23.
Огромный транспортный самолёт сверкал красными габаритными огнями.
Он стоял на взлётно-посадочной полосе, освещённый протянувшимися сквозь дымку белыми длинными лучами прожекторов — тёмно-зелёный, массивный, похожий на шмеля из-за «брюшка» пассажирского отделения. От двигателей шёл пар, клубившийся в бледных лучах и красноватом свете габаритов.
Техника уже погрузили — по стальному пандусу, ведущему в грузовой отсек, затащили платформы с тройкой БТР. Грозные боевые машины были по самую макушку увешаны дополнительными бронещитами и кубиками динамической защиты, придававшими им инопланетный вид.
За ними проследовали тяжёлые пехотные модификации «УАЗов», которые язык не поворачивался по старой памяти назвать уазиками, поскольку по бронированию и вооружению эти толстячки ненамного отставали от БТР — пулемёты, ракеты, автопушка в башне.
Потом грузовики, опечатанные ящики, металлические контейнеры, на ржавых боках которых по трафарету были выведены предупреждающие надписи, и, наконец, в последнюю очередь разрешили грузиться нам. «Нам» — это двум десяткам солдат, сержантов и офицеров.
Последние возвращались из отпусков и потому были мрачны. Со мной держались настороженно и отстранённо: чувствовались отчуждённость и презрение обычных людей к клонам. Даже звание не помогало. К тому же, младший лейтенант — это ни то ни сё, уже не сержант, но ещё не полноценный офицер и потому чёрт знает, куда его девать и что можно доверить.
Клоны были слегка взволнованы, поскольку многие из них летали впервые и не могли побороть мандраж. Совсем «свеженькие», только-только из пробирки, и потому выглядевшие, как пятнадцатилетние подростки. Скоро, не пройдёт и года, они созреют в огромных громил, готовых переносить все тяготы и лишения воинской службы.
Ко мне подошёл капитан, чем-то отдалённо похожий на мужа Марии: такой же невысокий, черноволосый и синеносый.
— Здравия желаю, — он протянул ладонь, не снимая перчаток. — Максим Максимыч, — внутри самолёта было очень холодно, и изо рта офицера вырывались облачка пара.
— Здравия желаю, — мы пожали друг другу руки. — Иван Степаныч.
— Вот что, товарищ младший лейтенант, — офицер поспешно убрал ладонь, я заметил краем глаза, что он вытер её о штаны. — На время полёта назначаетесь старшим в этом отряде. Следите, чтоб солдаты не спёрли чего-нибудь или не убились. Отвечаете за подчинённых головой.
— Есть быть старшим по отряду! — отчеканил я, вытянувшись во фрунт.
— Вольно, — усмехнулся капитан и отправился ближе к кабине самолёта, где, как я слышал, звенело стекло.
Я вернулся к своим новым подопечным, которые заняли свои места и пристегнулись ремнями к креслам, и о чём-то вполголоса переговаривались — тихие, зашуганные, будтошкольники.
Несоразмерно большие кепки с красными звёздочками постоянно спадали на глаза. Вся остальная форма, тоже была велика: оно и понятно — этим щеглам ещё дозревать и дозревать. Я почувствовал какую-то отеческую жалость к этим ребятам, и плевать, что скоро они превратятся в машины для убийства. Сейчас это были практически дети, которых вытащили из бассейна с раствором, дали форму, ружьё и сказали слушаться людей в фуражках. Базовые умения им, разумеется, имплантировались, но это были не полноценные слепки личности, как в КГБ, а всего лишь знания, которые ещё предстояло отработать на многочисленных тренировках, примерить к возможностям собственного тела и превратить, наконец, в опыт. А до того все их навыки были как новенький учебник в портфеле первоклассника.
Опытные сержанты, которых вызывали в Москву для апгрейда выглядели совсем по-другому. Они сразу же, стоило очутиться в жёстком металлическом кресле и пристегнуться, надвинули козырьки на глаза и провалились в сон. Могучие, широкоплечие, с кучей наградных планок. У одного — с седыми волосами на висках — на груди висел орден боевого красного знамени.
— Бойцы! — громко сказал я, подойдя поближе. Солдаты испуганно воззрились на меня, очень похожие на сурикатов — большие глаза, большие головы, одинаковые из-за формы и стрижки лица. Сержанты моментально проснулись и надели головные уборы как положено. — Переходите в моё распоряжение. Сидите! — я остановил жестом бойцов собиравшихся вставать. Всё-таки, командовать я решительно не умел. Даже хорошо, что я именно практикант-младлей — самый бесполезный человек в армии.
Трап с гудением закрылся, скрыв серебристую в лучах прожекторов бетонку, я торопливо занял своё место и пристегнул ремни.
Усиливающийся шум двигателя, небольшая встряска, разгон. Пол кренится в сторону, чуть потрескивают тросы, едва слышно гремят внутренности контейнеров и ящиков. Мимо меня с грохотом проносится промасленное жестяное ведро, солдаты провожают его взглядами. Несколько раз закладывает уши, и я зеваю, заражая своим примером окружающих. Наконец, высота набрана, курс выровнялся, и вдалеке гаснет рыжая надпись: «Пристегнуть ремни».
— Ну что, бойцы? — спросил я, открывая вещмешок и извлекая из него свои сокровища. — Перекусим?
Солдатики оживились, сержанты тоже.
Мы расположились вокруг «УАЗа», я расстелил на капоте бумажный «Советский спорт» и разложил свои деликатесы. Сержанты, переглянувшись, добавили своё.
— Алё, орлы! — один из них, тот, что был повыше, с бульдожьей челюстью, сединой и орденом БКЗ, прикрикнул на солдат. — Не спать. Товарищ лейтенант вон какую жратву навас изводит, а вы ему хлеба с опилками пожалели?
Бойцы подчинились и разбавили мои яства своими скудными пайками — хлеб, галеты, химическое повидло, вызывавшее язву, и полностью искусственная тушёнка, на этикетке которой улыбалась нарисованная жизнерадостная хрюшка. «При создании тушёнки ни одно животное не пострадало», — улыбнулся я своим мыслям и принялся за еду.
Как старшему, мне выдали больше всего бутербродов с шикарной кооперативной ветчиной. Я быстро и жадно их съел, но удовольствие изрядно попортил солдатский хлеб, после которого во рту остался привкус ёлки.
— Что надо сказать товарищу лейтенанту? — спросил сержант, когда мы закончили есть. Я едва не рассмеялся: моя воспитательница в детском саду говорила те же слова стеми же интонациями.
— Спа-си-бо! — прогорланили бойцы.
Над корпусом БТР в носу самолёта выросла чья-то голова в фуражке и, проверив, всё ли в порядке, скрылась.
— А теперь — сидеть на месте и не отсвечивать, — приказал я и, как следует затянув ремни, дабы не упасть во время посадки, провалился в крепкий сон, прерываемый лишь звоном стекла с «офицерской» стороны.
Сквозь сон я почувствовал, как мы снижается, и дёрнулся, мгновенно просыпаясь. Предупреждающая надпись снова загорелась, но я и мои люди были готовы.
Корпус затрясся, передавая эту дрожь через сиденья всему моему телу. Мелко застучали зубы, самолёт неожиданно резко сманеврировал и, если бы я не пристегнулся, то совершенно точно пролетел через весь салон и встретился головой с бронированным корпусом. По той же траектории, что и недавнее ведро, прокатилась пустая бутылка из-под армянского коньяка, но её солдаты почему-то проигнорировали.
Посадка получилась очень жёсткой: самолёт несколько раз ощутимо встряхивало, потом удар, торможение, от которого людей бросило друг на друга, — и всё. Двигатели выключились, трап медленно опустился, открывая серую полосу сырого бетона с мелкими лужами: пока мы летели, уже рассвело.
Из носа самолёта вышли бодро, но немного неровно шагавшие фигуры в фуражках. Я отстегнулся первым и скомандовал:
— Смирно!
— Отставить! — приказал круглолицый майор. — Товарищ лейтенант, всё в порядке, никого не потеряли?
Я уверил слегка пошатывающихся господ офицеров, что всё прекрасно и количество порученных мне солдат совпадает с изначальным. Майор в ответ выдал длинную тираду, перемежаемую иногда нематерными словами. Мне пришлось всю её выслушать, выпучив глаза и стоя навытяжку.
— И последнее, ли-ийтинант! Чтобы сразу на поезд! По кабакам, Версалям и прочим Мулен Ружам не шляться! Понятно?! — спросил он, придвигаясь ко мне вплотную и глядя снизу-вверх.
— Есть! — рявкнул я. — Разрешите отбыть на поезд!
— Разрешаю! — великодушно позволил пьяный коротышка. — И смотрите мне тут! Проверю!
Я вырвался из транспорта и сразу же очутился посреди целой толпы народа. На бескрайнем бетонном поле от горизонта до горизонта кипела жизнь. Повсюду носились, как ужаленные, десятки чрезвычайно занятых людей — видимо, шаг, как форму передвижения тут не признавали вообще. Сновали, отчаянно сигналя, оранжевые заправщики и чёрно-жёлтые тягачи: что-то грузилось, что-то, наоборот, выгружалось, прибывали новые люди и убывали старые, садились и взлетали самолёты. Солдаты и матросы, мичманы и прапорщики, рабочие, пожарные, охрана, ремонтники. Джипы, броневики, артиллерия, грузовики, БТР и огромные передвижные крепости — тяжёлые танки серии ИС.
И посреди всего этого я — ошалевший и боявшийся двинуться с места, чтобы не быть сбитым с ног, раздавленным, расплющенным и обруганным. Наверное, что-то подобное чувствовали библейские пророки, попавшие в Вавилон.
— Слушай мою команду! — уверенно сказал я перепугавшимся салагам. — За мной бегом… Арш! — отдав приказ, я смело ринулся в самую гущу жизни, слыша позади себя топот подкованных сапог.
С десяток раз я лишь каким-то чудом избежал попадания под колёса, гусеницы и сопла. Один раз прямо над головой, едва не сорвав фуражку, просвистел реактивными двигателями пузатый транспортник — брат-близнец того, на котором мы сюда прибыли.
Возле приземистых бетонных коробок аэродромной администрации курили нервные красноглазые диспетчеры в синей форме. Они сжимали сигареты в дрожавших пальцах и посылали по матери любого, кто пытался украсть драгоценные секунды их отдыха.
Тут я и распрощался с солдатами и сержантами: тем нужно было двигаться в противоположную сторону, на север, в двести сороковую дивизию, а мне — как-то добираться до Парижа.
Быстро сориентировавшись на местности, я договорился, что меня возьмут в кузов одного из тентованных грузовиков бесконечной военной колонны, двигавшейся в сторону столицы Французской ССР. Внутри трясло, а сам грузовик был забит солдатами маршевой роты. Пахло потом и сапожным кремом. Я сел на скамейку с краю, кутался в шинель исмотрел на протянувшиеся вдоль дороги опустевшие поля. Там не было жизни: земля, за которую было пролито столько крови, сейчас стала никому не нужна. Руины деревень, которые никто не восстанавливал, пересекали вдоль и поперёк бесконечные линии обвалившихся и почти сровнявшихся с землёй окопов, в которых стояла жёлтая вода и ржавели сотни километров покорёженной колючей проволоки. Унылое зрелище. Интересно, сколько тысяч неизвестных солдат лежат тут до сих пор непогребёнными?
Пару раз встречались заброшенные покорёженные коробки бетонных фортов. Их стены были покрыты надписями и автографами победителей, а стволы разбитых орудий до сихпор смотрели на восток. На подступах осталось множество сгоревших и уже поросших травой старых танков — как советских, так и французских.
Париж оказался скучным прифронтовым городом, единственная цель существования которого — бесперебойное снабжение армии. Ни тебе запаха круассанов на улицах, ни мимов, ни велосипедистов, ни жареных каштанов, — я остался разочарован. Многочисленные штурмы уничтожили город и теперь тут было совершенно не на что посмотреть — низкие двух и трёхэтажные панельные казармы, штабы, склады, столовые, несколько генеральских гостиниц, да невзрачный Дом Офицеров, похожий на деревенский клуб. Лишь изредка среди кривых панельных новостроек попадались по-настоящему старые здания, хотя и те были в основном какими-то восстановленными достопримечательностями. Небольшое оживление в казённую атмосферу вносили редкие вывески микроскопических, на два-три столика, бистро, парикмахерских и ателье. Я хотел поесть, но, к сожалению, не имел при себе главного платёжного средства: талонов на что-либо, поэтому во всех заведениях хозяева на очень хорошем русском выразили самые искренние соболезнования, однако обслуживать отказались.
Я готов был спорить на деньги, что все они работали на Контору.
На улицах было скучно, уныло и рябило в глазах от количества «зелёных человечков».
Сена — жёлтый, грязный, как свинья, и вообще мерзкий ручеёк с разбитой вдребезги набережной, у которой стояли полузатопленные и напрочь проржавевшие остовы катеров и катамаранов. От Эйфелевой башни остался лишь жалкий радиоактивный обрубок, зато на месте небоскрёбов старого делового центра по примеру Москвы сверкала громадная, стеклянно-стальная высотка в сталинском стиле — Парижский обком. На улицах часто встречались воронки, присыпанные чёрной горелой землёй, и обугленные остовы зданий. От одного из них, с вывеской «Дом Офицеров в/ч 3334333» сохранился один закопчённый фасад, а в кроне каштана — я сперва не поверил своим глазам — удобно расположилась между ветвей чёрная крышка рояля.
Серо-зелёную гамму окружающего мира разбавляли только красные флаги и яркие, иногда наклеенные друг поверх друга, плакаты. На некоторых зданиях их было даже слишком много: старая бумага выцветала и размокала, после чего на неё лепили новую «наглядную агитацию». Процесс продолжался раз за разом, до тех пор, пока стены не покрывались толстым слоем раскисших «обоев».
Кроме того, повсюду были развешены рупоры гражданской обороны, по которым, в свободное от налётов и бомбёжек время, рассказывали о победах, одержанных Советской армией, о рекордных надоях и урожаях зерновых, а когда хорошие новости заканчивались, крутили бравурные марши и песни времён Великой Отечественной. Стальные глотки динамиков и эхо в развалинах искажали музыку, делая её неживой и холодной, но, тем не менее, бодрящей — я заметил, что зашагал быстрее под: «…И значит нам нужна одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим».
Холёные штабисты и забитые местные на тротуарах; гремящие сапогами на специально отведённых полосах дорог маршевые роты; офицеры, прогуливающиеся под ручку с француженками — симпатичными, но не красивыми. Слишком густо накрашены, слишком вульгарно одеты для того, чтобы ошибиться в их профессии. В Москве за появление с женщиной лёгкого поведения могли и погоны сорвать, но тут был фронт, коренным образом менявший правила игры.
До вокзала Сен Лазар оказалось добраться не просто, а очень просто — Париж был городом-дорогой, городом-перевалочным пунктом, через который ежедневно проходили тысячи людей и сотни тонн военного груза.
Широкий и прямой проспект, запруженный грузовиками, тягачами, танками, артиллерией и легковыми машинами, ближе к вокзалу раздавался в стороны. Пространство рядом было расчищено от руин, и получившуюся огромную площадь занимал бескрайний палаточный лагерь, а сам Сен Лазар — лишённое крыши старое каменное здание с высокими узкими окнами и арками — встроили в новый бесформенный комплекс из серого железобетона. Его крыша ощетинилась красными флагами и колючей проволокой. Новострой тяжело наваливался на старый вокзал и поглощал его, как огромный серый слизень.
Отсюда круглосуточно отправлялись эшелоны — десятки, если не сотни. Одни прибывали, привозя раненых и то, что ещё можно было починить, другие увозили на фронт людей, технику, продовольствие и ещё тысячи мелочей, без которых армия функционировать не может. Конвейер. Гигантская фабрика по производству трупов, гильз, горелого металла и победы.
Улица расширялась и делилась на потоки, которые поначалу были обозначены разметкой, а затем отделялись друг от друга высокими бетонными стенами, на которых виселиогромные указатели. Белые буквы на красном фоне гласили «Техника», «Солдаты и сержанты», «Офицеры», «Грузы», «Медикаменты» и ещё где-то с пяток направлений, рассмотреть которые я так и не смог. Всё это очень напоминало старую добрую пробку.
Я попытался сунуться в ряд к офицерам, но один из них — усатый хмырь с изборождённым нездоровыми морщинами жёлтым лицом и погонами старлея меня остановил:
— Куда? Вам, товарищ младший, — он выделил это слово интонацией, — лейтенант, нужно в солдатский ряд.
Целый час пришлось провести в просторном бетонном «загоне», очень похожем на шлюз. Он был освещён тусклыми бледными лампами, висевшими прямо под высоким потолком, с которого постоянно капало. Красная надпись на потрескавшихся от сырости стенах гласила, что мы оказались не абы где, а в зале ожидания. Солдаты стояли или сидели на вещмешках, сержанты ходили туда-сюда, курили и потихоньку переговаривались.
Наконец, ворота открылись, и люди, мгновенно построившись, побежали вперёд, к вагонам, подгоняемые сержантскими криками, игравшими, скорей, ритуальную роль, — и без них механизм работал безукоризненно.
Я тоже побежал, инстинктивно прибившись к кучке отпускников, среди которых оказался ещё один младший лейтенант — круглый, мордастый, усатый и, даже на расстоянии, похожий на типичного прапорщика из анекдотов.
В нос ударил типично железнодорожный запах: угольный дым, ржавчина и сырой металл. Мы шумной толпой вывалились на крытую платформу — единственное, что уцелело от старого Сен Лазара. По крыше из зелёного пластика барабанил дождь, стекая внутрь ручейками из небольших рваных дыр, в которые было видно серое небо.
Где-то далеко гудел на высокой ноте невидимый отсюда скоростной электровоз.
Нам предстояло ехать в побитых жизнью и бомбёжками товарных вагонах: их стены из старого трухлявого дерева носили многочисленные следы осколочных попаданий. Людинабивались в них без всякого расписания, совсем как в общественный транспорт, поэтому мне очень пригодились уроки езды в московских автобусах. Проложив локтями путь через густую толпу солдат, нанюхавшись пота и химической дряни, которой травили платяных вшей, получив несколько раз по морде автоматными стволами и прикладами, я всё-таки залез внутрь и сумел даже занять достаточно удобное место в углу вагона — на цинковом ящике.
Люди всё ломились и ломились внутрь, пока какой-то зычный голос снаружи не заорал:
— Куда прёте, черти?! Первые вагоны почти пустые! Давай туда! Сержанты, командуйте!
Но, несмотря ни на что, солдаты всё-таки натолкались в вагон, как кильки в банку, отчего сразу же стало жарко и душно. Я высматривал в толпе прапорщика-отпускника, но так и не смог найти: видимо, попал в другой вагон. Солдаты с гомоном и лязгом металла располагались внутри, а я смотрел наружу через щель в досках. Там были видны закрывавшиеся ворота, у которых стоял патруль с красными повязками комендатуры и железнодорожные чины в неизменной серо-красной форме, за которую их называли эсэсовцами.
Гул нарастал, пока состав, дёрнувшись так, что я едва не упал с насиженного места, не тронулся в путь. Из динамиков послышалось искажённое металлом «Прощание славянки».
В противоположном конце вагона неожиданно заиграла гармонь: кто-то пробежался пальцами по клавишам и сходу взял какой-то забористый мотивчик, от которого ноги сами начинали притопывать. Я слышал, что в армии была специальная должность ротного гармониста и считал её бесполезной, но сейчас поменял мнение.
Простая бесхитростная музыка очень хорошо поднимала настроение. Солдаты подались к гармонисту, что-то громко обсуждая.
— А можешь «с боем взяли»? — спросил кто-то, перекрикивая стук колёс и громкий гул электровоза.
Ответом стал знакомый мне мотив. Солдаты обрадовались, засвистели и запели хором. Я улыбнулся и, не в силах противостоять редкому тёплому чувству единения, принялся подпевать. После того, как «с боем взяли» по очереди Смоленск, Минск, Брест, Варшаву и Берлин, знакомые слова закончились, и я замолк, прислушиваясь, дабы не попасть впросак. Но солдаты и рады были подсказать текст:
— С боем взяли мы Париж, город весь прошли, — горланили они хором, — и последней улицы название прочли. А название какое — право слово, боевое — Руанская улица по городу идёт! Значит, нам туда дорога, значит, нам туда дорога! Руанская улица на запад нас ведёт. Значит, нам туда дорога, значит, нам туда дорога!
Песня чуть было не застопорилась, поскольку Руан уже несколько лет находился в руках империалистов, но кто-то, судя по командному басу, это был сержант — гаркнул:
— А дальше — Гаврская улица! — и орава бойцов отозвалась новым куплетом.
— С боем взяли мы Руан…
Таким образом они взяли Руан, Гавр, высадились на той стороне Ла-Манша и уже почти разделались с Лондоном, но тут произошло нечто, установившее в вагоне мёртвую тишину.
Все как-то разом поняли, что впереди грохочет и гудит не электровоз.
Мы ведь ехали совсем недолго: я успел проводить взглядом переплетённые в самых чудовищных комбинациях бескрайние поля рельс, кривые серые станционные постройки, ограждённые кирпичными стенами с пущенной поверху «колючкой», а также торчавшие из-за них руины старых Парижских высотных зданий. Локомотив вытащил нас из города иповёз по полям, из-за воронок напоминавшим поверхность Луны.
Всего пятнадцать минут за городом — и вот уже из слитного гула выбиваются отдельные залпы и взрывы. Когда-то, ещё в прошлой жизни, я прогуливался по летнему Парку Горького. Там тоже были динамики на столбах и играла музыка. Поначалу я не улавливал мотив и слышал лишь что-то непонятное, монотонное и неразборчивое, но по мере приближения мелодия оживала и становилась всё более чёткой.
Так и сейчас.
С замиранием сердца и стынувшей в жилах кровью я определял выделявшиеся из общей какофонии звуки — сотни и тысячи разных звуков.
Разумеется, ритм задавали ударные — боги войны, батареи тяжёлых гаубиц. Они молотили по многострадальной земле Нормандии, взметая вверх фонтаны земли, огня и смертоносных осколков.
Партия ракет была менее заметна — как тарелки, они взрывались все разом, громко, шокирующе, пугая выживших и сотрясая самые глубокие бункеры.
Мелодия не была слышна даже наполовину: это была лишь общая канва. Неразборчивы были трещотки пулемётов, лёгкие пушки, предсмертные крики и хриплые команды, но люди поняли, что очень скоро получат возможность не только услышать эту композицию полностью, но и как следует под неё потанцевать.
Лица бледнели и вытягивались, плечи в тощих кителях опускались, по вагону прокатилась волна страха — такого же всеобщего, как и недавняя радость от «взятия» Лондона. Все вспомнили, что им ещё предстоит преодолеть стену огня и стали, выжить в колоссальном вихре, способном перемолоть и расщепить любую броню и добраться — не взять, а всего лишь добраться — до столицы Нормандии, превращённой в крепость.
Мои колени затряслись, но сейчас я не мог упрекнуть себя за эту трусость. Ощущение было такое, словно я отправлялся на надувной лодке прямиком в тихоокеанский шторм. Стихия в чистом виде, на фоне которой человек понимает, насколько он, в сущности, мал и слаб.
Я приник к своему «окну в Европу» и постарался заглянуть вперёд, но разглядел лишь какие-то мрачные серые горы — и откуда им тут взяться?
— Гармонист, мать твою! — рявкнул невидимый сержант. — Какого хрена?
И снова залихватский мотив разлился по вагону, возвращая лицам цвет, а ногам силу, поднимая обратно плечи и заставляя людей подпевать. Но я видел, как в глазах всё ещё бился тот ужас, пережитый за десять секунд. И эти песни, пляски, молодецкий посвист и громкие уверенные вскрики: «Даёшь Руан!» — были словно покалечены отчаянием.Люди веселились, понимая, что это, возможно, последний шанс улыбнуться в их короткой жизни, не насчитывавшей даже двух лет.
Воронок становилось всё больше, и они были «свежее» остальных. Я боялся, что сейчас шальной снаряд или ракета попадёт в наш эшелон, и всё — отвоевался товарищ майор, но очень скоро поезд накренился, и мы въехали в туннель, уходивший, исходя из наклона и времени спуска, куда-то очень глубоко. Однако спокойствия это не прибавило.
В темноте стало видно, как много в вагоне нештатных отверстий от осколков и старости. Туннель освещали яркие белые лампы, и, судя по количеству лучей, пробивавшихсяснаружи, вагону стены были вообще не нужны. Внутри установилась душная темнота. Гармонь ещё играла, но петь и плясать больше никто не хотел, поэтому массовик-затейник сбавлял обороты, пока, наконец, не умолк.
Вскоре скрип тормозов и очередной рывок возвестили, что мы на добрались.
Мимо моего смотрового пункта пробежала бетонная платформа, усеянная толстыми колоннами, поддерживавшими сводчатый потолок с надписью «Вокзал-3». Железнодорожники-«эсэсовцы», уже стоявшие там в ожидании остановки, открыли двери, и сержанты вступили в свои права, зычными криками наводя порядок.
— Маршевая рота раз! Выходи и стройся!
Через минуту, наполненную звоном, топотом, скрипом кожаных частей амуниции и матом, в вагоне стало намного свободнее. «Рота раз», топоча, убежала куда-то вправо и скрылась из поля зрения.
— Маршевая рота два! Стройся!
Вагон опустел, задержались лишь три человека: я и два отпускника, в числе которых оказался давешний гармонист, высокий, статный, с непослушным чёрным чубом, выбивавшимся из-под сдвинутой на затылок кепки, и «бывший прапорщик».
Мы спустились на опустевшую платформу (я был последним) и пошагали к единственному выходу, где за поворотом туннеля, забиравшего вверх-вправо, скрывался хвост последней маршевой роты — мокрые от пота спины солдат. Там же располагалась небольшая жестяная будка с надписью «комендатура» и зеркальными стёклами. Пришлось поторопиться, потому что сзади уже приближался гул нового поезда.
Когда до выхода было метров двадцать, дверь комендатуры открылась, и оттуда вывалились пять молодчиков в форме с красными повязками — три солдата, сержант и офицер.
— Документы! — потребовал капитан, в то время как его подчинённые маячили за спиной и как бы невзначай держали ладони на рукояти автоматов.
Мы втроём приподняли рукава и спроецировали голограммы. Я старался изо всех сил делать вид, что мне эта проверка безразлична. «Всё в порядке», — убеждал я сам себя. — «Ничего опасного».
Но тем не менее, в желудке сворачивалось в узел очень плохое предчувствие.
— Можете быть свободны! — гармонист, перехватив поудобнее чехол с инструментом, ушёл дальше по туннелю. — Вы тоже! — бывший прапорщик не стал скрывать вздоха облегчения и поспешил скрыться с глаз проверяющих. — Товарищ младший лейтенант! — провозгласил офицер голосом, не оставлявшим сомнений в том, что я сейчас услышу. — Вы арестованы! Пройдёмте с нами!