24. Обратный отсчет
Моргаю. Один раз. Второй. Всё внутри меня кричит — двигайся, делай хоть что-то — но тело онемело.
— Зои. Слушай меня, — голос Илая прорезает оцепенение. Холодный, чёткий, собранный — он пугает меня.
Он уже склонился над Дэном, его руки двигаются быстро и точно. Я киваю и бросаюсь к ним, словно пробуждаясь от дурного сна.
— Левый бок. Пуля прошла насквозь, — выдыхает Илай, глаза его метаются между раной и лицом Дэна, перекошенным от боли. — Нужно остановить кровотечение. Нужна ткань. Любая. Твоя рубашка подойдёт.
Скидываю пальто и камеру на землю и тут же рву пуговицы, срывая с себя джинсовую рубашку. Руки дрожат, дыхание сбивается, но я протягиваю её Илаю.
Он работает быстро. Разрывает ткань на полосы, прижимает одну к ране и скомандует:
— Держи. Дави. Не бойся крови. Главное — дави сильно.
Вжимаю руки в бок Дэна, и он стонет — коротко, сквозь зубы, лицо его искажается, будто он сражается с болью, как с чем-то живым.
— Нужно поднять ему ноги, чтобы кровь не ушла в нижнюю часть тела, — Илай уже ищет глазами, что может помочь. На мгновение исчезает из поля зрения и тут же возвращается с моим рюкзаком и скомканным в руках пледом. Он подкладывает их под согнутые колени Дэна.
Чувствую, как кровь пробивается сквозь джинсовую ткань — тёплая, липкая. Внутри всё вопит, что я делаю что-то не так, что не справляюсь, что он умирает у меня на руках.
— Он п... потеряет сознание? — еле выговариваю я, глядя на Илая.
— Если начнёт — говори с ним. Постоянно. Спрашивай что угодно. Пой, кричи — всё, лишь бы не отключался. Ты справишься, — говорит он, и на секунду мне кажется, что он говорит это не только мне.
— Что нам делать дальше? — шепчу я.
— Тебе — продолжать давить. Я пойду за помощью. Связи нет, но рейнджеры наверняка слышали выстрел и уже ищут его причину. Я приведу их сюда, и они вызовут помощь.
— Не уходи, — мой голос звучит так слабо, что я сама его едва различаю. Но Илай слышит, слегка наклоняя голову ко мне.
Я вцепляюсь в его рукав одной рукой, второй продолжая давить на бок Дэна. Сейчас он — единственная моя опора, и если он уйдёт — я развалюсь вместе с этим лесом, с этой кровью и болью, распадусь на крики, слёзы и беспомощность.
— Зои, — голос Илая твёрдый, непреклонный, как сталь, — я должен идти. Если я не найду помощь, Дэн...
Он не успевает договорить. Я перебиваю его:
— Я не справлюсь, — шепчу, качая головой. — Пожалуйста. Не оставляй меня одну. Не сейчас. Не с ним таким...
Илай резко разворачивается ко мне, словно у него кончается терпение, и его пальцы смыкаются на моем подбородке — не больно, но крепко. Он заставляет меня отвернуться от Дэна и посмотреть ему прямо в глаза. В них, обычно спокойных и светлых, сейчас бушует буря.
— Всё будет хорошо, — говорит он, но я не верю. — Но только если ты мне поможешь. Я не смогу сделать это один. А если я останусь, он может не дожить. Ты понимаешь?
Я хочу зажмуриться, закричать "нет", но не могу. Просто мотаю головой, как заведённая.
— Дыши. — Его голос становится мягче. Он прижимает свой лоб к моему — холодный, немного остужающий агонию моих мыслей, — и начинает дышать. Медленно. Ровно. — Дыши вместе со мной.
Я втягиваю воздух коротко, сбивчиво, и выдыхаю рывком. Потом снова. И снова. И когда дыхание становится чуть менее рваным, он отпускает меня.
— Ты справишься. Потому что ты — ты, — говорит он, и это, возможно, самый странный комплимент, который мне когда-либо делали.
А потом он исчезает. Просто исчезает. Я даже не замечаю, в какой момент он срывается с места — только ветки качаются от его движения, и лес становится ещё тише, ещё глуше. Остались только моё дыхание и слабые, едва уловимые стоны Дэна.
Я поворачиваюсь к нему. Он лежит почти без движения. Бледный. Такой бледный, будто его уже нет.
— Эй, — я снова прижимаю обе руки к ране, как учил Илай. — Эй, ты только не отключайся, слышишь? Не смей. Ты обещал быть рядом. Ты позвал меня на бал, чёрт возьми. Кто зовёт на бал, а потом вот так уходит?
Он что-то бормочет. Или мне это только кажется. Его губы дрожат, и я вижу, как он из последних сил цепляется за реальность.
— Я люблю тебя, — говорю я, потому что больше нет смысла держать это в себе. Потому что если он вдруг уйдёт, а я не скажу, это будет хуже всего. — Ты мой самый близкий друг и единственный человек в этом дурацком городе, кому я могу доверять. Я не справлюсь без тебя. Не смей умирать, слышишь меня?
Слёзы катятся по щекам, падают на его толстовку, на мою дрожащую руку, на пропитанную кровью землю. Я смотрю на свои руки — они вымазаны его кровью. Настолько, что кажется, это не мои руки. Они дрожат, и я впервые в жизни хочу исчезнуть. Хотя бы на мгновение. Просто раствориться. Чтобы не видеть этого. Чтобы не чувствовать ничего.
Но я не могу. Я нужна ему. И продолжаю говорить. Всё, что приходит в голову. Всё, что может удержать его здесь, со мной.
Когда они появляются — двое рейнджеров с сосредоточенными лицами, с торопливыми, резкими движениями, в которых чувствуется нечто большее, чем просто выполнение долга, — я сначала не верю. Кажется, я так долго ждала, так безнадёжно надеялась, что настоящая помощь — это что-то из другого мира.
— Мы вас сменим, — говорит один из них, касаясь моей руки. Даже не помню, как её отпустила. Просто вдруг чувствую, что она пуста, холодна и дрожит.
Они знают, что делать. Чётко, быстро. Один вытаскивает что-то из аптечки — стерильные бинты, зажимы, противошоковые препараты. Другой разворачивает носилки. Мне кажется, они даже не говорят — просто двигаются как единый механизм. И всё это время я сижу на земле и смотрю, как чужие руки заботливо касаются Дэна.
Илай возвращается с моими вещами — он собирает и аккуратно упаковывает плед, оборудование, камеру, которую я торопливо отбросила в сторону, когда снимала пальто. Его голос мягкий, тихий:
— Скорая уже на подъезде. Они будут ждать у главного выхода из парка. Нужно идти.
Я не двигаюсь с места. Не могу. Всё внутри меня тяжёлое и вязкое, как будто каждое движение стоит чудовищных усилий. Илай помогает мне встать — просто касается моей руки и ведёт.
Я иду за двумя рейнджерами с носилками, боясь потерять их из виду. Даже не замечаю, как мы оказываемся у входа в заповедник, где уже ждёт машина скорой помощи. Двери распахиваются, Дэна осторожно укладывают внутрь. Машина уезжает, оставляя за собой только рваный шлейф реальности.
И я просто... ломаюсь.
Оседаю на землю. Не от усталости — от ужаса, который наконец вырывается наружу, разрывая тонкие стены, удерживавшие его до этого. Земля подо мной холодная, но я не чувствую ничего, кроме звенящего кошмара в груди.
Илай опускается рядом. Неловко. Механически. Его тело будто до сих пор не знает, как это — быть утешающим. Он обнимает меня крепко, но криво, неуклюже. Его ладонь ложится на мою голову, и начинает осторожно, прерывисто поглаживать волосы.
Я всхлипываю. Потом ещё раз. И шепчу:
— Что... что произошло?
Он не отвечает сразу. Как будто собирается с духом.
— Кто-то выстрелил, — говорит он наконец. — Оленёнок... умер мгновенно. Но он не был целью. Просто подвернулся под руку. Стрелок не был профессионалом. Второй выстрел... должен был попасть в меня.
Я замираю. Слова проникли куда-то очень глубоко, словно открыли замок, о котором я и не знала.
— Но Дэн... — Илай запинается, его голос дрожит, словно он сам не верит в происходящее. — Он метнулся ко мне. Пытался оттолкнуть. Зачем он это сделал? Я ведь... просто машина.
Эти слова, такие простые, такие логичные, бьют в самое сердце. Илай действительно не понимает.
Я поднимаю на него взгляд, не в силах сдержать слёзы.
— Потому что для него ты перестал быть машиной. Ты был личностью. Соперником. Нетипичным другом. Но не машиной.
Илай моргает. Лёгкий тик пробегает по его щеке, будто он пытается осознать что-то несопоставимое.
— Я... — начинает он, но не заканчивает.
Наверное, это впервые, когда он не находит слов. Я знаю, что в нём — тысячи ответов, алгоритмы, словари, инструкции. Но сейчас он просто Илай. Запутавшийся. Потрясённый. Неуверенный.
Когда появляются шериф и его помощник, всё становится ещё более размытым, словно мир окончательно превращается в шумный, перегруженный сон, где слишком много голосов, движений и неясных форм. Один из них подходит ко мне, наклоняется, что-то говорит — я пытаюсь ответить, честно. Открываю рот, чтобы объяснить, рассказать как всё было, но из горла вырывается сдавленный всхлип, а потом я просто закашливаюсь, задыхаясь от собственных слёз, от боли, от этого безумного комка в груди, который никак не хочет рассасываться.
Илай говорит вместо меня. Его голос сдержанный, безукоризненно ровный, и в этом есть что-то настолько... нечеловеческое, что это, как ни странно, успокаивает. Он говорит спокойно, без паники — просто перечисляет сухие факты.
Слышу, как шериф недоумённо буркнул что-то рейнджерам. Они переглянулись. Кто-то из них ответил, что охота в лесу запрещена, а кто-то — что камеры должны были всё зафиксировать, но произошла внезапная поломка. А потом — тишина. Такая, в которой слышно, как бьется сердце. Понимаю, что это не предназначалось для наших ушей.
Шериф уходит вместе с рейнджером, а его помощник остаётся. Он подходит ближе, садится на корточки, заглядывая мне в глаза с каким-то странным, добрым сочувствием.
— Я отвезу тебя домой, — говорит он.
Домой? Это звучит почти как насмешка. Мой дом сейчас там, где Дэн. Где его везут в операционную. Где он, возможно, умирает. Я качаю головой, вжимаясь в землю, будто она может укрыть меня от этого диалога.
— В больницу, — выдавливаю я, почти не слыша собственного голоса. — Мне нужно в больницу.
Он смотрит на меня, потом переводит взгляд на Илая, будто ищет у него подтверждение. Илай просто кивает. Помощник шерифа выдыхает и, кажется, сдаётся. Все мы в Пайнвуде знаем друг друга. Мы росли на одних улицах, дышим одними соснами. Он знает, кем был Дэн для меня. Наверное, даже лучше, чем я сама.
— Ладно, — говорит он. — Садитесь в машину. Я позвоню твоей маме. Скажу, куда направляемся.
Я киваю, а потом оказываюсь в патрульной машине. Всё плывёт. Мир становится тусклым, без цвета, без контуров. Илай садится рядом. Не сразу понимаю, что прижалась к нему. Просто чувствую: он рядом. Его рука обвивает мои плечи — аккуратно, почти боязливо, как будто он не уверен, что имеет на это право.
Моя голова опускается ему на плечо. Тело, наконец, сдаётся. Сознание становится мягким, тяжёлым. Мир стирается. Остаётся только тусклый свет фар на вечерней дороге и одно-единственное желание: не просыпаться до тех пор, пока мне не скажут, что Дэн жив.
***
Я очнулась от ощущения, что что-то важное происходит без меня. Мир не остановился, пока я была без сознания, а продолжал двигаться, дышать, рушиться — и всё это где-то рядом, за тонкой перегородкой реальности.
Я моргаю, и свет больничного потолка ослепляет меня, будто кто-то вонзает лезвия прямо в глаза. Сжимаю веки, чувствуя, как мозг пытается догнать весь тот ужас, который на время отключил.
Голова раскалывается. Горло пересохло. Всё тело ломит, будто я перенесла лихорадку. Я слышу мамин голос. Взволнованный, дрожащий, но привычный — с тем особым оттенком, который появляется у неё только тогда, когда она хочет быть сильной, но уже почти на грани.
— Зои... ты очнулась, слава богу.
Я пытаюсь приподняться, но рука на плече останавливает меня. Не грубо — мягко, но твёрдо. Рядом Илай. Его лицо спокойно, почти без эмоций, но в глазах полыхает беспокойство.
— Тебе нужно отдохнуть, — говорит он. — Ты потеряла сознание. Давление упало, сильное эмоциональное потрясение...
— Где Дэн? — мой голос срывается на хрип, будто я кричала и забыла об этом.
— Его оперируют, — отвечает мама. — Всё будет хорошо. Только, пожалуйста, не вставай. Ты нам тоже нужна целая...
Но я уже соскальзываю с кушетки. Ноги подкашиваются, и я почти падаю, если бы не Илай, который успевает подхватить меня. Моё тело кажется чужим, ватным, но внутри всё кипит. Я не могу лежать, пока он где-то там.
Обхватываю руку Илая, и мы вместе выходим в приёмный покой — меня слегка покачивает, — и сразу же вижу их.
Родители Дэна стоят у стены, сгорбленные, словно весь мир вдруг навалился на них. Его мать сцепила руки в замок, губы сжала в тонкую нитку. Отец смотрит в пол, будто ищет там ответы. А рядом — Кира. Она сидит в кресле, скрючившись, как под давлением невидимого веса. Когда она поднимает на меня глаза, на одно короткое, хрупкое мгновение в них вспыхивает надежда.
Она вскакивает и подбегает ко мне.
— Зои... — её голос дрожит. — Я не понимаю... что случилось? Что с Дэном? Нам толком не объяснили...
Я пытаюсь что-то сказать, но слова застревают в горле. Вместо этого я просто обнимаю её, вцепившись так, будто её присутствие — единственное, что не позволяет мне рассыпаться на части. За спиной мама тихо переговаривается с родителями Дэна — их голоса звучат глухо, словно сквозь стекло.
Илай подходит ближе, и Кира отрывается от меня только для того, чтобы повернуться к нему.
— Пожалуйста, объясните. Я не выдержу, если буду гадать... — она хватает его за рукав, почти умоляя.
Илай слегка наклоняет голову. Его взгляд хаотично бегает, как будто он не может ни на чем сфокусироваться.
— Мы были у водопада, — говорит он медленно, подбирая слова. — Появился оленёнок. Мы подошли ближе. Прозвучали выстрелы. Полагаю, один из них предназначался мне. Дэн... убрал меня с линии огня.
Кира отшатнулась. Её губы задрожали, глаза расширились.
— Он... он что? Он... прикрыл тебя?
Киваю, потому что не могу сказать ничего. Потому что всё это до сих пор не укладывается в голове. Потому что мне всё ещё кажется, что если я закрою глаза, то окажусь у водопада, и олень будет жив, а всё остальное просто исчезнет, как сон.
— Он что, идиот?.. — прошептала Кира, и в этом было столько любви, что я впервые за вечер почувствовала, как что-то тёплое просыпается в груди. — Он всегда таким был... Всегда считал, что должен всех спасать.
Я сжимаю её руку. Мне кажется, что если я отпущу, тогда весь этот мир, вся его хрупкая иллюзия контроля с треском развалится.
Когда доктор появляется в приёмном покое, я вдруг чувствую, что могу дышать. Всё это время я как будто только делала вид, что дышу — по инерции, на автомате. А сейчас — впервые за весь вечер — вдох получается настоящим, полным. Живым.
Он говорит спокойно, уверенно, и в его словах нет привычной больничной отчуждённости, от которой веет формальностью.
— Пуля прошла навылет, — объясняет он родителям Дэна. — К счастью, не задеты жизненно важные органы и крупные сосуды. Мы остановили внутреннее кровотечение, операция уже почти завершена. Сейчас его жизни ничего не угрожает.
Я закрываю глаза, и слёзы сами собой скатываются по щекам, не от боли и страха — а от чистого, необъятного облегчения.
Кира всхлипнула — резко, почти испуганно — и закрыла рот рукой. Я обнимаю её снова, на этот раз с меньшим отчаянием, но с такой же крепостью. Её плечи вздрагивают, но она держится, как может.
— Тебе надо домой, — говорит она наконец, и в её голосе появляется неожиданная твёрдость. — Посмотри на себя. Ты до сих пор в крови. Трясёшься. Отдохни. Если что-то изменится — я сразу напишу, обещаю.
Я киваю, хотя совсем не хочу уходить. Не хочу оставлять Дэна — не здесь, не сейчас, когда всё ещё так хрупко. Но и спорить с Кирой не могу. Она права.
Мы с мамой и Илаем выходим из больницы. Снаружи окончательно стемнело. Я иду, чуть покачиваясь от усталости, а рядом Илай — как будто тоже с трудом справляется с собой.
И только сейчас я начинаю замечать — что-то не так. Он отвечает мне невпопад, задерживается на фразах, моргает странно часто. Один раз его рука дернулась,а потом — другая. Казалось, он ловит все баги разом. Как будто его система не справлялась с нагрузкой — перегревалась, путалась в командах.
Я хочу спросить, всё ли с ним в порядке, но не спрашиваю. Может, просто решаю, что он нервничает. Что он, как и я, не может до конца осознать произошедшее. Что Дэн, человек, который бросился ради него под пулю — всё-таки выжил. Может, это его способ справляться — неумелый, сбитый, какой угодно, только не человеческий.
Мама вызывает такси. Мы едем в полной тишине, и эта тишина тяжелее криков. Мои ладони отмыли, пока я была без сознания, но футболка всё ещё запятнана кровью и пропитана пережитым ужасом.
Когда мы подъезжаем, выхожу не сразу. Впервые за всё это время мне не хочется заходить в родной дом. Он кажется слишком обыденным, как будто его существование вообще не соответствует тому, что только что случилось. Как будто тут всё ещё было «до», а я уже стала «после».
Мама первой выходит из машины, бросив на меня быстрый, заботливый взгляд — тот, в котором читается: «я не знаю, что делать, но я рядом». Потом она говорит:
— Сейчас свяжусь с родителями Тайлера. Пусть приедут, заберут. Он, наверное, тоже устал.
Я открываю рот, чтобы сказать «нет», чтобы объяснить, что не хочу, чтобы он уходил, что он нужен мне сейчас, даже если глючит, даже если молчит, но не успеваю. Мама уже захлопывает входную дверь и скрывается в доме.
Остаюсь на крыльце, рядом с Илаем. Он стоит, почти не двигаясь, только пальцы дернулись снова. Я смотрю на него — внимательно, будто пытаюсь рассмотреть в нём что-то важное, чего раньше не видела.
Он не смотрит на меня. Просто стоит и ждёт. И мне вдруг становится не по себе. Что-то в нём было неестественно спокойным. Слишком спокойным. Как будто всё, что случилось — не оставило в нём ни следа.
И вдруг внутри меня щёлкает. Не громко, не панически — как если бы в старой шкатулке внезапно сработала пружина и открыла потайной отсек. Я вспоминаю.
Пуля прошла навылет. Илай первый сказал это, а доктор подтвердил.
Сердце колотится — не от страха, а от чего-то более глубокого. От ощущения, что мир собирается лопнуть, как пузырь, и я останусь одна посреди ошмётков.
— Илай, — тихо говорю, подходя ближе, — стой... пожалуйста, не двигайся.
Он не двигается. Даже не моргает.
Мои пальцы дрожат, когда я осторожно тяну молнию на его куртке вниз. Она поддаётся легко — как будто сама чувствует, что пора. Я раскрываю её и вижу.
Сначала — дыру на белой футболке. Ровный, жжёный край ткани. Потом — странную, густую красную жидкость, которая просачивается из-под неё. Слишком густую. Слишком ровную, почти сценическую. Не пахнет железом. Не пахнет болью. Это имитация.
— Чёрт... — выдыхаю я, и моё тело обмякает, как будто все мышцы в теле одновременно теряют тонус.
Потом — паника. Резкая, внезапная, как удар в солнечное сплетение. Судорожно пытаюсь вспомнить, что читала. В брошюре, которую дала Кира, говорилось что-то про встроенные модули, про защитные капсулы, про стабилизаторы — или это было в книге? Или в статье на сайте «Роботикс»? Всё смешалось. Где у него центр питания? Где проходит основная проводка? Я не знаю. Чёрт, я не знаю.
— Почему ты ничего не сказал? — голос дрожит, но я и не пытаюсь его контролировать. — Как ты вообще мог не заметить?
Он смотрит на меня. Медленно. Его глаза двигаются с усилием, как будто команды доходят до него с запозданием.
— Сначала... — произносит он, и его голос звучит искажённо, словно ищет нужные слова в чужом языке, — ...сначала... нужно было... заботиться о живых. О Дэне. Потом... убедиться... что ты... в безопасности.
Я стою, не отрывая взгляда от его груди — от той самой точки, где у человека билось бы сердце. Мир начинает расползаться. Всё вокруг вдруг становится слишком ярким — каждый блик уличного фонаря, каждый шорох ветра, каждый звук машины вдалеке. И в этом сюрреалистичном моменте Илай вдруг издаёт звук.
Щелчок. Скрип. Что-то между металлическим треском и помехами радио. И... всё.
Он застывает.
Просто останавливается. Не шевелится, не реагирует. Его глаза остаются открытыми, но в них больше нет фокуса. Как будто кто-то нажал на паузу. Как будто все процессы в нём оборвались сразу, в одно мгновенье.
— Илай? — подхожу ближе, дотрагиваясь до его ладони.
Никакой реакции. Я сжимаю его ладонь. Наполовину из надежды, наполовину — от отчаяния.
Он не сжимает её в ответ.
И в эту секунду мне хочется закричать. Потому что терять кого-то, кто не должен был умирать — это нечто иное. Илай не был человеком. Не был обычным андроидом. Он был, возможно, кем-то большим. Я до сих пор не знаю. Но сейчас это не имеет значения.
Он был. И теперь не был.
И я остаюсь одна — с тишиной и холодом его пальцев.