Мой парень - робот

Проходит неделя. Всего неделя — а кажется, проходит вечность, стиснутая в кулаках тревоги. Всё это время мы живем как на иголках, не позволяя себе расслабиться ни на секунду. Я не помню ни одного дня, когда бы не проверяла телефон каждые пять минут — ждала сообщения от Киры. Она продолжала работать над программой, которая могла глубже взломать код Илая. Кира предполагала что, под «личностью Тайлера» скрывается другая сущность — не обязательно враждебная, но точно неизвестная. Сама мысль об этом не давала мне спать.

Сам Илай начал отдаляться. Внутри него что-то пошатнулось после разговора с Кирой и во взгляде появилась настороженность. Я не позволила ему уйти в себя: писала, спрашивала, как он, просила встретиться, гулять, болтать — пусть и ни о чём. Мне казалось, если я остановлюсь хотя бы на день, он окончательно замкнется.

В школе мы стараемся держаться вместе. Я даже настояла, чтобы Илай начал обедать с нами — пусть он и не ел на людях. Он просто сидел рядом, читал книгу или ковырял поднос Дэна. Но его присутствие — даже чисто визуальное — каким-то образом вселяло в меня ощущение, что всё под контролем. Глупо, наверное. Но когда ты живёшь в постоянном напряжении, начинаешь хвататься за любые иллюзии стабильности.

Наш уговор о том, что никто больше не гуляет один, до сих пор был в силе. Мы не говорили об этом в открытую, но все понимали — в городе кто-то есть. Мы не знали, кто. Но каждый раз, когда я шла по улице вечером, в голове звучал тихий тревожный звон, а в тени от фонаря — словно замирал чей-то силуэт. Один раз я даже чуть не рассказала всё маме — в те минуты, когда паника сжимала горло, а под кожей зудело от желания сбежать. Но остановило меня простое понимание — если она узнает правду про Илая, он исчезнет в тот же день. Это пугало меня куда больше, чем любые шаги в темноте.

Дэн всё ещё пытался разговаривать с Лиззи. Он общался с ней чаще — возможно, даже больше, чем нужно, и я несколько раз ловила себя на странной смеси ревности и облегчения. Он намекал, пытался подвести к той самой визитке, к странной забывчивости. Но Лиззи каждый раз сводила всё в шутку, хмурилась так естественно, смеялась так легко, что у меня мурашки шли по коже. Это было слишком натурально. Настолько, что начинало казаться — или мы все действительно сходили с ума, или она играла роль, в которую искренне верила.

И всё же, самое странное — это перемирие между Дэном и Илаем. Никаких колких слов, никаких намёков, никаких сцен ревности. Они будто пришли к молчаливому соглашению: враг есть, и это не один из нас. А может, вся эта безумная неделя просто уронила планку чувствительности, и теперь уже ни на что не осталось сил — ни на ревность, ни на злость. Только на то, чтобы держаться вместе.

Я забираю тетрадь из шкафчика, когда мистер Коллинз подходит сзади. Делает он это так бесшумно, что я дергаюсь, едва не роняя всё содержимое на пол. 

— Эванс, — говорит он немного официально. — У меня получилось.

Он протягивает мне тонкий конверт, и только открыв его, я понимаю, что это. Три пропуска в заповедник Пайнвуда. Три. Он действительно сделал это. Я смотрю на него, будто он только что подарил мне не бумажки, а ключи от спорткара.

— Мистер Коллинз, вы... — на секунду мне захотелось его обнять, но я просто крепче сжимаю пропуска. — Спасибо. Правда. Вы даже не представляете, насколько это важно.

— Ну, теперь уж точно представляю, — он мягко усмехается и уходит, растворяясь в толпе так же незаметно, как и появился.

Обед мы проводим в обычной компании — я, Дэн, Илай. В какой-то момент я просто достаю конверт и раскладываю пропуска на столе.

— Пойдете со мной в заповедник? Вроде бы, я упоминала, что хочу попытаться сделать там кадры для конкурса, — стараюсь, чтобы голос звучал непринуждённо, но чувствую, как волнение пробирается внутрь. — Сегодня идеальный день. Солнце, мягкий свет, тени — всё как надо. 

Дэн сразу скривился, даже не пытаясь скрыть настороженность:

— Ты серьёзно хочешь пойти туда сейчас? В лес? Один из самых безлюдных уголков Пайнвуда? — он смотрит так, будто я только что предложила прогуляться по полю мин.

— Дэн... — начала я, но он не позволил вставить и слова.

— Ты же сама видела силуэт на снимке. И это было в лесу. Если бы я писал сценарий для хоррора, я бы именно туда отправил безмозглых героев.

Знаю, что он не преувеличивает и не могу найти аргументов в свою защиту, поэтому замолкаю. Но вдруг вмешивается Илай. Спокойно, ровно, с какой-то мягкой поддержкой, которую я замечаю не сразу:

— На экскурсии я обратил внимание — вдоль основных троп в заповеднике стоят камеры. Не все знают об этом, но я видел, как одна из них моргнула инфракрасным. Если мы будем держаться маршрутов, находящихся под наблюдением, всё должно быть нормально.

Слегка поворачиваюсь к нему. Он не часто участвует в наших разговорах, особенно в последнее время. В груди разлилось тепло — сейчас он сделал это для меня.

— Видишь? — воодушевленно подхватываю, обращаясь к Дэну, — мы не полезем в дебри. Просто немного тишины — без школы, без... всего этого. Нам это нужно.

Он вздыхает. По тому, как сжимает челюсть, понимаю — он почти сдался.

— Хорошо. Но если увижу хотя бы одну белку, ведущую себя подозрительно — мы уходим.

Согласно киваю, пряча облегчённую улыбку. Было странно надеяться на то, что прогулка изменит хоть что-то. Но я всё равно надеюсь. Пусть хоть немного рассеется эта серая, вязкая тревога.

После последнего урока мы не стали терять времени — сразу направились ко мне домой. Дэн, строго следуя придуманным им самим правилам безопасности, больше не катался на своем мотоцикле, предпочитая многолюдный автобус — и уже это одно говорило о серьезности нашей ситуации.

Едва переступив порог дома, я заметила записку на холодильнике. Мама сообщала, что будет поздно — это меня не удивило. Последнее время подготовка к празднику урожая забирала все ее свободное время.

Парни расположились на кухне, и я пошарилась по полкам, предлагая быстрый перекус — сэндвичи, чипсы, даже старые крекеры с острым соусом, которые никто особо не ест, но сегодня они пошли на ура. Дэн, жуя, комментировал, что это худшее и одновременно лучшее, что он ел за неделю, а Илай смотрел на крекер так, будто разгадывал уравнение, прежде чем откусить кусок. Я знала, что он может спокойно обходится без еды. Но все равно предлагала.

Пока они сидели на кухне, я поднялась наверх. Достала камеру — пальцы бегло проверили объектив, аккумулятор, карточку памяти. Взяла лёгкий штатив, и даже компактный отражатель, который мама подарила мне в прошлом году.

Когда я спустилась вниз с техникой в руках, они оба повернулись ко мне почти синхронно. И без слов, пафоса и театральности — просто подошли и выхватили всё у меня из рук. Штатив ушёл к Дэну, камера — к Илаю, отражатель они перехватили наперегонки, а я осталась стоять внизу лестницы с пустыми руками и странным ощущением, будто меня только что незаметно обняли.

— Между прочим, — протягиваю я, —  я и сама могла всё донести.

— Ни в коем случае, — отзывается Дэн. — Ты можешь нарушить хрупкий баланс своего творческого гения.

Он выглядит до смешного серьёзно, и только дерзко изогнутая бровь выдает истинный настрой.

— Вы уж определитесь, спасаете меня или подкалываете, — буркнула я, но без злости.

Илай, не втягиваясь в нашу привычную словесную дуэль, просто смотрит на меня своим спокойным, чуть насмешливым взглядом:

— Смысла рисковать нет. Твои кадры куда ценнее, чем эти сумки.

Пытаюсь спрятать едва заметную улыбку. Забавно — ведь когда-то, особенно в те первые, настороженные дни после появления Илая, я и представить не могла, что буду находиться с ним в одной комнате без постоянного напряжения. Всё тогда казалось на грани — словно между нами натянули тонкую струну, и стоило сделать лишнее движение, как она бы с треском оборвалась. Теперь всё было иначе. 

Мои руки свободны, поэтому я беру с собой мини-набор для пикника: запихиваю в рюкзак плед, воду и оставшиеся крекеры, которые так никто и не доел.

Стоит нам покинуть дом, как воздух становится особенно плотным — от легкости, проскользнувшей минуту назад не осталось и следа. Пытаюсь нарушить затянувшееся молчание — шучу о том, что если встретится олень, он обязан будет позировать. Дэн едва заметно усмехается, уголки губ Илая дрожат, но смеха не следует. Только тишина и настороженные взгляды, обращённые куда-то вдаль. Видимо, комик из меня никудышный.

Мы доходим до заповедника, и почти сразу же замечаем небольшой деревянный домик, служащий контрольным пунктом. На пороге появляется один из рейнджеров — плотный мужчина с густой рыжей бородой и чуть нахмуренным лбом. Протягиваю ему три пропуска, которые мистер Коллинз достал, вероятно, с боем. Мужчина пробегает глазами по бумажкам, кивает, затем оглядывает нас с ног до головы, задержавшись чуть дольше на Илае. Я внутренне напрягаюсь, но виду не подаю.

— Держитесь основных троп. Никаких самовольных отклонений. — Серьезно произносит он. — Если увидите дикое животное — не подходите. Не шумите, не бегите. И, ради всего святого, не трогайте грибы. Тут недавно один школьник решил перекусить сыроежкой — неделю потом рвало, — добавляет он с усмешкой, будто хочет разрядить обстановку.

Мы по очереди киваем. Я благодарю рейнджера — на удивление искренне. Мне нравится, что кто-то напомнил нам: вы не бессмертны, вы подростки с рюкзаками и завышенным чувством храбрости.

Когда мы наконец ступаем на начало тропы, лес быстро втягивает нас внутрь. Деревья, сбрасывая листву, создают над головой золотой туннель, и я ловлю себя на мысли, что это действительно мог бы быть идеальный момент — если бы не холодок в груди, если бы не напряжение, затаившееся в каждом шаге ребят. Решаю обсудить с парнями свои идеи.

— Мне правда важно, чтобы вы были честными, — прошу я, когда мы останавливаемся у очередного поворота, а сухие листья под ногами хрустят громче обычного. — Если что-то покажется вам банальщиной или уже сто раз виденным — скажите мне. Я не хочу участвовать с тем, что будет просто «красиво». Мне нужно, чтобы это было по-настоящему.

Илай кивает, бросив на меня короткий, почти ласковый взгляд. Дэн до сих пор выглядит напряженно — как будто в нём борется желание поддержать меня и потребность защитить от неизвестной опасности.

— Так в чём основная задумка? — спрашивает Илай.

— Тема конкурса — «человечность», — напоминаю я, стараясь придать голосу уверенности. — Хочу показать связь человека с природой, я как-то рассказывала Дэну. Но не в лоб, не просто «вот парень на фоне деревьев». А что-то про то, как природа может отражать нас. Наши эмоции. Наши страхи. То, кем мы являемся на самом деле, когда убираются стены, шум, интернет и всё остальное.

— Звучит красиво, — отзывается Илай, — но и немного абстрактно. Как ты хочешь это выразить в кадре?

— У меня были разные идеи, — вздыхаю, сосредоточенно вспоминая. — Один кадр — человек в тумане, как будто теряет себя. Второй — силуэт на фоне уходящей тропы...

Они молчат, и я продолжаю излагать свои идеи — одну за другой. Но пока проговариваю вслух то, что ещё утром казалось мне убедительным, концепции постепенно теряют вес, как будто не выдерживают проверку реальностью. Я вижу это по лицам парней — они не говорят, но я чувствую.

— И последний вариант, — тихо произношу я. — Водопад. Где мы были на экскурсии в начале осени. 

Оба одновременно поднимают головы. На секунду это кажется комичным, но смеяться не хочется. Илай замирает, становясь чуть более отстраненным. Скорее всего он, как и я, подумал про праксилит, находящийся в подземных пещерах под водопадом.

— Мы не собираемся лезть в воду, — поспешно добавляю, — по-моему, это вообще запрещено. Просто... водопад красивый, и в нем что-то есть. Он как граница между мирами, понимаете?

Смотрю на Илая, его лицо, которое всё труднее читать. Он не отвечает, просто слегка напряжённо кивает. Дэн неопределенно пожимает плечами, как бы говоря: «ну погнали, если хочешь». И мы идём.

Когда мы выходим на поляну к водопаду, я на секунду перестаю дышать. Каждый раз, оказываясь здесь, я испытываю странное ощущение: мир вокруг замирает, сбавляет обороты, приглашает замедлиться и просто смотреть. Над водой висит зелёная дымка — тончайшая, почти невидимая пелена. Я помню, что это из-за праксилита, о чём рассказывал экскурсовод, но сейчас этот эффект не кажется чем-то научным. Он был частью магии — как будто сам воздух здесь светится.

Солнечные лучи пробиваются сквозь ветви, танцуют на поверхности воды, словно кто-то невидимый рисует золотыми мазками. Чувствую, как в груди что-то дрогнуло. Захотелось плакать — от красоты, от усталости, от того, сколько всего мы пережили за последние недели.

— Ого... — выдыхает Дэн, и даже он, обычно скупой на чувства, кажется тронутым.

— Можем задержаться тут навсегда? — шутливо спрашивает Илай.

Я усмехаюсь и вытаскиваю камеру. Ребята, без лишних слов, начинают помогать — Дэн устанавливает штатив, Илай поправляет отражатель, помогает выбрать угол, откуда солнечный свет дает нужную мягкость теней. Я наблюдаю за ним — с каким вниманием он оценивает композицию, прищуривается, прикидывая, как будет выглядеть кадр. В нём это... странно естественно.

— Ты что, подглядываешь за гистограммами в своей башке? — спрашиваю вполголоса, больше для себя.

— Только если ты не возражаешь, — отвечает он, сдержанно улыбаясь.

Это ведь нечестно, да? Опираться на его восприятие, точность, на этот встроенный глазомер. И всё же... я ведь сама делаю кадры. Сама настраиваю, сама ловлю момент. Да, он может помочь с композицией — но спуск затвора нажимаю я.

Так что — нет. Это не читерство. Это, если называть вещи своими именами — партнёрство.

Мы снимаем около двух часов. Дэн, как всегда, оказался фотогеничным до белой зависти. Он мог сесть на корягу или просто зажмуриться от солнца, и это уже выглядело как кадр из фильма. Он дурачился, корчил рожи, иногда замирал, погружался в себя, и тогда в его взгляде появлялось то, что я искала — не поза, а суть.

Илай, напротив, был спокойным, почти незаметным, но в нужный момент он наклонял мне объектив или подсказывал: «Смотри, вот сейчас тень прошла — попробуй». Я слушаю его. Потому что он видел иначе. Потому что ему, кажется, правда было не всё равно.

Когда мои руки начинают неметь от веса камеры, а ноги гудеть от постоянного напряжения, мы наконец расстилаем покрывало. Мы не садимся — почти падаем. Камера лежит рядом, и я листаю отснятые кадры. Нужно дать глазам отдохнуть, но я не могу остановиться.

— Ну что, гений? — спрашивает Дэн, потягиваясь. — Есть там хоть что-то?

— Должно быть, — киваю, не отрывая взгляда от экрана. — Пока не знаю, что именно, но... что-то точно должно быть.

На душе скребло. Это было странное чувство — смесь волнения, предвкушения и чего-то более глубокого. Я вспоминала слова Коллинза, когда он смотрел мои работы. В погоне за идеальностью легко потерять суть.

И сейчас я листала кадры и понимала, что он имел в виду. Некоторые из них технически совершенны. Всё чётко, чисто, сбалансировано. Но именно в тех, где свет чуть сбился, где Дэн случайно посмотрел не туда, где ветер растрепал волосы — именно там было то самое. Душа. Смысл, скрытый между строк.

Перевожу взгляд на ребят. Дэн пьет воду и щурится на солнце, Илай молча смотрит в сторону водопада. Я сижу между ними — уставшая, сбитая с толку, счастливая и испуганная одновременно. Ловлю себя на том, что держу руку на груди — будто сердце может выскочить, если его не прижать.

И вдруг захотелось оставить этот момент. Не кадром. А просто — в себе. Чтобы помнить, каково это — когда всё пока в порядке.

Собираюсь сказать, что пора бы двигаться обратно, как Дэн вдруг поворачивается ко мне и с лёгкой усмешкой спрашивает:

— Кстати... Ты помнишь, что на следующей неделе бал?

Я моргнула, будто он сказал что-то на незнакомом языке. Бал. Про него я совсем забыла. В водовороте мыслей о конкурсе, разговорах с Коллинзом, тяжелого предчувствия, странных взглядах, тайнах Лиззи, новой информации об Илае — бал оказался вытеснен куда-то за поле моего зрения. И теперь, услышав о нём, я почувствовала, как к лицу приливает жар.

— Эм... — начинаю лихорадочно искать выход из ситуации, виновато опуская взгляд. — Если честно, он совсем вылетел у меня из головы.

— Ничего, — Дэн пожимает плечами и вдруг смотрит прямо, с той прямотой, от которой у меня всегда перехватывает дыхание. — Тогда я сейчас напомню. Пойдёшь со мной?

Я сглотнула. Сердце кольнуло, будто в него вонзили что-то острое. Я знала, что этот момент когда-то настанет, и всё равно не была готова. Неловкость накрывает с головой.

Пытаюсь подобрать слова, составить хотя бы одно чёткое предложение, но, прежде чем у меня это получается, голос подает Илай:

— Или, если хочешь, ты можешь пойти со мной, — спокойно, без нажима, почти буднично, как будто речь шла о походе в магазин.

Мир на секунду сжимается до крошечной точки.

Они оба замирают. Дэн медленно поворачивает голову к Илаю, тот отвечает взглядом — прямым, спокойным, даже любопытным. Между ними возникает напряжение, которое, казалось, можно потрогать.

Я не выдерживаю. Просто падаю на покрывало, раскинув руки, как будто меня сбили с ног.

— А можно я просто пойду с вами двумя? — вздыхаю я, глядя в небо сквозь листву. 

Дэн фыркает. С прищуром смотрит на меня и выдает:

— Я вообще-то не планировал становиться частью большой шведской семьи.

Приподнимаюсь на локтях, отчаянно придумывая саркастичный ответ, но не успеваю— Илай смеется. Не громко, не зло, а неожиданно искренне, как будто что-то в этой фразе показалось ему по-настоящему забавным.

И в этот момент всё как будто немного смещается — напряжение трескается. Не исчезает, но дает щель, через которую сочится теплота.

Собираюсь что-то сказать, может быть даже начать тот самый разговор, который окончательно поставил бы точку. Я уже открываю рот, когда Дэн тихо шикает и жестом указывает куда-то за меня.

Я оборачиваюсь.

Оленёнок стоит возле кромки озера. Маленький, тонкими ножками он осторожно ступает по камням у воды. У него огромные, испуганные глаза и пушистые уши, дрожащие от каждого шороха. Он не замечает нас. Сердце стучит так громко, что кажется, оленёнок услышит его, испугается и убежит.

Но он стоит. Смотрит куда-то в сторону водопада. А я — на него.

Пальцы сами тянутся к камере, будто по инстинкту. Внутри всё звенит от восторга. Это он — тот самый момент, ради которого я таскала с собой тяжеленные объективы, вставала до рассвета, спорила сама с собой и слушала советы. Всё вдруг сложилось: свет, композиция и... это чувство, будто я на краю чего-то по-настоящему важного.

Оленёнок стоит в луче света, проходящем сквозь листву, а тонкий туман над водой мерцает зеленым из-за праксилита, будто сама реальность стала чуть-чуть волшебной. Я осторожно поднимаюсь, стараясь не шуметь, и тут замечаю, как Дэн медленно начал приближаться к оленёнку.

Он двигается осторожно, но всё равно — слишком прямо, слишком шумно. 

— Он слишком резкий, — шепчет Илай у меня за спиной. Я даже не заметила, как он поднялся. Его голос тихий и он стоит так близко, что я чувствую его ненастоящее дыхание на своей шее. — Он его спугнёт.

Киваю, не отрывая взгляда от олененка. Он замер, чутко прислушиваясь к каждому звуку. Его уши дёрнулись, ноздри дрожали. Он как живая антенна, настроенная на любой сигнал тревоги. 

— Тогда иди сам, — шепчу в ответ, повернув голову к Илаю.

Он качает головой — сначала отрицательно, но, увидев, как во мне горит восторг, сдается и двигается вперёд.

Заглядываю в видоискатель, настраивая кадр.

Он не просто идет. Его движения такие точные и мягкие, что я почувствовала, как волосы на затылке встали дыбом. Он не наступал — он скользил. И в этом было что-то поразительно нечеловеческое и невероятно живое одновременно.

Он приблизился, и оленёнок не вздрогнул. Даже не шелохнулся. Только трава сминалась под ногами Илая, и в повисшей тишине я вдруг ощутила: он стал частью природы. Сумел подстроится под ее ритм.

Дэн останавливается, глядя на Илая. На его лице нет ревности — только удивление. И ещё... лёгкая улыбка. Почти уважение. Он ловит мой взгляд и вскидывает брови, словно говоря: нифига себе.

Я возвращаюсь к видоискателю.

Оленёнок наклоняет голову, почувствовав рядом присутствие. Илай протягивает к нему руку — медленно, открыто, не пытаясь прикоснуться сразу. Оленёнок колебается, но не сбегает. Илай почти касается его.

— Сейчас, — шепчу я себе, и нажимаю на спуск.

Громкий хлопок. Камера в руках дрожит. Я в растерянности смотрю на получившееся фото, замирая в надежде, что это был просто... что? Хлопок ветки? Падающий камень? Всё, что угодно, только не то, что я на самом деле уже знала.

Затем — второй. Громче. Грязнее. Врезавшийся в меня всем своим весом.

Я опускаю камеру.

Оленёнок лежит на боку, нелепо вывернув переднюю ногу, как сломанная кукла. Его глаза широко, неправдоподобно открыты, и в них нет жизни — просто пустота, отражающая лес.

Я не сразу замечаю парней. Всё внимание приковывает этот абсурдно хрупкий труп посреди света и тумана, посреди сцены, которая должна была стать самым живым кадром, который я когда-либо делала. Но потом — чуть правее — я рассмотрела их, и весь воздух из грудной клетки выбивает.

Дэн лежит почему-то ближе к тому месту, где теперь безжизненно покоится маленькое тело. Его руки прижаты к боку, и я не сразу понимаю, что вижу кровь. Красное пятно расползается по его серой толстовке, как акварель по бумаге.

Илай не двигается. Он сидит на коленях рядом с Дэном, как будто всё его тело оцепенело вместе с разумом. Рука всё ещё слегка вытянута вперёд, словно он пытается до кого-то дотянуться. А его лицо... я не могу подобрать точное слово. Это не просто шок и не просто сбой. Это нечто большее, нечто слишком живое. В нём нет привычной отстраненности — наоборот, в каждой черте, в каждом едва заметном движении зрачков читается боль. Та самая боль, которую не должна чувствовать машина. Будто мир дал ему возможность — крохотную, хрупкую — стать частью чего-то настоящего. И тут же вырвал из рук.

Не могу закричать. Крик встал в горле, как ком ваты, не пропускающий ни звука. Только рваное дыхание и ступор.

Камера болтается у меня на шее, а в голове почему-то всплывает та ночь, когда Тай пропал. Он позвонил мне накануне, и спрашивал странные вещи, значение которых я не понимала. А на следующее утро он исчез. Сейчас ощущения похожи — разрыв между тем, что должно было произойти, и тем, что случилось. Как будто реальность внезапно пошла по неправильной ветке. Как будто я снова упустила что-то, что хотела удержать.

Делаю шаг, спотыкаясь на траве, и слышу, как хрустнула ветка под ногой. Этот звук, обычный, привычный звук — он звучал как пощёчина.

Я не знаю, кого хватать первым.

Дэна, который зажимает рану и стискивает зубы так сильно, что на скулах выступили жилы.

Илая, который всё ещё не моргает, будто в его системе что-то оборвалось.

А может быть — себя. Потому что, господи, я просто хотела сделать снимок. Один. Красивый. Честный.

Мне вдруг хочется, чтобы кто-то пришёл — взрослый, учитель, полиция, кто угодно — кто знал бы, что делать. Потому что я не знаю. Я просто стою в лесу, полном света и боли, и не могу закричать.