Мой парень - робот

— Привет, мам. Отец. Зои.

Голос. Его голос. Более хриплый, грубый, но всё равно — это был он.

Замираю. Время исчезает. Пространство вокруг сжимается до одной точки — его лица. Шрама. Глаз, в которых я ищу искру прошлого. Тай... Нет, это не он. Это не может быть он. Смотрю на него и чувствую, как холод медленно ползёт по коже, проникает в грудную клетку и обвивает сердце.

Должно быть, я сошла с ума. Или всё, что случилось за последние дни — это просто серия болезненных снов. Галлюцинаций. От шока и тревоги, от напряжения, которое не отпускало неделями.

Мистер Хилл встаёт. Медленно, почти неестественно, будто каждое движение дается ему через силу, через недоверие к собственному телу. Он смотрит на Тайлера не как на сына, а как на загадку, на опасность, на нечто, что не может быть возможным.

— Тайлер? — произносит он, и в его интонации звучит надежда — та самая, которую он пытался задушить целый год, отчаянно и безуспешно, ведь она упрямо отказалась погибать.

Перевожу взгляд на Марию — она не двигается. Губы приоткрыты в немом крике, лицо исказилось. Боль, облегчение, недоверие — всё это мелькает в её в глазах, пока она пытается понять, смотрит ли на живого сына или на очередную иллюзию.

Сколько раз я мечтала, чтобы он вернулся? Чтобы всё оказалось глупым недоразумением, чтобы он просто вошёл в комнату и сказал: «Привет, Зои. Всё хорошо». И сколько раз я убеждала себя, что эти мечты — яд? Что они не спасают, а только сильнее режут, когда реальность снова и снова напоминает: он исчез.

Я ведь уже смирилась. Научилась просыпаться по утрам без этой боли в груди, без надежды, что он вдруг окажется за дверью. Я приняла, что Тая больше нет. И вот он стоит здесь. Я не узнаю его. Это лицо — оно грубее, чем я помню. Под стрижкой-ёжиком — свежие морщины и грязь, а в глазах... нет Тайлера. 

— Что, даже не обнимите сына? — его голос колючий, наполненный упрёком. — Или дело в том, что я уже совсем не тот, кого вы хотели бы видеть?

Дэйв моргает — словно только что до конца осознал, кто стоит перед ним. Взгляд скользит по сыну, а потом останавливается на татуировке в том месте, где у Илая находится разъём, спрятанный под серийным номером. На шее Тая — перевернутый треугольник. Не знаю, что он значит, но по лицу Дэйва понимаю: что-то важное.

— Зачем ты пришёл? — спрашивает он так холодно, будто Тайлер не сын, а кто-то чужой, с кем лучше держать дистанцию. От ледяного тона кожа покрывается мурашками. Почему мистер Хилл так реагирует? Неужели из-за грёбаного тату?

— Меня не было год, и это всё, что ты можешь мне сказать? — Тай качает головой и горькая улыбка проявляет ямочку на левой щеке. Дыхание перехватывает.

Взгляд Дэйва становится жестоким. Кажется, он почти готов накинутся на Тая, но вдруг вмешивается миссис Хилл. Она стремительно вскакивает с дивана, но к сыну подходит медленно, словно он — дикий зверь, которого легко спугнуть.

— Тай... — её голос дрожит, а руки ложатся на его плечи, осторожно, проверяя — настоящий ли он.

Тайлер вздрагивает. От её прикосновения в нём что-то трескается. Помню, как он всегда был особенно нежным с матерью, как называл её ласково, немного по-детски, как приходил к ней, если у нас случались ссоры — просто посидеть рядом, не говоря ни слова. И сейчас он позволяет ей обнять себя. Не сразу — стоит напряжённо, решая: впустить её или нет. А потом сдается. 

Слышу, как она шепчет:

— Я верила. До последнего, слышишь, Тай? Я верила, что ты жив.

Он не отвечает, только закрывает глаза, позволяя себе эту минутную близость.

Дэйв резко разворачивается и уходит на кухню, явно не впечатлённый проявлением чувств.

— Мне надо выпить, — бормочет он себе под нос.

Мария поднимает глаза на Тайлера и тихо говорит:

— Пойдём к отцу. Он... просто растерян.

Она не отрывает рук от его плеч — боится, что если отпустит, то он снова исчезнет. А потом переводит взгляд на меня — коротко, озадаченно, взвешивая что-то важное: оставить здесь? позвать с собой? Нужно ли вообще, чтобы ты была здесь, Зои?

Боюсь пошевелиться. Хочется сжаться, исчезнуть, раствориться в воздухе, как я научилась делать за этот год. Быть тенью, быть тихой, быть сильной — чтобы не сломаться. Но во мне поднимается что-то упрямое. Что-то, что росло месяцами из боли и одиночества. 

Я встаю. Ноги ватные, дыхание сбивается. Кажется, что сейчас я просто рухну, но все же упрямо подхожу к ним.

Когда останавливаюсь в шаге от Тайлера, понимаю — запах тот самый. Чёрт возьми, он пахнет, как раньше. Смешанный аромат чего-то тёплого, земного — запах, который преследовал меня повсюду, но особенно в те ночи, когда я лежала без сна, уткнувшись в его старую толстовку, как в последний островок надежды. И в этот момент окончательно осознаю — это он. Это Тай. Не копия, не призрак.

Внутри всё переворачивается. Не знаю, как держать себя в руках, когда всё в теле хочет одного — обнять, уткнуться в него лбом, сказать, что я ждала, что всё ещё люблю.

Сказать, как сильно скучала. Как каждое утро просыпалась с надеждой, что сегодня он вернётся. Как я почти разучилась дышать без него. Как я открылась тому, кто заменил его — потому что не могла больше ждать. И как я чувствовала вину за это каждую секунду, даже когда смеялась.

Но я сдерживаю себя. Потому что тот Тайлер, которого я помню, ушёл. А этот Тайлер даже не смотрит на меня в ответ.

И я обращаюсь к миссис Хилл.

— Я бы хотела остаться.

Мария медленно кивает, вымученно улыбаясь.

— Хорошо, Зои. Пойдём перекусим.

Следую за ними, чувствуя себя частью какой-то странной процессии — воскресший сын, измотанная мать и я, чужая и своя одновременно.

Сажусь за обеденный стол неосознанно ближе к мистеру Хиллу. В глубине души я до сих пор воспринимаю его как единственного взрослого в этом доме, чьему спокойствию можно довериться, не смотря на то, что так и не решила — бояться этого человека или восхищаться им. 

Он молча наливает себе бурбон — янтарная жидкость плескается в стакане. Дэйв бросает быстрый взгляд в мою сторону — замечаю, как он чуть поднимает бутылку, собираясь предложить и мне. Но сразу же опускает, вспомнив, сколько мне лет. 

Обхватываю ладонями колени под столом. Пальцы дрожат. На самом деле, я бы не отказалась от бурбона.

Мария хлопочет на кухне, пытаясь стереть реальность звоном тарелок и звяканьем приборов. Всё звучит слишком громко — вздрагиваю каждый раз, когда она захлопывает дверцу шкафчика или роняет ложку.

Тайлер садится напротив. У него расслабленная поза, но это, скорее, оборонительная маска. Он смотрит на отца с колючим интересом, с вызовом, с какой-то почти детской обидой.

Первым молчание нарушает мистер Хилл.

— Расскажи, что с тобой случилось.

Его голос слишком ровный. Вдруг понимаю — он догадывался. Его реакция, когда Тай появился, взгляд... слишком мало шока. Слишком много потаенных опасений.

Тайлер прищуривается. Улыбка — хищная, ядовитая. Он наклоняется вперёд и говорит, почти лениво, в каждом слове — укол:

— А ты не хочешь сначала рассказать, что ты сделал, чтобы я оказался там, где оказался?

Мария роняет что-то на пол. Звук бьющейся посуды разрезает воздух. Тай даже не оборачивается. Он неотрывно смотрит на отца.

Лицо мистера Хилла бесстрастное. Только пальцы на стакане чуть сжались.

— Ты либо рассказываешь правду, — говорит он спокойно, — либо я выставляю тебя за дверь.

Впервые с момента появления, Тайлер теряет свой хищный азарт. Он откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди. Он не смотрит на меня. Совсем. Даже мельком. Его взгляд скользит по комнате, как по пыльной старой декорации, а я для него — табуретка, случайно оставленная не на своём месте. Это причиняет боль, но я не двигаюсь. Стискиваю кулаки на коленях, вжимаю ногти в ладони до боли. Всё внутри полыхает. Почему он не смотрит? Почему так холоден?

— Что ж, если ты так хочешь знать, папочка, — начинает Тайлер, и голос его пропитан весёлым пренебрежением. — Тогда слушай.

Он говорит легко, как будто рассказывает историю у костра, но каждое слово сочится ядом.

— Однажды я вошёл в твой кабинет. Случайно, правда. Кажется, мне нужна была какая-то книга. Но я нашел кое-что... поинтереснее. Твою тайную мастерскую. Как в дешёвых шпионских фильмах — со скрытым входом, серверами, зашифрованными данными. Только это была не просто мастерская. Это было место, где хранились твои грязные тайны.

Воздух на кухне становится вязким, как мёд.

— Сначала я подумал, — продолжает Тай, — что это твои старые проекты, еще со времен работы в «Роботикс». Я даже не удивился — ты всегда горел робототехникой. Но потом... потом я начал копаться. В коде. В записях. И понял, что это не просто старые проекты. Это что-то новое. Личное. Что-то обо мне.

Он смотрит на Дэйва в упор, словно пытается убить одним взглядом. Не смотря на браваду, которую Тай так усердно демонстрирует, я понимаю — это не злость говорит сейчас. Не сарказм. А рана. Глубокая, гноящаяся, давно запущенная рана, которую он отчаянно пытается зашить цинизмом.

— Ты не просто хотел перестраховаться на случай моей смерти. Не просто поставил мне чип от «Роботикс», чтобы копировать данные. Ты воровал меня. Мою личность. По кусочкам. Мои страхи. Мою радость. Мой смех. Всё это ты анализировал, разбирал на составные части. А потом пытался понять, как... как создать что-то. Копию? Лучше, умнее, послушнее?

Волна откровений захлёстывает, не давая отдышаться. Сердце гулко ударяется о грудную клетку. Мозг лихорадочно обрабатывает информацию.

Тайный личный проект. Бывший инженер «Роботикс Инк».Чип Тайлера, копирующий сознание. Такой странный и непохожий на обычных «четвёрок» Илай. 

Вспоминаю Илая — его движения, взгляд, странную, почти детскую привязанность ко мне. Вспоминаю его вопросы, паузы, как будто он всё время чему-то учится. Вспоминаю, как он говорил о Тайлере. Как будто тень говорит о том, кто ее отбрасывает.

Что мне сказал мистер Хилл, перед тем, как Тай заявился на пороге? Индивидуальный Личностно-Адаптивный Искусственный Интеллект. Илай.

Всё складывается. Мистер Хилл не просто пытался воссоздать сына. Он пытался... вырастить нового. Не из плоти, но из кода и памяти. Использовал эмоции настоящего сына, чтобы научить им искусственного. Но зачем все эти ограничения эмоций? Почему он оставил в теле копии «личность Тайлера», которая сводила Илая с ума?

Накатывает тошнота.

Я смотрю на мистера Хилла. Меня разрывает от противоречивых чувств — его поступки, его сломанный к чертям моральный компас, пробуждают во мне почти первобытный страх. Но почему-то я по-прежнему отчаянно и безрассудно доверяю этому человеку. 

Отец Тая игнорирует взгляды, направленные на него. Лишь делает глоток бурбона и коротко бросает:

— И это всё?

— Всё? — повторяет Тай хрипло, а в глазах бушует пламя. — Отец, ты буквально крал мою жизнь, по кусочкам стягивал с меня личность, мои чувства, мою грёбаную душу — чтобы при мне живом создавать какой-то свой аморальный проект. И ты спрашиваешь: «это всё»?

Дэйв медленно качает головой. Он выглядит уставшим до мозга костей — так выглядят люди, чьи тайны вышли наружу и начали говорить за них.

— А ты не думал подойти ко мне и спросить, Тайлер?

Тайлер растягивает губы в саркастичной улыбке. 

— Словно ты бы взял и рассказал мне.

Дэйв отворачивается. Его взгляд теряется за окном, как будто там, в тусклом полумраке — его прежняя жизнь.

— Я бы попытался объяснить тебе, сын, — говорит он медленно. — Возможно, всё в любом случае случилось бы так, как случилось. Но по крайней мере... ты бы знал.

На секунду меня догоняет абсурдность ситуации. Почему Дэйв говорит с ним так спокойно? Будто ничего сверхъестественного не произошло, хотя Тайлер буквально исчез, умер, воскрес, вернулся — и никто не встал, не закричал, не схватился за сердце от ужаса. Всё это выглядит так обыденно, как если бы они просто переругались из-за сломанного велосипеда.

Мария ставит перед Тайлером тарелку с пастой. Миссис Хилл выглядит растерянной, но движется автоматически — словно её тело действует по привычному сценарию, пока разум ещё пытается осознать, что сын, которого она оплакивала, сидит напротив, дышит, говорит, и ругается с мужем за кухонным столом.

Тайлер смотрит на неё, и во взгляде — неожиданная, тёплая благодарность. Он впервые за всё время становится... мягче. Человечнее. Ловлю себя на том, что завороженно смотрю на это. И именно в этот момент, когда всё внутри немного замирает, я вспоминаю послевкусие, оставшееся после первого разговора с Хиллами — словно меня водят за нос. Снова разглядываю татуировку Тая. 

— Так почему ты сейчас здесь, Тайлер? — спрашивает мистер Хилл, вклиниваясь в мой поток мыслей. Его голос звучит спокойно, почти отстранённо. Он отрывает взгляд от окна и поворачивается к сыну, который продолжает уплетать пасту. Дэйв делает паузу, затем с лёгкой насмешкой продолжает: — Новые друзья поручили добыть то, над чем я работал?

Тайлер резко откладывает вилку. Он морщится, услышав, как пренебрежительно отец выделяет эти два слова — новые друзья.

Наблюдаю за ним, затаив дыхание. В этой позе, с жёсткой линией губ, стянутых в тонкую полоску, он становится кем-то другим. Не тем, с кем я делила воспоминания, не тем, кто когда-то смеялся над моими попытками разучить аккорды на гитаре. Нет, этот Тайлер чужой, резкий, стальной. Он смотрит на отца почти с презрением, и, не мигая, произносит:

— Мне нужен доступ в шахты. И это не просьба.

Смех Дэйва разрывает воздух. Он такой громкий и внезапный, что я вздрагиваю всем телом.

— Так вот, что тебе действительно нужно. Забудь, сынок. Ты потерял всё своё наследство, когда был официально признан пропавшим без вести.— Говорит он с кривой усмешкой. А потом резко замолкает и смотрит на Тайлера серьезным, стальным взглядом. — Полагаю, это ты стоишь за недавней попыткой проникновения в «Селесту»? Признаюсь, вы действительно отчаялись, если пытались попасть в самую нестабильную и непригодную из шахт. Мы с твоей матерью даже слегка повздорили из-за этого: она предложила запечатать шахту. Можешь себе представить?

Тайлер вспыхивает. Его глаза сверкают, лицо искажается злостью, но не просто из-за слов отца — из-за чего-то глубже, темнее. Он поворачивается ко мне, и я чувствую, как холодок пробегает по позвоночнику. Наконец, он смотрит на меня. Но по взгляду понятно — сейчас я для него не человек, не друг и не бывшая возлюбленная. Просто... способ. Удобный рычаг. Возможность.

— Милая Зои, ты наверняка теряешься в догадках, — говорит он тоном, от которого у меня внутри всё мгновенно сжимается, — ведь ты всегда интересовалась, чем занимаются мои родители, правда? Так вот слушай.

Он произносит слова чётко, с нажимом, будто читает приговор.

— Папочка владеет шахтами с праксилитом. Ты ведь уже знаешь, насколько он ценен? Твой новый дружок должен был рассказать. Этих шахт по всей стране — на пальцах одной руки пересчитать можно. «Роботикс Инк» платит ему сумасшедшие деньги за доступ, а взамен — акции и привилегии. Жуткая информация, не так ли? Поэтому они всегда скрывали свой род деятельности — иначе славные жители Пайнвуда пошли бы на них с вилами и факелами.

— Тебе лучше замолчать, — глухо говорит Дэйв, и голос его звучит совсем иначе — не как у отца, не как у виноватого человека. Это голос того, кто привык к угрозам. Он бросает на меня быстрый взгляд и в глазах замечаю разочарование. Должно быть, он не планировал посвящать меня в эту информацию.

— Ох, а в курсе ли компания о твоём славном проекте, который спрятан в голову моей копии? — спрашивает Тай, поворачиваясь к отцу и тут же теряя ко мне интерес. Похоже, свою роль я выполнила. — Неужели нет? Как жаль. Похоже, вас ждёт очень неприятный разговор, когда правда всплывёт. Но ничего, вы же выкрутитесь, правда? Им так нужен твой праксилит. А тебе — их технологии. Уверен, вы найдете выход.

Мозг отчаянно пытается собрать разбросанные кусочки пазла в единое целое. Новая информация, факты и выводы сплетаются в запутанный, неразборчивый клубок. Но среди этого хаоса, сознание очень ярко выделяет лишь одну вещь. Твой новый дружок. Тайлер говорит о моих отношениях с Илаем так, будто знает наверняка — не предполагает, а знает. Меня парализует догадкой.

Высокий силуэт возле дома Хиллов.

Мужской силуэт. Тай.

Он следил за нами с самого начала, с появления Илая в городе. Он всё время был рядом. Это был он, а не Лиззи.

Споры Тайлера и его отца превращаются в фоновый шум. Больше не могу слушать. Меня словно окутывает плотным покрывалом и звуки доносятся из-под слоя ваты. В ушах звенит. Кто этот человек, сидящий сейчас передо мной?

Я как будто наблюдаю за собой за стороны. Вот я встаю, ножки стула громко скрипят по паркету. Вот Дэйв замолкает, обеспокоенно глядя на меня, а Тайлер не скрывает раздражения. Я говорю, и не узнаю свой голос:

— Ты сбежал, потому что обиделся на отца, который копировал твое сознание, которое и так уже копировалось?

Лицо Тайлера искривляется в каком-то первобытном гневе.

— Зои, тебе лучше пойти домой. Ты здесь лишняя.

Дэйв одёргивает сына. Мне должно быть обидно и больно, но я этого не чувствую. Я вообще ничего не чувствую.

— Что с тобой не так, Тайлер? Какой нормальный человек так поступает? Разрушает семью, причиняет боль друзьям и близким, которым не все равно?

Тайлер отшатывается, словно я действительно задела его своими словами. И в глубине души я понимаю: всё, что я ему говорю — из-за моего эгоизма. Но мне тоже больно. 

На мгновение в его глазах мелькает что-то живое — не страх, не боль, но что-то гораздо более глубокое. Может быть, обида? Или, возможно, разочарование? Но оно исчезает так же быстро, как и появилось, сменяясь холодной отстранённостью. Он выпрямляется, и голос его звучит ровно.

— У меня никогда не было настоящей семьи, — произносит он, поднимая на меня презрительный взгляд. Наконец, его глаза по-настоящему находят мои — и уже не отпускают. — Только образы, собранные из картонных коробок ожиданий. Меня не любили — от меня ждали. Отец хотел, чтобы я был идеальным сыном, проектом, успешной репликой его великой идеи. А потом, когда понял, что я не справляюсь, решил сделать копию. Лучше. Идеальнее. Запасной план на случай, если Тай откинется раньше времени. И начал делать его ещё до того, как я перестал быть удобным.

Сердце в груди стучит так громко, что, кажется, слышу каждый его удар. Ощущаю, как у меня подкашиваются ноги. Но упорно стою, вжимая ладони в стол.

— У меня не было настоящих друзей, — продолжает он. — Только декорации. Люди, которые кормили моё эго, как парковые смотрители кормят своих зверей — не из заботы, а из обязанности. Я не любил. Потому что никто не любил меня. Только оболочку. Обёртку. Красивую, пустую. И тебе, Зои, — он выделяет моё имя, и оно звучит как обвинение, — этого было достаточно. Пока я был героем в твоей истории. Пока можно было притворяться.

Мир качается. Не могу понять, как мы дошли до этого. Хочу достучаться, хочу встряхнуть его так сильно, как могу, чтобы его мозг стал на место. Что, твою мать, он несёт?

— А потом я понял, — он подается вперед, и от его голоса веет ледяной ясностью, — что всё это мне осточертело. Люди. Их игры. Их банальные чувства. Ты, Дэн, все вы. Вы как питомцы. Милые. Глупые. Хорошенькие. И совершенно бесполезные.

Наступает тишина. Глухая, вязкая, как болотная трясина. Она кажется невыносимой, заполняющей всё вокруг. Я не могу пошевелиться. Даже вдохнуть.

А потом — оглушительный хлопок.

Мария встаёт и бьёт его с такой яростью, с такой чистой, человеческой болью, что я невольно дергаюсь. Её рука дрожит, а глаза горят. Она не говорит ни слова. Просто разворачивается и уходит, как будто дальнейшее её присутствие здесь оскорбительно для самой идеи человеческого достоинства.

И снова тишина. Только уже не вязкая, а горькая. Как после грозы. Всё, что осталось — осадки. Мистер Хилл не торопясь поднимается со стула, и я вижу, как напряглась его челюсть. 

— Убирайся из моего дома, — говорит он медленно, отчётливо, почти сдержанно, как будто каждое слово весит тонну. — Или я позвоню шерифу. А если это тебя не пугает, — он делает паузу, — могу обратиться к агентам «Роботикс Инк». Напомнить тебе, насколько быстро они приезжают, когда речь идёт о террористах из «Пепла»?

Тай не отвечает. Только оскаливается — и в этом оскале нет ничего человеческого. Улыбка волка, пойманного в капкан, который готов отгрызть себе лапу, лишь бы сбежать. Он не говорит ни слова, когда покидает родительский дом. Только его взгляд скользит по нам напоследок, и я чувствую, как мурашки бегут по спине.

Мне казалось, я знаю его. Но сейчас понимаю, что человек, вернувшийся в мою жизнь — это уже не Тай. Это нечто чужое, опасное, и страшно одинокое. В голове хаотично крутятся одни и те же вопросы: что с ним произошло? Где он был? Зачем ему чёртов праксилит? Почему он ненавидит меня?

Дэйв мягко берёт меня за локоть, будто боится, что я могу рассыпаться, если он коснётся сильнее. И, возможно, он прав. Чувствую, как внутри всё трещит по швам — от напряжения, от страха, от той бездны, что вдруг раскрылась в этом доме, посреди привычных стен и мебели. Я не сопротивляюсь. Не задаю вопросов. Просто позволяю ему увести себя отсюда.

Мы идём молча. Слышу, как поскрипывает старый паркет, как захлопывается за нами дверь. Звук ставит точку — громкую, жёсткую. Как будто всё, что было до неё, больше не имеет значения.

Он открывает дверь машины и осторожно помогает мне сесть внутрь, словно я хрупкая ваза, которую можно разбить. На секунду наши глаза встречаются — и я вижу в его взгляде бесконечную усталость. Он не говорит мне, что всё будет хорошо. И слава богу. Потому что мы оба знаем, что сейчас это было бы ложью.

Мотор заводится, и мы едем сквозь рассветный Пайнвуд. Улицы пусты, будто сам город затаил дыхание после всей этой правды. Я прижимаюсь лбом к прохладному стеклу, и мысли крутятся, как в водовороте — Илай, Тайлер, Дэн, я сама. Всё, что случилось за последние месяцы, вдруг складывается в один огромный клубок, который невозможно распутать без боли.

— Я покину Пайнвуд, — нарушает молчание Дэйв, не глядя на меня. Голос у него тихий, но ровный. — Не знаю, насколько. Попытаюсь найти Илая. Спасти его, если получится.

Поворачиваюсь к нему. Хочу спросить, как он это собирается сделать. Где будет. Как я смогу с ним связаться. Что стало с Таем. Что такое «Пепел». Кто такой Илай. Но не спрашиваю. Просто чувствую, как паника поднимается где-то внутри. Как снова приходит осознание, что всё рушится. Один за другим, люди, к которым я тянусь, исчезают, и я остаюсь одна, среди руин.

— Я буду на связи, — добавляет он, заметив мой страх.

Мы доезжаем до моего дома. Он останавливается, заглушает мотор. И в этот момент я не выдерживаю. Протягиваю к нему руки — как ребёнок, который отчаянно хочет, чтобы его успокоил взрослый.

Мистер Хилл немного медлит, но всё же обнимает меня. Неловко. Сдержанно. Он не тот, кто легко проявляет чувства, и всё же — этот скомканный, осторожный жест значит для меня больше, чем он, возможно, понимает. Вжимаюсь в его плечо и закрываю глаза, чтобы не заплакать. Потому что если начну, не знаю, смогу ли остановиться.

Он отпускает первым.

Я не двигаюсь. Смотрю вперёд, в темноту, и вдруг снова вижу, как Илай впервые вошёл в школьный холл. Высокий, немного неуклюжий, с рюкзаком через плечо и лёгкой улыбкой на губах. Я врезалась в него, и он, будто герой из фильмов, успел подхватить меня до того, как я шмякнулась на пол. Помню, как быстро застучало сердце. Как я не могла вымолвить ни слова.

Если бы можно было вернуться в тот момент. До того, как всё покатилось в пропасть.

Но я не могу.

***

Стою у двери больничной палаты, не решаясь войти. Проклятый запах стерильности режет нос, мир снова становится резким и плоским, лишённым красок. Дэн лежит на койке, худой, бледный, одеяло натянуто до груди. Лицо измождено, под глазами — тени. Но как только он видит меня, губы трогает улыбка. Та самая — тёплая, упрямая, как будто он всё ещё держится за свой девиз: «я всё вывезу, даже если мир рухнет».

— Где Илай? — спрашивает он, и в голосе столько надежды, что у меня перехватывает дыхание. Прошло около трех дней с его операции, и ему наконец разрешены визиты. Он не знает ничего.

Мотаю головой, отворачиваясь. И в следующую секунду всё вырывается из меня с оглушительной силой. Истерика, не слёзы. Настоящая, дикая, постыдная истерика. Я падаю на стул возле его койки, прячу лицо в простыню, и слёзы текут не прекращаясь, словно я состою из них.

Дэн кладёт ладонь мне на голову, начинает гладить — медленно и осторожно. Его пальцы путаются в моих волосах, и этот жест — такой простой, почти родительский — становится тем якорем, за который я хватаюсь.

Когда я наконец успокаиваюсь, горло саднит, как после крика в подушку. Я приподнимаюсь, не в силах смотреть ему в глаза, но всё же начинаю говорить.

— Люди из «Роботикс Инк» забрали его, — шепчу я. — Пуля, что прошла мимо тебя застряла в нем. Повредила настолько, что он ушёл в режим ожидания помощи. И... он сам подал сигнал. Это было встроено в него. В его систему. Он не мог ничего сделать. Даже если бы захотел.

Дэн мрачнеет. Губы сжимаются в тонкую линию. Он кивает, не глядя на меня, будто в его голове уже выстраивается картина происходящего. Я продолжаю. Голос стал чуть громче, но дрожал.

— И ещё... Тайлер вернулся.

Дэн резко поворачивает голову, хмурится. Сначала не понимает.

— В смысле «вернулся»?

Молча смотрю на него. Его глаза распахиваются, будто он увидел чудовище.

Рассказываю ему всё. Про разговор с мистером Хиллом. Про то, как Тай нашёл записи секретного проекта своего отца. Как понял, что сам был частью эксперимента. Как назвал меня... домашним питомцем.

— Ублюдок, — выплёвывает Дэн. — Чёртов ублюдок.

Он сжимает кулак и его губы белеют от ярости. Я не уверена, кого именно Дэн назвал ублюдком — Тайлера или его отца. Возможно, обоих.

— Это он. Я уверена. Он следил за нами. В лесу... он был там. Думаю, это он стрелял. Хотел убить Илая. Свою копию.

Я почти шепчу последние слова. Они тяжёлые, и мне страшно в них верить, но логика подсказывает, что иначе быть не могло. 

— Мистер Хилл поначалу обрадовался, как мне показалось, но потом увидел татуировку Тая — перевернутый треугольник, и тут же стал жестоким. Как будто к нему вернулся не сын, а какой-то преступник. Тайлер рассказал мне, что его родители владеют шахтами с праксилитом. Он поэтому вернулся. Ему туда нужно. — Перевожу дыхание, пока Дэн переваривает информацию, а потом продолжаю: — Не уверена, знаешь ли ты, но перевернутый треугольник — принадлежность к «Пеплу». Так они обозначают людей, у которых изъяли плату. Я поискала в интернете.

Дэн прикрывает глаза, молчит, а потом хрипло выдыхает:

— Помню, как в школе шептались про них, но никогда не придавал этому большого значения. Откуда бы им взяться в Пайнвуде? «Пепел» — жестокие подонки, но придирчивые. К ним не так просто попасть. Если у Тайлера получилось — значит, они следили за ним давно, и он невероятно для них полезен.

Он снова ругается, на этот раз так грязно, что я вздрагиваю. Потом тяжело вздыхает и, закрыв глаза, говорит:

— Давай не сейчас. Не об этом. Я... не вынесу ещё одну новость. Не сегодня.

Слабо киваю, пытаясь наметить улыбку. Выходит отвратно. Мы немного молчим, но я не могу перестать думать о Тае. Не могу перестать вспоминать его отношение ко мне, его ярость. Он словно специально хотел сделать мне больно.

— Дэн... Почему Тай меня ненавидит? — вопрос такой глупый и наивный, что мне становится стыдно, как только с губ срывается последнее слово.

По горькому взгляду Дэна понимаю — у него нет ответа на этот вопрос. У меня самой его нет. Возможно, то была ревность? Злость на то, что я предпочла Илая, вместо воспоминаний о нём? А возможно, наши отношения и правда ничего не значили, и были такими же пустыми, как и глаза вернувшегося Тая.

Дэн вдруг вскидывает голову, нарушая паузу:

— А ты фото отправила?

Сначала я не понимаю, о чём он. Моргаю. Смотрю на него, как на сумасшедшего.

— Что?

Он усмехается, видя моё искреннее смятение. Настолько живо, настолько по-настоящему, что я ощущаю, как на секунду исчезают все ужасы последнего времени.

— Конкурс от «Перспективы», принцесса. Ты собиралась участвовать. Ну, знаешь, до того, как я стал живым щитом. Мне кажется, я заслужил, чтобы ты победила.

Я фыркаю. Сквозь слёзы и боль прорывается сухой смешок. Первый за... за вечность, кажется.

— Ты идиот, Дэн Арден, — шепчу я, пряча лицо в его ладони.

Он чуть поворачивает руку, мягко проводя пальцами по моей щеке — этот жест такой бережный, что внутри у меня все сжимается. Мы так и остаёмся — он, с перебинтованным боком и вечным сарказмом, и я, с разбитым сердцем, прижимающаяся к нему, как к последнему источнику тепла, который мир ещё не забрал.