосом у него в тарелке. — И радуйся, что рано вызвали, обычно тут месяцами гниют.
Когда меня, закованного в наручники и электроошейник, вывели в широкий коридор, по которому как раз тянулась длинная вереница красных и мокрых бойцов, я почувствовал всей кожей их полные неприязни взгляды. К счастью, капитан не собирался вести арестанта на виду у всего гарнизона подземной крепости, а тут же толкнул в узкий проход, начинавшийся за неприметной дверью с засаленным сенсорным замком.
Поворот, другой, жёлтые лампочки свисают с потолка на проводах, как груши, по обе стороны пышут сырым банным жаром какие-то трубы. У меня появились нехорошие мысли: ударить по трубе, толкнуть провожатого, сжечь его концентрированной струёй пара. Но пока я буду делать это, ошейник превратит мою голову в пепел и уголь, так что лучше сейчас идти, запоминая дорогу.
Допросная оказалась вдвое просторнее карцера, но в целом ничем не отличалась — камера-пенал со столом, ввинченным в пол зелёным стулом и подозрительными пятнами на бетоне. Меня усадили, после чего конвоир расстегнул наручники, ловко провёл цепь за прутьями спинки стула и снова застегнул. Не то, чтобы это было каким-то препятствием: я по-прежнему больше боялся ошейника, но всё равно приятного мало —приходилось сидеть, очень неудобно выгибая спину.
Стараясь сохранить спокойный и безразличный вид, я лихорадочно вспоминал всё случившееся за последние двадцать четыре часа, пытаясь понять, где допустил ошибку и как теперь извернуться, чтобы и самому уцелеть и получить зацепку, которая приведёт меня ещё выше. Хотя куда уже, чёрт побери, выше: ехал-то я ни много ни мало, а за целым генералом Советской армии.
Двери лязгнули, по бетону ударили металлические подковки и на стул передо мной опустился мужчина с тонкими чёрными усиками и холодными злыми глазами. Мне он чем-тонапомнил Дудаева. На витых погонах сияли две большие звезды, а алый околыш фуражки украшала «капуста» из шитых листьев. Захаров собственной персоной.
— Мне доложили, что поймали шпиона, — заявил генерал, переходя сразу к делу. — И я пришёл посмотреть своими глазами на живого НАТОвского агента.
Я молчал и пучил глаза.
— Отвечай!
— Виноват, товарищ генерал! Не могу знать, товарищ генерал! — выпалил я две первые пришедшие на ум фразы. Захаров заулыбался.
— «Виноват», тоже мне, — повторил он за мной. — Не может знать… Признавайся, на кого работаешь? — он подался вперёд, положил ладони со скрещёнными пальцами на стол и сверкнул чёрными глазами. — Америка? Британия?
Что-то в поведении генерала было не так. Я вперил в него вопросительный взгляд, генерал ответил своим — решительным. Воздух в комнате на мгновение заискрил, прежде чем Захаров не выдержал и отвёл глаза. Но перед этим мне удалось понять, что именно не так.
Я вздохнул, поджал губы и убрал с лица «режим подчинённого».
— Будьте добры, распорядитесь, чтобы сняли наручники, — я, скривившись, посмотрел на Захарова. — И давайте без этой клоунады.
Генерал ухмыльнулся:
— Не вижу никакой клоунады, товарищ шпион. Вы готовы сотрудничать? Говорите, где танки! — не выдержав, Захаров хохотнул. — Конечно, товарищ… Э-э?
— Майор, — устало улыбнулся я, вспоминая навыки КГБшной мимики.
— …Майор, — кивнул Захаров. — Сейчас распоряжусь.
Пятнадцатью минутами позднее мы стояли на одном из многочисленных технических мостков, проложенных над тёмным автоматическим цехом. Глубоко внизу ворочались и вращались стальные горы, взлетали и опускались исполинские молоты, крутились коленвалы. Визжал разрезаемый металл, трещала сварка, гудели огромные шестерни — словом, тут совершенно точно нельзя было подслушать конфиденциальный разговор. Я и сам слышал собеседника через раз.
— Сначала я не понял, что вы — это вы, — кричал Захаров.
— Я и сам думал, что провалился, пока вас не увидел.
Генералы никогда не снисходили до допросов, обычно этим занимались особисты, так что намёк был очень грубым. Возможно, генерал был мастером проведения фронтовых операций и мог блестяще организовать танковый удар, но в шпионском искусстве ему было со мной не тягаться. Тут он был равен ребёнку и хитрости его, шитые белыми нитками, меня не страшили. По крайней мере, сейчас, когда я очутился на своём поле и не мог больше натворить глупостей, из-за которых и стал объектом пристального внимания особого отдела.
— Интересный способ попасть сюда, — говорил Захаров, сверля меня взглядом чёрных глаз. Да, он был определённо вылитый Дудаев, не хватало только пилотки. — Когда я прочитал в доносе, что какой-то младший лейтенант кормит солдат кооперативной ветчиной и выспрашивает сержантов, куда они везут пополнение, то сразу понял, кто вы и откуда. Что слышно в Москве? Почему прервался контакт?
Я помолчал, обдумывая его слова. Затем покачал головой.
— Плохо, товарищ генерал. Очень плохо. Завод имени Лебедева под колпаком, — я не стал озвучивать догадку касательно вербовки Платоновой и её начальника.
— Так и знал, — кивнул Захаров. — Эти сообщения о взрывах, причём накануне… Сами понимаете.
У меня в голове зазвенел колокольчик — проверка.
— Да, накануне большого концерта это было бы просто невероятным совпадением. Видите ли, товарищ генерал… У группы людей, — я выделил это последнее словосочетание, — возникают нехорошие опасения, что их сливают.
Я старался говорить как можно осторожнее и подбирал слова так, как, наверное, сапёры выбирают цвет провода, который необходимо перерезать. Неверная формулировка может привести меня обратно в камеру и похоронит все усилия, затраченные на расследование. Ладони зудели, а нервы натянулись, словно их кто-то хотел из меня вытащить.
Цех грохотал под нами, и я почему-то подумал, что если генерал пожелает сейчас от меня избавиться, то может сделать это легко и непринуждённо. Пуля из табельного пистолета, тело летит вниз в огромные стальные жернова и исчезает, растёртое в порошок. При мысли об этом стало дурно.
— К этому всё и шло, — Захаров стукнул открытой ладонью по поручню.
— Спокойствие, товарищ генерал, только спокойствие, — я поперхнулся, поняв, что неумело спародировал Карлсона. — Всё будет в порядке.
— Что будет в порядке, товарищ майор?! — рявкнул Захаров. — Уж простите моё недоверие! Если главный решит нас всех слить, то мне останется только пойти в кабинет и пустить пулю в голову от позора! Или сесть в танк и возглавить наступление на Руан — это одно и то же. Мы сами себя поставили в такое положение, что…
Земля сотряслась, с высокого потолка посыпалась бетонная крошка, но генерал, похоже, этого даже не заметил. Зато заметил моё замешательство.
— Впервые на фронте, да? — он ободряюще хлопнул меня по плечу. — Не волнуйтесь, это обычный ядерный фугас. Слабенький, ничего он нам на такой глубине не сделает. Мы периодически с англичанами обмениваемся любезностями, знаете ли… Впрочем, продолжим. Главный — дьявольски хитрая сволочь. Я думал над этим и понял, что мы все с песнями, плясками и лозунгами зашли в камеру и заперли дверь! Ведь ему ничего не предъявить! — он всплеснул руками. — А вот нам — выше крыши. И весь компромат у него. Так что если он захочет нас слить, будет достаточно переслать информацию куда надо — и всё, каюк.
— «Где надо» сейчас свои проблемы, — осторожно возразил я. — Это может дать нам шанс. Как продвигается ваша часть плана?
Захаров, погружённый в собственные мысли, проглотил наживку.
— В том-то и дело, что отлично. Я организовал небольшое отступление. Такие периодически бывают: фронт сдвигается на пять-семь километров то туда, то сюда, так что это не в ущерб общему делу. Бритты почти всех роботов положили, а я ввёл в бой с флангов резервы, состоящие из отборных Загорских ребят, и всё быстро вернулось на круги своя. Надо сказать, несмотря ни на что, роботы держались неплохо и дорого продали свои жизни.
— И что вы собираетесь делать теперь? — поинтересовался я.
— А что теперь? — я почувствовал, как генерал насторожился. — Мавр сделал своё дело. Чёрт, и зачем только во всё это ввязался?
— Ай, да бросьте вы! — раздражённо отмахнулся я. — Не стройте оскорблённую невинность, вам наверняка предложили что-то достаточно весомое в обмен на участие. Я знаю, потому что всем сделали более чем щедрые предложения… — я усмехнулся. — Нам всем теперь надо думать, как в Лубянском подвале не оказаться. А в моём понимании и в понимании группы товарищей, которую я представляю, это возможно лишь при условии, что те, кто под ударом, будут действовать сообща. Если главный решил, что сумеет в дальнейшем обойтись без нас, почему мы считаем, что он нам нужен? На этой стадии, когда всё идёт к… к Концерту, мы вполне в состоянии перехватить вожжи. Захаров задумался на пару долгих мгновений, за которые моё сердце успело сделать с десяток ударов.
— Резонно, — согласился он. — Но что вы предлагаете? Я ведь уже выполнил свою часть миссии. Дискредитация НИИ Робототехники, разгромный отзыв в министерство — больше от меня ничего не требуется.
Я пожевал губами, изображая размышления.
— Видите ли, в чём дело… — сказал я, выдержав театральную паузу. — Сила, приложенная в нужный момент и в нужном месте, может очень многое изменить. А у вас сила есть.
— И как я переброшу свою силу в Москву? — воскликнул Захаров. — Во-первых, кто разрешит мне снимать части с важнейшего участка фронта в преддверии наступления? Во-вторых, до седьмого ноября никак вообще не получится перебросить хотя бы часть верных мне сил! И в-третьих, даже если я там буду, что решит горстка солдат? Против нас будет целая армия!
— А вот тут, товарищ генерал, я и прошу вас как следует подумать, — я изобразил очередную мудрую улыбку, предназначение которой заключалось в том, чтобы скрыть нервный тик, появившийся из-за того, что я узнал, наконец, дату и был на верном пути. На вернейшем пути. Головоломка с характерным щелчком сложилась. Я потёр ладони о штанины, поскольку они зудели уже нестерпимо. — Если в нашей организации вам никто не сможет помочь, то найдите знакомого, который сумеет. Переговоры я беру на себя, только дайте мне контакты нужных людей.
— Знакомых, — фыркнул генерал. — Да если я к кому-нибудь приду, то на следующий же день поеду в товарном вагоне на курорты Крайнего Севера. Тут только из своих…
Он явно что-то недоговаривал. Я посмотрел вниз, туда, где ворочался цех, словно поверхность штормового океана из стали. Больше всего на свете я сейчас желал взять генерала за шкирку и вытрясти из него всё, что возможно, а потом — концы в воду, но стоял смирно, оценивая шансы выбраться живым из крепости и добраться обратно до Москвы. Захаров воспринял это по-своему.
— Хотите сказать, что у вас нет контактов?
— «Не складывайте все яйца в одну корзину», товарищ генерал, — нарочито медленно изрёк я. — Народная мудрость. И она играет на руку не нам.
— Хорошо, допустим, я дам вам контакт человека, который может знать, что к чему, — я изо всех сил постарался, чтобы ни единый мускул на лице при этих словах Захарова не дрогнул. — Но что дальше? Какие гарантии вы можете предоставить?
— А какие гарантии вам нужны?
— Неприкосновенность и полное выполнение прежних договорённостей, — быстро ответил генерал. — Мой сын должен остаться в Москве, а мне лично нужна доля французских трофеев и постоянное место в генеральном штабе. Ни капли меньше.
— Това-арищ генерал… — протянул я. — Вы понимаете, что стоит на кону? А ещё торгуетесь! Если мы проиграем, то проиграем все и сразу. Никто не знает, что у него в голове. Никто не знает, какие у него планы. Кто должен остаться, а кому кирпич на голову упадёт? Кто — опасный свидетель и влиятельный противник, а кто станет убеждённым сторонником? Вы можете это сказать?
Генерал опустил голову.
— Не могу. Но, тем не менее, мне нужны гарантии!
Я оперся на перила и вздохнул.
— Хорошо-хорошо, — сказал я тоном, каким обычно говорят: «Достал, делай, что хочешь». — Я дам вам гарантии. В конце концов, если мы победим, то и в генштабе места освободятся, и на трофеи очередь поредеет.
— А сын? — напрягся Захаров.
— И сын, — поторопился я успокоить оппонента. — Когда вы устроитесь в генштабе, сами сможете повлиять на его судьбу. Итак, — у меня в горле пересохло: я сейчас собирался проверить догадку — главную на этот момент и оттого очень-очень важную, — кто поможет вам во время парада?
Захаров выпучил глаза, его усики встали дыбом.
— Большого. Концерта, — процедил он. — Не надо пускать всю конспирацию коту под хвост.
Меня словно окунули в раскалённый свинец. В точку. В точку, чёрт бы его побрал!
— Да, — улыбнулся я. — Простите. Так кто?
От названной фамилии мне чуть не стало дурно. Маршал. Маршал военно-космического флота Гречко. Командир орбитальной эскадры больших бомбардировочных кораблей, герой битвы за Луну, орденоносец.
— Ничего себе, — я не сумел скрыть удивление. — Тот самый?
— Да, именно, — кивнул генерал. — Правнук космонавта.
— И что он должен был сделать?
— Этого я не знаю, — пожал плечами мой собеседник. — «Не храните яйца в одной корзине».
— Спасибо, товарищ генерал, — я откозырял и протянул Захарову ладонь. Он, помедлив мгновение, ответил тем же. Рукопожатие оказалось крепким и сухим, а ладонь — узкой и длинной, с пальцами пианиста.
— Спасибо — это пока ещё не место на Большом Знаменском, — заметил он, глядя мне в глаза. В этот раз я проиграл и отвёл взгляд первым.
— Всё будет, товарищ генерал. Всё будет.
— Мне связаться с Гречко?
Я быстро прикинул, стоит ли это делать.
— Нет, не стоит. Сообщение могут перехватить. Но будьте готовы, что Гречко захочет с вами связаться, возможно, понадобится подтвердить ему, что я — не верблюд.
Командировочное удостоверение было получено в штабе армии спустя полчаса после разговора. Я успел запутаться в бесконечных однообразных бетонных казематах, то и дело сотрясавшихся от ядерных взрывов. В штабе было душно, накурено, и ещё там всё время кричали. Огромный зал размером со стадион был заполнен столами, за которыми сидели, зарывшись в горах документов, военные: они и орали, постоянно связываясь с кем-то.
— Заря! Заря! Отступление прекратить! Стоять насмерть! Оборонять до последнего, подкрепление уже в пути! Заря! Как слышно?! Заря! — рычал тощий бледный капитан. У него от нервного тика дёргалась щека, а манжеты белой парадной рубашки пожелтели от табака.
— Коридор потерян! Повторяю, коридор У-19 потерян! Там газ! Повторяю, в коридор У-19 пущен газ, в штольнях люди гибнут! — это уже толстый и слишком старый для старшего лейтенанта мужик. Его физиономия имела очень странный оттенок — не красный даже, а синюшный, словно его вот-вот хватит удар.
— Атака на поверхности отбита! А? Что? Повторяю! Атака в секторе отбита! Потери противника — десять танков-голиафов и около трёх сотен человек пехоты! — отрапортовал лощёный майор с густыми чёрными усищами. Форма отглажена, морда круглая и сытая. Видимо, он привык к роли гонца с хорошими новостями.
— На! — ко мне подбежал седой сержант с чёрной повязкой на глазу и лицом, испещрённым глубокими шрамами так, словно это и не лицо было, а географическая карта какого-нибудь марсианского каньона. Под глазами старого служаки пролегли глубокие тени, на щеках седая щетина — лет десять служит, не меньше. Либо быстро «сгорел» на штабной работе.
Сержант сунул мне в руки лист бумаги с печатями и большой красной звездой в шапке документа — предписание срочно убыть в Москву с особо важным поручением. Я проверил почту: такой же документ, только электронный, уже загрузился.
В эшелон, которому предстояло отправиться обратно в Париж, грузили раненых. На платформе было некуда ступить из-за носилок, где накрытые окровавленными простынями, замотанные в бинты, крича и мечась в бреду, ожидали отъезда сотни солдат. От некоторых осталось совсем мало — лежит на носилках бережно прикрытое нечто размером со школьный ранец, а из-под простыни торчит мужская голова со стеклянными от наркоза глазами.
Я застыл у выхода на платформу, не в силах сделать шаг вперёд. Потрясение оказалось настолько сильным, что тело и разум словно окаменели. Сознание билось, как птица о прутья клетки, стенало, обезумев, но не имело возможности прорваться наружу и вернуть контроль над мышцами и мозгом. Первым желанием было развернуться и бежать, что есть мочи, спрятаться, подождать другой поезд и забыть увиденное, как страшный сон, но я не мог даже пальцем пошевелить и, глубоко шокированный, смотрел на массу покалеченных людей до тех пор, пока не подошли два дюжих ефрейтора в измазанных кровью белых фартуках и не приказали помочь, невзирая на звание.
Это и спасло: я не нашёл сил противоречить решительному тону, ухватил первые носилки с липкими ручками и через несколько минут втянулся. Помогал остальной медицинской бригаде оттаскивать раненых в поезд. Схватить, отнести, положить; схватить, отнести, положить — и так до бесконечности, отчего я очень скоро перемазался в кровис головы до ног и вообще перестал понимать, что вокруг происходит. Потом, когда носилки закончились, помогал забраться в вагоны ослепшим, оглохшим и контуженным, ловил лёгкие, которые выкашливали отравленные газом, собирал с пола кишки из вспоротых осколками животов. Отсутствующие руки, ноги, глаза, уши и куски покрупнее через какое-то время просто перестали бросаться в глаза.
Работа была тупой и монотонной, я выполнял указания медиков автоматически, удивляясь где-то в глубине души тому, как спокойно реагирую на эти чудовищные увечья. Однако позже пришло понимание — человеческие страдания вокруг меня просто не воспринималась сознанием.
Я не мог поверить, что все эти живые люди на самом деле ужасно покалечены и испытывают невыносимую боль, пусть и приглушённую наркозом, а многие до Парижа просто не доживут.
Платформа опустела неожиданно и я, почувствовав небывалую усталость, прислонился к стене вагона и дрожащими руками попробовал закурить.
— Спасибо, лейтенант. Ты нас очень выручил. Дай-ка… — ефрейтор взял из моих непослушных пальцев пачку сигарет и зажигалку, помог поджечь сигарету и пожал напоследок руку. А я обратил внимание, что он назвал меня лейтенантом, не упирая на то, что я был младшим.
В вагоне пришлось сесть прямо на пол, между двумя ранеными в живот солдатами, лежавшими на носилках. Один из них — совсем молодой, светловолосый и голубоглазый — метался в бреду и просил попить, а второй не подавал признаков жизни. Я догадывался, что он уже умер, но не пускал эту мысль себе в голову, чтобы не сойти с ума. «Всё это — декорации», — думал я. — «Декорации к чудовищному фильму. А кругом — актёры».
Ко мне поближе придвинулись отпускники: такие же уставшие и по уши в чужой крови. Два старлея-артиллериста с детскими лицами, троица огромных гориллообразных сержантов и тощий прапорщик с седыми усами.
Я думал, что поезд вот-вот отправится, но неожиданно дверь вагона снова отъехала внутрь и к нам залезла целая делегация: сержант комендатуры, два солдата и фельдшерс бесконечно усталыми глазами.
— Вот же… — пробормотал один из старлеев.
— Что такое? — спросил я.
— Что-что… — пробурчал он в ответ. — Кажись, накрылись отпуска.
И действительно, перво-наперво солдаты направились к нам.
— Ваши документы и отпускные свидетельства, — потребовал сержант.
Мы подчинились — в воздухе соткались дрожащие голограммы, плюс мы достали бумажные оригиналы. Сержант придирчиво изучил моё предписание и, не скрывая досады, отдал бумагу.
— Вы можете оставаться, остальных прошу на выход. Отпуска отменены.
Старлей негромко выругался, но всё-таки вылез из вагона вместе с прочими, а фельдшер в сопровождении солдат принялся осматривать раненых. Тяжёлых он оставлял в покое, а несколько лёгких, включая тех, что потеряли руку по локоть или ногу по колено, отправлял на выход.
— У меня ноги нет! — я слышал, как возмущался один из солдат.
— Не кричите, пожалуйста, — тихо просил его фельдшер. — У меня очень болит голова. Сейчас вас зашьют, поставят простенький протез и вернётесь в строй.
— Но мне больно!
— Пожалуйста, — в напряжённо-тихом голосе медика чувствовалось желание прикрикнуть самому, — говорите потише. И не заставляйте высаживать вас насильно. Напоминаю, что за неподчинение — трибунал…
Очень скоро в вагоне остались лишь самые тяжёлые. Моего соседа вместе с ещё тремя умершими выгрузили, но их место тут же заняли новые носилки с людьми-обрубками. «Декорации», — повторял я про себя. — «Всего лишь декорации». И лишь глубоко-глубоко в мозгу, раздражающе, как комар, зудела одна-единственная мысль: «Интересно, сколько людей попали сюда из-за отступления Захарова и игр с НИИ Робототехники?»
Через несколько часов самолёт, благополучно покинувший разрушенный Париж с обглоданной Эйфелевой башней, приземлился в сырой дождливой Москве. Я сошёл с трапа, уже зная, что делать дальше.