27. Бал
Прошёл всего месяц, но он тянулся, как вязкий сироп — медленно, липко, с ощущением, будто я бесповоротно застряла. Дэн всё ещё в больнице, уже почти восстановился, а я...
Я больше не остаюсь одна. Не потому, что так решила — просто не могу. Как только в доме становится тихо, с потолка будто начинает капать тревога. Слышу каждый звук: скрип половиц, щелчок холодильника, стон трубы в ванной. И каждый раз моё тело реагирует одинаково — сжимается, как пружина, ищет безопасное место, но не находит.
Я старалась придумать, как отвлечься. Забрала Пикси — ту самую пушистую комету, которую мы с Илаем спасли. Теперь она спит у меня под одеялом, подрагивает во сне, а днём охотится на воображаемых жуков в углах. Я сделала всё, чтобы ей было уютно: поставила когтеточку, уложила мягкие пледы на подоконник, поставила миску с водой подальше от еды, как советовали в интернете. Хотя я старалась следить, чтобы Пикси не покидала пределов моей комнаты, мама все равно периодически чихала — кошачья шерсть разлеталась по дому, как пыльца по весеннему воздуху.
Мама первое время почти не отходила от меня. Она гладила меня по волосам, когда я просто сидела и смотрела в стену, приносила чай с мёдом, как в детстве, шептала, что всё будет хорошо — и я кивала, хотя не верила. Потом она вернулась на работу. И стало тише. Страшнее.
Кира почти сразу предложила переехать ко мне. «А что, у вас тут не скучно», — хмыкнула она, приволакивая чемодан и Бонни. Для меня остается загадкой, как наши родители согласились пойти на такое — учитывая отношение миссис Арден ко мне. Тем не менее, это случилось.
Кира каждый день развинчивала какие-то приборы, придумывала новые команды, чтобы мы учили их с Бонни, пекла безвкусные веганские десерты. И это спасало меня. Когда звучал её голос — когда она в очередной раз спорила с тостером или пылесосом, а Бонни сопела у её ног — я чувствовала: я не одна.
У нас была маленькая гостевая комната, которую мы использовали по большей части как кладовую. Я сразу же подготовила её для Киры: расчистила завалы хлама, пропылесосила, застелила постель и даже положила туда самую мягкую подушку, какая только была в доме. «Будет отличное место для моих запасных штанов», — сказала Кира и поселилась в моей комнате.
Прозвучит странно, но я ей за это бесконечно благодарна. Особенно ночью. Особенно в те моменты, когда кошмары хватают меня за горло — в них снова раздаётся выстрел, и я вижу, как падают Илай и Дэн, и не успеваю, не могу ничего изменить. В эти минуты я просыпаюсь в холодном поту, не сразу понимаю, где я, и только потом чувствую, как рядом дышит Кира, как её рука лениво лежит поперёк моего живота, будто она и во сне защищает меня.
Я не справилась бы без Киры. И, наверное, не справлюсь ещё долго. Но когда мы с ней валяемся в кровати, и Пикси дремлет на моей груди, а Бонни посапывает у двери — мне не так страшно.
Мы с Кирой почти не говорим об Илае. Это — негласное правило. Весомое, как бетонная плита. Днём у меня получается ему следовать. А ночью...
Ночью я перестаю справляться. Всё, что мне удаётся запихнуть под кожу при свете дня — возвращается. Отражениями, звуками, его голосом. Я просыпаюсь с криком, часто — уже в слезах. И только в эти моменты — только в мокром, неопрятном, дрожащем настоящем — я позволяю себе говорить о нём.
— Знаешь... я ведь начинала что-то чувствовать, — прошептала я как-то, пока Пикси, свернувшись в клубок, мурчала у нас в ногах. — Не просто... ну, симпатию или ностальгию по прошлому. Это было как что-то новое, ещё не названное. Как будто я снова училась видеть — только через него.
Кира не ответила сразу. Я услышала, как она втянула воздух и задержала дыхание. Потом выдохнула — медленно.
— Я знаю. Он говорил мне об этом.
Иногда я ловила себя на мысли, что не понимала, зачем она всё это делает. Кира не просто жила со мной — она обитала в моей тишине, дышала рядом, когда я не могла вдохнуть. Делала ужасный чай, который я не пила. Вытирала пыль с полок, на которые я не смотрела. Включала музыку, а потом выключала, не дослушав. И никогда, ни разу, не спрашивала, когда я наконец-то соберусь.
Я помнила, как Дэн рассказывал про аварию. Помнила, что рассказывала она сама. Как ей пришлось учиться ходить заново, собирать себя из кусков — и не только физически. Тогда я не знала, что сказать. Сейчас — знала ещё меньше.
Мистер Хилл так и не вышел на связь. Я ждала. Каждое утро проверяла почту, сообщения, даже старый домашний автоответчик, который мы не использовали уже лет десять. И в какой-то момент просто перестала. Вопросов осталось слишком много, но я не была уверена, хватит ли у меня сил искать на них ответы. Возможно, мне стоило просто забыть.
Школьный бал, как и городской праздник, передвинули в связи с расследованием происшествия в лесу. Хотя сказать, что кто-то действительно что-то расследовал, — значит сильно приукрасить реальность.
Все камеры — даже те, что стояли у самого входа в заповедник — были вырублены. Одновременно. И ни одна из них не вернулась в локальную сеть, пока мы были у водопада. Официально — «технический сбой». А неофициально... никто не стал копать глубже. Только усилили меры безопасности и на время закрыли заповедник.
Стрелка не нашли. Он зашёл в заповедник через лес, где не было троп, и ушёл тем же путём. Ни отпечатков, ни следов. Но я знала, кто это был. Я не называла имени вслух — даже себе. Но знала. Просто не могла понять, зачем. И мне страшно было думать о том, что он все еще где-то рядом.
Я перешла на домашнее обучение. Не сразу — сначала пыталась вернуться. Сидела в классе, сжав кулаки до побелевших костяшек, ловила взгляды одноклассников и не могла дышать. Паника захлёстывала, как волна, и всё, что я могла — это сидеть и повторять в голове, что всё в порядке. Но это никогда не помогало. Директор Дженкинс сначала отказал мне, уверяя, что «так не делается» и что я «не могу просто исчезнуть посреди года». Тогда я впервые в жизни использовала то, чего всегда стеснялась — позвонила миссис Хилл. Через два дня бумаги были подписаны.
Теперь я учусь дома. Медленно, через силу. Иногда с Кирой, которая постоянно отвлекается, щёлкая какие-то схемы на планшете, и кричит:
— Кто, чёрт побери, в этом веке пишет формулы от руки?
Я смеюсь. Не всегда. Но иногда — и этого достаточно.
В один из последних теплых дней мы пошли в магазин. Надо было купить корм для Пикси и батарейки для Кириных проектов. И на выходе я увидела полку с краской для волос. Стояла и смотрела на эти коробки, пока Кира не ткнула меня в бок:
— Решила отыграться на своей голове?
Я выбрала оттенок, неуверенно обхватывая коробочку пальцами. Он был максимально близок к моему натуральному — каштановому.
— Хватит быть блондинкой, — сказала я, улыбаясь, но внутри всё сжалось. — Это было... не моё. Это ему нравилось.
— Тогда мы официально устраиваем похороны кукольной Зои, — объявила Кира. — И давай бахнем тебе каре. Хочешь — сделаю тебе что-то в стиле «Я пережила ад и теперь могу одним взглядом поджечь здание».
Я рассмеялась.
— Нет, спасибо. Не готова к такой ответственности.
Мы вернулись домой, и она покрасила меня перед зеркалом в моей комнате. Пикси прыгала с подоконника на стул, Бонни лаяла на отражение, а я молча наблюдала, как с каждым движением кисти с моих волос исчезало прошлое.
Когда всё было готово, Кира встала за моей спиной, посмотрела в зеркало и сказала:
— Теперь ты снова — ты.
И в её голосе не было ни тени шутки.
Однажды раздался требовательный стук в дверь и я вздрогнула — в последнее время это случалось часто. Каждое неожиданное движение, каждый звук отбрасывал меня обратно: туда, к водопаду, к выстрелу, к тому, как Дэн упал, закрыв собой Илая. Иногда мне казалось, что в груди всё ещё пульсирует то страшное чувство, когда ты видишь, как рушится весь твой мир — медленно, без шанса что-то изменить.
Но я всё же подошла к двери. И какой-то безумной, нелепой частью себя надеялась, что увижу кого-то... другого. Хоть теперь я и понимала, что некоторые возвращения страшнее потерь, эта упрямая надежда не давала покоя.
Когда я открыла дверь, на пороге стоял мистер Коллинз. Он выглядел как обычно, но в его глазах плескалась мягкая настороженность, будто он боялся, что я не захочу с ним говорить.
— Зои, привет. Надеюсь, я не помешал.
— Здравствуйте, — я на удивление тепло улыбнулась.
Он держал в руках продолговатую коробку — почти как подарочную, только плоскую.
— Это для тебя. От имени комиссии «Перспективы» — поздравляю.
Я машинально взяла коробку, хотя мозг еще не успел обработать сказанное. Открыла её тут же, на пороге, и на секунду почувствовала, как земля ушла из-под ног. Внутри, на черном бархате, лежала футуристичная награда. Сложная геометрия, гладкий металл, в центре — тонкая гравировка: «Зои Эванс. Победитель в номинации: Фотография. Перспектива 2054». Под ней — сертификат с моей фамилией и рекомендательное письмо, аккуратно вложенное в рамку.
Я не отправляла снимки. Не участвовала.
— Но... — начала я, не зная, что сказать. — Я ведь ничего не...
— Это я, — сказала Кира, появляясь за моей спиной, будто знала, что это её момент. — Я подготовила твои работы и передала куратору. По просьбе Дэна.
Коллинз положил руку мне на плечо — мягко, с той самой учительской теплотой, которую не спутать ни с чем.
— Ты заслужила. Это не жест вежливости, Зои. Это — признание твоего таланта.
Я посмотрела на него и вдруг почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Я не хотела плакать. Мне казалось, у меня больше нет на это сил. Но слёзы всё равно текли.
Кира молча забрала из моих рук коробку. Я шагнула вперёд и обняла мистера Коллинза — порывисто, сильно, так, как обнимают только тех, кто стал частью чего-то очень важного в твоей жизни.
— Вы были лучшим учителем в этой школе, — прошептала я, прижимаясь к его пиджаку.
Он усмехнулся, мягко, по-доброму.
— А ты была моей самой упрямой ученицей. И самой талантливой. У тебя впереди большое будущее, Зои. Я в это верю.
Когда он ушёл, я всё ещё стояла на пороге, обнимая саму себя. Мир немного сместился. Как будто в нем снова появилось что-то светлое.
Я повернулась к Кире, с трудом выдавливая из себя:
— Какой снимок ты выбрала?
Она пожала плечами и хитро склонила голову.
— А как ты думаешь?
***
Иногда мне кажется, что Пайнвуд — живое существо. Он дышит, чувствует и может болеть. Последний месяц стал для него болезнью: выстрелы, слухи, шепоты за спиной и боль, которая расползлась по улицам, прилипла к стенам домов и осела в чащах леса. Теперь же город медленно приходил в себя. Как после высокой температуры — усталый, потный, но живой.
Дэна наконец выписали, я почувствовала... что-то. Это не было счастьем в чистом виде — скорее облегчение, примешанное к тревоге. Он выжил. Он жив.
И сейчас он сидит на подоконнике моей комнаты и жует какие-то крекеры, перебрасываясь остротами с Кирой. Порой он морщит лоб, и бросает быстрые взгляды на свой бок, как будто не верит, что с ним что-то произошло.
А потом он предлагает пойти на школьный бал, который все-таки решили провести.
— Просто вечер, — говорит он, кидая один из крекеров в сторону Бонни. С неожиданной для ротвейлера грацией она перехватывает угощение в прыжке. — Пара часов, немного музыки и, возможно, нелепые попытки Киры танцевать робота.
Кира фыркает, не поднимаясь с пола, где возится с какой-то схемой для нового протеза.
— Вообще-то, в моем исполнении робот-дэнс — это почти культурное достояние.
Усмехаюсь, но снова быстро замыкаюсь в себе. Бал. Музыка. Люди. Свет. Все эти нарядные девочки с локонами, все эти мальчики с натянутыми улыбками и галстуками-бабочками. Притворство. Громкие слова. Фальшь, замазанная тональным кремом и блёстками. Всё то, от чего у меня буквально сжимается сердце.
— Я не хочу туда, — тихо отвечаю. — Не хочу переодеваться. Не хочу быть частью этого.
И я не вру. Раньше я тревожилась, как выгляжу, хватит ли туши, не слишком ли бледная кожа, правильно ли подобрана одежда. Сейчас... всё это казалось абсурдным.
— Тогда не будем переодеваться, — вдруг заявляет Кира, поднимаясь. В её глазах блестит та самая дерзость, которую я полюбила. — Наденем спортивки. Самые мешковатые. Явимся туда как банда уставших от жизни подростков.
Дэн смеется, будто у этого дурацкого плана есть потенциал.
— Я за. У меня есть тёмно-синий костюм, который делает меня похожим на взбесившегося тренера.
— А у меня серый. — Добавляет Кира с гордостью, словно этот костюм — лучшее, что есть в её гардеробе. Возможно, так и есть.
Я смотрю на них обоих и вдруг чувствую, как во мне что-то оттаивает. Может быть, действительно стоит попробовать? Хотя бы на пару часов.
***
В день бала нахожу свой старый спортивный костюм, а на плечи накидываю пальто. Перед выходом застываю возле зеркала, хотя на улице уже ждут ребята. Волосы небрежно растрепаны, лицо бледное, глаза чуть опухшие — но впервые мне действительно всё равно. Это я. Живая. Сломанная, но настоящая.
Мы неспеша идем по улице, и воздух наполнен чем-то странно мирным. Лёгкий ветер носит запах хвои и мокрого асфальта, а Пайнвуд кажется... спокойным.
— Если кто-то на меня уставится, я просто скажу, что это наш новый школьный дресс-код, — язвит Дэн, поправляя капюшон.
— А я скажу, чтобы шли нахер, — подхватывает Кира, явно наслаждаясь этим бунтом против гламура.
Впервые за долгое время я чувствую легкость. Как будто этот глупый спортивный костюм — броня, в которой я могу быть собой. Без страха быть не такой.
Внутри актового зала душно и шумно, а количество тел, танцующих, прыгающих, разговаривающих и смеющихся, почти абсурдно. Чувствую, как меня затягивает эта толпа, словно волна, и на какой-то миг даже хочется развернуться и уйти обратно — в дом, туда, где тихо и можно услышать собственное дыхание. Но рядом Дэн, с ухмылкой, в спортивках, нелепый и прекрасный в своей бесстыдной лёгкости. Он вытащил из кармана олимпийки компактную бутылку текилы и разом залил ее в общий контейнер с пуншем. Потом подмигнул мне и протянул пластиковый стаканчик.
— За то, чтобы хоть на пару часов забыть обо всем, — предлагает он, и я с радостью соглашаюсь. Остается загадкой, как он пронес алкоголь мимо охраны на входе — меня заставили вывернуть карманы.
Отпиваю, чувствуя, как сладкий и жгучий вкус растекается по языку. Мы пьем еще и еще — Кира уверяет, что её организм может переработать этанол быстрее, чем у обычного человека, потому что она «наполовину киборг». Я ей верю. Хотя бы в этом.
Музыка становится всё громче, свет — всё более сумасшедше-мелькающим, и в какой-то момент я понимаю, что больше не вижу отдельные лучи дискошара — всё слилось в яркую, размытую полосу. Мы танцуем. Я танцую. Смеюсь. Кричу припевы дурацких песен, которые раньше раздражали. Дэн крутится, будто снимается в каком-то музыкальном клипе, а Кира откуда-то вытаскивает светящиеся палочки и теперь размахивает ими, как дирижёр с приветом. И это всё... странно хорошо. Почти фальшиво хорошо — как в старых комедиях, где закадровый смех подсказывает, в какие моменты нужно смеяться.
Начинает играть медленная песня. Не думая, шагаю ближе к Дэну и сама обнимаю его. Его тело напрягается на мгновение, но быстро расслабляется, и он аккуратно обнимает меня в ответ. Мы качаемся в такт, и всё вокруг замедляется — только наш общий ритм, чуть сдавленное дыхание и тепло от его рук.
— Я готов, — вдруг шепчет он.
Чуть-чуть отстраняюсь, и смотрю ему в глаза. Они ясные и трезвые — совсем не такие, какие должны быть после пунша с текилой.
— К чему? — спрашиваю, сбитая с толку.
— Услышать то, что ты не смогла сказать мне тогда. На крыше.
Замираю. Тот вечер — как привидение. Мы тогда сидели рядом, я была готова сломать себя, чтобы сказать правду, но он... он дал понять, что не хочет. Я приняла это, даже с облегчением — ведь так проще. Не рвать, не разбивать, не называть вслух то, что может сломать. И вот теперь он просит меня вернуться туда, в то место, где всё едва-едва держалось.
— Зачем, Дэн? — шепчу я, не замечая, как тянусь к нему ближе.
Он проводит пальцами по моей спине, как бы успокаивая, и говорит:
— Потому что это нужно нам обоим. Мы зависли в паузе, Зои. А я хочу хотя бы знать, чем закончилась бы та фраза.
Я глубоко вдыхаю.
— Дэн, — прижимаюсь к нему лбом и закрываю глаза, — ты мой самый близкий человек. Ты мой дом. Ты был рядом, когда я падала. Ты держал меня, когда весь мир рушился. Но...
Он не двигается.
— Но моё сердце... то, что осталось от него... оно умерло вместе с Илаем. Каким-то чудом оно снова начало биться, но не для тебя. Не потому, что ты недостаточен. А потому, что я — сломана в тех местах, где ты ещё цел. Понимаешь?
Открываю глаза, и вижу, как он медленно сжимает челюсть, морщится, будто от физической боли. Он дышит — слишком глубоко, чтобы это было нормально.
— Я готовился, — наконец произносит он. — Я знал. Понимал. Но, чёрт... это всё равно больно слышать.
Кладу ладони на его щеки. Он не отстраняется.
— Ты заслуживаешь человека, который будет любить тебя без остатка. Без если. Без прошлого, которое отзывается кошмарами. А я не могу дать тебе это. Не сейчас. Может, никогда.
Он медленно кивает. И больше не говорит ни слова.
Но я вижу, как с ним что-то происходит. Как в нём что-то отпускает. И, быть может, это тоже — начало. Не лёгкое, не радостное. Но честное.
Когда последняя нота растворяется в воздухе, а тишина повисает слишком резко, я вдруг ощущаю, как меня снова затягивает гравитация реальности. Мои ладони, которые только что держали Дэна, становятся странно тяжёлыми, а дыхание сдавливает грудь. Смотрю на лицо Дэна, всё ещё бледное после нашего разговора, и чувствую, как меня охватывает острое, выжженное чувство вины. Но вины не перед ним. Вины за сам факт того, что я живу дальше. Что я могу танцевать. Что я вообще что-то чувствую.
— У тебя есть сигареты? — сглатывая образовавшийся в горле ком, обращаюсь к Дэну.
Он фыркает, как всегда — с этой полушуткой-полузаботой в голосе, и вытаскивает из кармана смятую пачку.
— Не знал, что ты снова закурила.
— Считай это моментом слабости, — беру одну. Руки дрожат.
— Я за ней пригляжу, — вмешивается Кира, ловко подхватывая меня за локоть, пока я пытаюсь разглядеть, где у этой сигареты вверх. — А то ещё упадёт в кусты и решит, что нашла портал в другой мир.
Смеюсь неожиданно громко и мы выходим. Прохлада ночи обдает нас. Сразу же становится легче дышать.
На парковке пусто и тихо — только порывы ветра и чей-то забытый велосипед, валяющийся возле кустов. Кира вынуждает меня подождать, пока патрулирующие периметр учителя скроются за углом. Нетерпеливо опускаюсь на холодные бетонные ступеньки у крыльца, пытаясь прикурить, но руки не слушаются. Пальцы цепляются за колёсико зажигалки, пламя гаснет раньше, чем добирается до кончика сигареты. Кира наблюдает за этим секунд двадцать, потом со вздохом выдергивает зажигалку у меня из рук и, щёлкнув один раз, подносит огонь сама.
— Ты такая неумеха, — ворчит она, но в голосе мягкость. Или, может, это я уже всё слышу приглушённо, через пелену алкоголя и неразобранных чувств.
— А ты вообще вся из запасных частей, — фыркаю в ответ. За время совместного проживания я научилась отвечать на колкости Киры. — Откуда у тебя точная моторика?
— Будешь умничать, я тебе потом покажу, каково это — без точной моторики, — Кира усаживается рядом. Я делаю затяжку. Горло жжёт, как будто я глотнула раскалённого металла, но это хорошо. Это хоть что-то, что я могу контролировать.
Раздается звонок. Шарюсь по карманам в поисках телефона, и в тот же момент вижу, как что-то ещё, тонкое и глянцевое, выскальзывает из пальто и падает на бетон.
— Чёрт... — ругаюсь, глядя на экран. Мама.
Я совсем забыла ей сказать, что мы куда-то идём. Она всё ещё думает, что я дома, читаю или сплю. Не хватало ещё, чтобы она устроила панику и начала обзванивать всех подряд.
— Алло, мам, всё хорошо... Да, я с Дэном и Кирой... Нет, мы не в лесу... — Говорю, прижимая телефон плечом к уху. Краем глаза замечаю, что Кира поднимает с земли ту самую вещицу, упавшую на ступеньки. Кажется, это визитка Лиззи. Совсем про нее забыла.
Когда я заканчиваю разговор и поворачиваюсь, Кира уже не просто держит визитку. Она смотрит на неё острым и сосредоточенным взглядом.
— Где ты это взяла? — спрашивает она ледяным голосом. Такой я её ещё не слышала.
Моргаю, в попытке заставить мозг думать.
— Что? А... это? Это просто визитка. Лиззи дала. Ну, как пиар-ход, у них в «Перспективе» этих картонок, наверное, тысячи.
Кира не сводит с меня взгляд, потом медленно качает головой.
— Это не пиар.
— Слушай, ты чего? — пытаюсь рассмеяться, но в горле пересохло. — Ты сейчас такая... загадочная вся.
— Открой карты на телефоне, — говорит она. Не просит. Приказывает.
— Кира, серьёзно...
— Зои. Карты. Сейчас.
Вздыхаю, всё ещё думая, что она просто драматизирует. Всё вокруг кажется не совсем реальным. Алкоголь, сигареты, ночной воздух — я будто плыву сквозь сон. Но всё же слушаюсь и открываю приложение. Кира, уже поднеся визитку к своему смартфону, сканирует QR-код на обратной стороне.
— Готова? — она наклоняется, глядя в экран. — Вводи: сорок семь, точка... шестьсот двадцать один... северной широты...
Послушно вбиваю цифры, ощущая, как волна странного предвкушения накатывает на меня, путаясь с непониманием.
Когда она заканчивает диктовать, я нажимаю «поиск». Карта мигает, увеличивается и автоматически выстраивает маршрут. Куда-то за пределы Пайнвуда. Странная точка, застывшая посреди незнакомых улиц, ни о чем мне не говорит. Хочу закрыть приложение, но Кира хватает меня за запястье, предупреждающе качая головой.
Удивленно вскидываю брови. Кира отпускает.
— Что это? — глупо спрашиваю, глядя на точку.
Кира не отвечает. Только без эмоций рвет визитку, словно уничтожает доказательства. Потом швыряет клочки в кусты и выпрямляется.
— Это место, где нам помогут спасти Илая.