47
Ваня сидела на подоконнике в своей маленькой студии, поглаживая Энгельса, и смотрела, как редкие прохожие спешат по своим делам, кутаясь в воротники пальто, как где-то в соседнем дворе женщина зовёт собаку, и голос её, приглушённый расстоянием, звучит почти колыбельной.
Влад варил на её кухне глинтвейн, потому что его плита сломалась, а чинить он, как обычно, не собирался, но ей нравилось, когда он приходил к ней, возился с кастрюлями, рассыпал специи по столу и делал вид, что это часть его гениального плана по завоеванию её сердца, хотя никакого плана у него не было, он просто хотел быть рядом, и она позволяла ему это, потому что сама хотела того же.
— Твой кот смотрит на меня так, будто я должен ему денег, — сказал Влад, кивая на Энгельса, который лежал на коленях у Вани и жмурился от удовольствия, когда она чесала его за ухом.
Глинтвейн пах корицей, апельсином, вином и ещё какими-то специями. Тепло разливалось по маленькой кухне, делая её уютнее, чем она была на самом деле. Влад разлил напиток по двум кружкам — одна была с треснувшей ручкой, он уже полгода обещал купить ей новую, другая — с надписью «Лучшая ведьма района», подаренная Виктором на прошлое восьмое марта, — и они сели на диван, прижавшись друг к другу, и тишина за окном была полна спокойствием.
Ваня сделала глоток и закрыла глаза, чувствуя, как тепло разливается по телу.
— Хороший вечер, — сказала она, положив голову на плечо вампира.
— Хороший, — согласился Влад. — Жаль, что такие вечера не длятся вечно.
Она не успела ответить ему. Стены комнаты дрогнули — не так, как дрожат от ветра или от тяжести проходящих мимо поездов, а так, как дрожит реальность, когда кто-то пытается её пошатнуть. Стекло в окнах зазвенело, чашки на столе задребезжали, и Энгельс, который ещё секунду назад спал, вдруг выгнул спину, зашипел и спрыгнул на пол, уставившись в угол комнаты немигающим взглядом.
А потом тьма, которая сгущалась за шкафом, разверзлась, и из неё вышел он.
Асмодей был похож на Бельфегора. Но если Бел был красив той опасной, пугающей красотой, которая притягивает и отталкивает одновременно, заставляя тебя забывать, кто ты и зачем ты здесь, то его брат был красив иначе — холодной, мраморной красотой статуи, которую поставили в склепе и забыли, и только луна, пробиваясь сквозь пыльные окна, освещает его лицо, делая его ещё более неживым, более пугающим. Его костюм был безупречен — чёрный, как сама ночь, с серебряными запонками, и глаза его, чёрные, как тьма, из которой он появился, смотрели на Ваню с тем же спокойным интересом, с каким смотрит хищник на добычу, которая ещё не поняла, что обречена.
— Ванесса Гоголь, — сказал он, и голос его был низким, ровным, почти ласковым.
Он щёлкнул пальцами, и в ту же секунду воздух в комнате стал плотным, тяжёлым, почти осязаемым, и Ваня почувствовала, как её тело перестаёт слушаться, как магия, которая текла в ней, сжимается и прячется, как зверёк, который почуял хищника и замер в надежде, что его не заметят. Влад попытался встать, его клыки удлинились, глаза потемнели, но тьма, которая исходила от Асмодея, была сильнее, и она обвила вампира, как змея, сжала, не давая двинуться.
— Ты не тронешь её, — сказал Влад, и голос его был глухим, но твёрдым, хотя он знал, что сейчас его слова ничего не значат, что перед высшим демоном он — песчинка, которую можно сдуть, не заметив, но он не мог молчать. Нельзя допустить, чтобы Ваня пострадала.
— Уже тронул, — усмехнулся Асмодей, и в этой усмешке было столько презрения, что ведьма почувствовала, как кровь стынет в жилах. — И не только её. Её брат и сестра уже у меня, неужели ты хочешь разлучить семью?
Эти слова упали в тишину, как камни, как приговор, как то, что нельзя отменить, и Ваня почувствовала, как внутри неё что-то обрывается, как надежда гаснет, превращаясь в пепел. Если её семья уже у демона, то...
Она не успела ничего спросить, потому что в тот же миг из темноты, сгустившейся вокруг неё, вынырнули чьи-то руки — холодные, чужие — и схватили её, оторвав от Влада и от Энгельса, который зашипел так, что, наверное, было слышно на другом конце города, и потащили, в ту самую тьму, из которой вылез Асмодей.
— Ваня! — крик Влада был последним, что она услышала, прежде чем тьма поглотила её, и мир исчез, превращаясь в пустоту.
Вампир пришёл в себя через несколько минут — или через несколько часов, он не знал, время в этой пустой, разгромленной комнате, где на полу валялись осколки чашек, а на диванной подушка остался след от тела Вани, текло странным образом.
Энгельс сидел на подоконнике и смотрел в окно, и в его глазах не было ничего, кроме тоски, которую Влад чувствовал и в себе. Дорога до Выборга была долгой, серой, с мелкими дождём, который начинался и заканчивался, не спрашивая ни у кого разрешения. Лавка «Травы северного сияния» была закрыта. Свет не горел, дверь была заперта, и только вывеска, старая, выцветшая.
Влад обошёл здание, заглянул в окна, и в одном из них, на втором этаже, увидел свет — тусклый, жёлтый, мерцающий, как свеча, которая догорает и вот-вот погаснет. Он влез по водосточной трубе, которая, наверное, помнила ещё шведов, потому что дом был старым, с толстыми стенами и узкими окнами, и оказался в маленькой комнате, где пахло травами, воском и одиночеством.
Валерия сидела в кресле у окна — она была такой же, какой Влад запомнил её с прошлой встречи, с тёмными волосами, собранными в низкий пучок, и карими глазами, которые посмотрели на него с тревогой. На столике рядом с ней стояла чашка травяного чая, давно остывшего, и лежала раскрытая книга — Влад с удивлением понял, что это один из его последних романов, и не был уверен, стоит ли на это как-то реагировать.
Она ждала. Не его — она не могла знать, что он придёт, — но ждала чего-то, и её напряжённые плечи, сжатые пальцы, которые теребили край шали, говорили о том, что предчувствие, тяжёлое, липкое, как осенний туман над Невой, не отпускало её уже несколько дней.
— Влад, — сказала она, и в её голосе не было удивления, только усталая обречённость, которая бывает у людей, которые знают, что рано или поздно плохие новости постучат в их дверь, и вот они постучали. — Что случилось? Где мои дети?
Он не стал ходить вокруг да около. Не было времени на вежливость, ему нужно было спасти свою девушку, пока демон не навредил ей.
— Асмодей — брат Бельфегора — забрал их. Всех троих.
Валерия побледнела, но больше никак не отреагировала, только сжала пальцы на подлокотниках кресла так, что костяшки побелели, и закрыла глаза на секунду — всего на одну, чтобы собраться с мыслями, взять себя в руки, и не разбиться вдребезги, потому что если она разобьётся, то некому будет спасать её детей.
— Но нам... не победить высшего демона, — сказала она, открывая глаза, и в её голосе не было паники, только горькая констатация факта. — Ни против Бельфегора, ни против его брата мы не выстоим, Влад. Никто из нас не сравнится с ними. Уж точно не я, и не ты, раз позволил демону забрать мою дочь.
— Враг моего врага — мой друг, — ответил Влад, и в его голосе не было той уверенности, которую он пытался вложить в слова, потому что он не был уверен ни в чём, кроме одного — что Ваня должна жить, и он сделает для этого всё, даже если придётся продать душу. — Нужно объединиться с Бельфегором. Он давно вынашивает план по убийству своего брата, если кто и может победить Асмодея, то только он, но у его помощи будет своя цена. Ты должна быть готова к этому, — вампир пытался придать жалости или сочувствия своему голосу, но на самом деле ему было плевать на эту ведьму, его волновала только опасность, грозящая Ване. Пусть хоть весь род Гоголей лишится магии, лишь бы его ведьма не пострадала и вернулась к нему.
Он замолчал на секунду, подбирая слова, потому что знал, что сейчас скажет то, что перевернёт всё, что она знала о своей семье, о своей крови, о самой магии, которая текла в её жилах, но чем быстрее он расскажет ей всё, что знает, тем больше вероятность, что он сможет ей помочь.
— Бельфегор рассказывал нам, что ваш род был создан из его крови, одна из первых ведьм в вашем роду его дочь, и он долго копил свою силу в ваших телах, с помощью своей крови Вита могла его призвать, круг там нарисовала, заклинание прочла, не помню, не разбираюсь в этом, — в его голосе заскользило отчаяние. — Но ты ведьма, ты знаешь, что нужно делать. Он согласился на магию одного из твоих детей, но его брат вряд ли будет настолько милосерден, им обоим нужна сила вашего рода, и победит тот, кто получит её первым.
Валерия слушала его, и её лицо, ещё минуту назад бледное, растерянное, постепенно менялось, становилось спокойнее, собраннее, будто она примеряла на себя чужую уверенность, и та, на удивление, сидела как влитое.
— Я не уверена, что у меня есть подходящее заклинание, — сказала она, и в её голосе не было отчаяния, только холодная решимость, которую Влад слышал в голосе Вани, когда та отказывалась сдаваться перед лицом опасности. — Но я ведьма. И если кровь действительно зовёт кровь... я справлюсь.
Она подошла к старому дубовому шкафу, стоявшему в углу, и открыла его. Внутри, на верхней полке, среди пучков сушёных трав и потрёпанных книг в кожаных переплётах, лежала шкатулка — тёмного дерева, с потускневшей серебряной инкрустацией, которую Влад не заметил бы, если бы не смотрел. Валерия достала её, поставила на стол, и её пальцы, ещё минуту назад спокойные, уверенные, дрогнули, когда она открыла крышку.
Внутри лежали свечи. Чёрные, высокие, с толстыми фитилями, которые, наверное, ждали своего часа годами, и этот час настал. Рядом с ними — кусок мела, затёртый до половины, и маленький кожаный мешочек, из которого пахло чем-то горьким.
— Помоги мне, — сказала Валерия, и он шагнул к ней, не зная, что нужно делать. — Мне нужен круг. И свечи, расставь их и зажги, я поищу заклинание.
Она отвернулась к полке, где в беспорядке лежали старые книги, и начала перебирать их — быстро, но внимательно, пробегая глазами страницы, что-то бормоча себе под нос, откладывая одни книги в сторону, другие — поближе, на стол. Влад не мешал. Он опустился на колени и начал расставлять свечи по краям того места, которое Валерия освободила от ковра, — тринадцать штук, как тринадцать месяцев, как тринадцать знаков зодиака.
Свечи были старыми, покрытыми тонким слоем пыли, и фитили их, когда он поднёс зажигалку, вспыхнули не сразу — сначала затлели, замерцали, будто сомневались, стоит ли гореть, но потом пламя выровнялось.
Влад помолчал, потом всё же решился негромко спросить:
— У тебя здесь... случайно нет одной книги? Старой, в чёрном кожаном переплёте, с серебряным гербом. Её могли оставить на хранение много лет назад. Или ты случайно её нашла. Может, он принадлежал одной из твоих бабушек.
Валерия подняла голову, и в её глазах мелькнуло удивление.
— Откуда ты знаешь? — спросила она, и голос её дрогнул. — Я её много лет не доставала, и маме не рассказывала.
— Я ищу её очень давно, — сказал Влад. — Дольше, чем ты живёшь на свете.
Валерия смотрела на него так долго, что Влад подумал, что она не ответит ему. Потом ведьма медленно подошла к старому дубовому шкафу, наклонилась и трижды постучала по его стенке, выдвинулся небольшой ящик, из которого она достала потрёпанную книгу. Чёрная кожа, потускневший серебряный герб, истертый до почти неразличимости. Валерия погладила корешок и показала книгу вампиру.
— Мне её подарил мой... бывший муж, — сказала она тихо. — Думал, что это гримуар, а на деле оказалось, что это просто какой-то старый дневник. Ни одного заклинания.
Она протянула её Владу. Тот взял — и замер. Пальцы задрожали. Он открыл первую страницу, увидел знакомый почерк, и что-то дрогнуло на его лице.
— Я искал его пятьсот лет, — сказал он. Голос был ровным, почти спокойным, но книга в его руках подрагивала. — Это дневник моей матери. Я думал, что если найду его, то... то смогу понять что-то. Причинил боль людям, которых я люблю, потратил кучу денег, объездил много стран, но это того не стоило.
Он закрыл книгу и положил её на стол. Посмотрел на неё — долго, будто прощался.
— Теперь я понимаю, что она мне не нужна.
Валерия удивилась ещё больше.
— Пятьсот лет искал — и отказываешься?
Он усмехнулся, и в этой кривой усмешке Валерия увидела, что книга действительно ему была больше не нужна. Иногда, достигая цели, понимаешь, что вовсе не к этому стремился столько времени. Всё самое важное всегда было рядом.
Она минуту помолчала и вернулась к своему гримуару, выискивая нужное заклинание. Дневник остался лежать на столе нетронутым.
— Нашла.
Она взяла со стола маленький серебряный нож — с тонким лезвием и рукоятью, украшенной знаками, и полоснула по своей ладони. Ярко-алая кровь закапала на пол, и Влад увидел, как линии, которые он нарисовал мелом, вдруг вспыхнули.
Валерия встала перед кругом, не переступая его границы, и развернула старый, пожелтевший гримуар на нужной странице. Пальцы её дрожали, когда она водила по строчкам, выведенным выцветшими чернилами, и Влад видел, как её губы шевелятся, беззвучно повторяя слова. Свечи горели ровно, их пламя почти не колыхалось, будто воздух в комнате застыл в ожидании.
— Я готова, — сказала ведьма, и в её голосе не было сомнения, потому что сомневаться было поздно, потому что дети её были в лапах демона, и только она могла их спасти.
Она начала читать. Слова были древними, на языке, который Влад не понимал, они были тяжёлыми, как камни, которые падают в воду, и от каждого слова по комнате словно расходились невидимые круги, стены дрожали, и пол под ногами вибрировал.
Круг, начерченный мелом и кровью, начал светиться — сначала слабо, едва заметно, потом свет стал ярче, переливаясь от красного к чёрному, и Влад увидел, как в центре круга начала сгущаться тьма.
Бельфегор появился в ведьмовском кругу в своём безупречном классическом костюме, слегка недовольный тем, что его посмели потревожить. Его глаза прошлись по помещению и остановились на ведьме.
— Валерия, — сказал он, и голос его был спокойным, будто она позвала его на чай. — Влад. Неожиданная компания. И, судя по вашим лицам, я здесь не для светской беседы. Может, вам стоит дать мой номер, чтобы вы не вызывали меня каждый раз, когда захотите поболтать со мной?
— Мои дети у твоего брата. И ты должен их спасти.
Демон рассмеялся.
— Я бы мог помочь им, если бы твои дети изначально согласились на мои условия и отдали бы мне свои силы, но сейчас они у Асмодея, и я ничего не могу с этим поделать. Мне нет смысла вмешиваться в то, что уже случилось.
Он говорил спокойно, почти равнодушно, и в его голосе не было ни злости, ни досады.
— И ты просто так позволишь своему брату отнять у тебя то, что ты выращивал годами? — спросил Влад, и в его голосе появилась лёгкая, почти ленивая насмешка, которую он использовал, когда хотел задеть кого-то, когда знал, куда давить. Он не смотрел на Бельфегора — он рассматривал носки своих туфель и делал вид, что ему всё равно, хотя на самом деле он чувствовал, как воздух в комнате становится плотнее, тяжелее, и надеялся, что его провокация сработает, и демон клюнет. — Ты боишься его. Все эти годы ты боялся, поэтому и придумал свой план с Гоголями — чтобы однажды, когда они станут достаточно сильными, ты смог наконец встать против брата и победить. Но теперь он заберёт их силу. Всех троих. И ты останешься ни с чем. Тебе придётся поджать хвост и сбежать, как ты делал это всегда. Весьма трусливо.
Бельфегор молчал. Его лицо, ещё минуту назад спокойное, стало напряжённым, и Влад увидел, как в его глазах мелькнула боль.
— Но у тебя есть шанс, — продолжил Влад, и его голос стал тише, почти доверительным, будто он делился секретом, который знал только он. — Ты можешь забрать её силу, — он кивнул на Валерию, которая стояла в стороне, бледная, напряжённая, с руками, сжатыми в кулаки, и смотрела на демона так, будто он был её последней надеждой и проклятием одновременно. — Если Асмодей не успел забрать силу Вани и остальных, ты будешь сильнее его, это твой единственный шанс, не совсем то, чего ты ждал сотни лет, но выбирать не приходится.
— Ты прав, — сказал Бельфегор, и его голос был тихим, почти шёпотом. — Я боялся, что он победит. Боялся, что всё, что я построил, рухнет в один миг. Но теперь мне нечего терять, я либо выиграю, либо проиграю, но если я не попытаюсь, то проиграю в любом случае.
Он повернулся к Валерии, и в его глазах снова мелькнуло превосходство.
— Я принимаю твою силу, — сказал он, но в его голосе не было торжества. — И я спасу твоих детей. Если они ещё живы — я вытащу их. Но ты должна понимать: я не всесилен. Если я опоздаю...
— Не начинай, — перебила Валерия, и её голос был твёрже, чем любое заклинание, которое она когда-либо произносила. — Я не хочу слышать о том, что будет, если ты опоздаешь. Потому что если опоздаешь... значит, я отдала свою силу не тому, кому нужно.
Она подошла к нему, и Влад увидел, как её руки, ещё минуту назад дрожащие, неуверенные, поднялись и легли на его грудь, поверх идеального чёрного пиджака.
— Забирай, — сказала она, и в её глазах не было страха, только решимость. — Я отдаю тебе свою силу добровольно и без сожалений.
Влад отвернулся, потому что не мог смотреть на это, не мог смотреть, как ведьма отдаёт свою магию и жизнь за детей, которых бросила тридцать лет назад, но которых любила всё это время, любила так сильно, что готова была умереть за них. Нет ничего сильнее материнской любви.
Бельфегор накрыл её руки своими холодными и длинными пальцами. Он закрыл глаза, и Влад увидел, как из Валерии начал вытекать тонкий красный ручеек, перетекая в Бельфегора, делая его сильнее.
Это длилось всего пару минут. Влад с ужасом смотрел, как лицо Валерии, ещё минуту назад молодое, гладкое, покрылось морщинами, а её тёмные волосы, собранные в низкий пучок, поседели и стали белыми, как снег за окном, а её руки, сильные и уверенные, начали дрожать и стали тонкими, почти прозрачными, как пергамент.
Когда искрящийся красный свет перестал вытекать из неё, она осталась стоять на месте, маленькая, высохшая, старая. Ведьма, потерявшая свою сущность, чаще всего иссыхает.
Валерия, с трудом передвигаясь по своей лавке, подошла к сундуку, который стоял возле кассы, и попыталась открыть его, но была так слаба, что Владу пришлось прийти к ней на помощь. Он легко открыл сундук и с удивлением увидел в нём пять небольших светящихся шаров, точно таких же, какие были на том чёртовом складе, когда он пришёл спасать Ваню. Валерия взяла их дрожащими высохшими руками и протянула демону. Шары искрились магией, которой она теперь была лишена.
— Я хранила их для особого случая, и, пожалуй, более подходящего случая не найти. Теперь... теперь иди, — сказала она, и голос её был тихим и слабым, но Влад услышал. — И верни моих детей.
Бельфегор кивнул, и в его глазах появилось что-то похожее на уважение. Он тоже был родителем и понимал её чувства.
— Клянусь.
Сделка была совершена. Демон разорвал тьму, которая сгустилась в углу комнаты, и Влад шагнул в неё, не оглядываясь. Следом за ним пошёл Бел.
Ваня сидела на холодной грязной плитке, и её руки, связанные за спиной невидимыми путами, онемели уже давно, но она старалась не обращать на это внимания, потому что если начнёт думать о боли, то перестанет думать о том, как выбраться отсюда.
Окна были заколочены толстыми досками, и сквозь щели пробивался только слабый, серый свет уличных фонарей. Стены, когда-то выкрашенные в коричневый цвет, облупились, и сквозь слои старой краски проступала штукатурка, серая, шершавая, местами осыпавшаяся, обнажающая кирпичную кладку.
Вита лежала справа от сестры, прижавшись щекой к полу, и её лицо, бледное, усталое, было спокойным, потому что бояться было бессмысленно, она прикрыла глаза, и думала, что же делать и как ей спасти семью. Вик сидел слева, и его дыхание было тяжелым, прерывистым — он раз за разом пытался разорвать демонические путы, пытался колдовать, но магия не слушалась, запертая где-то глубоко внутри демоническими силами.
Асмодей сидел в кожаном кресле, которое, наверное, притащил с собой, потому что в этом баре не было ничего, кроме столов, сломанных стульев и барной стойки, за которой когда-то кто-то наливал кому-то виски.
Похоже, любимое кресло — фишка всех демонов? Или конкретно этой семейки? Бельфегор тоже всегда появлялся в своём кресле, будто без него он терял половину своей демонической важности, будто мягкая обивка и подлокотники придавали ему уверенности. Асмодей же сидел в своём с видом короля, который наблюдал за казнью подданных, и в его позе, расслабленной, почти ленивой, было столько презрения, что Ваня чувствовала, как её злость, которую она пыталась сдерживать, начинает закипать в её груди, но выплеснуть её она не могла.
— Ты не пробовал сходить к семейному психологу? Кажется, вы с братом проецируете свои семейные проблемы на нашу семью, а это не очень хорошо, — Ванесса битый час пыталась вывести демона на разговор, однако он игнорировал все её выпады, попивая янтарную жидкость из стакана с толстым стеклом. Виски или бурбон, подумала она.
Асмодей не ответил. Даже не повернул головы в её сторону. Его пальцы, длинные, белые, с аккуратными ногтями, обхватывали стакан, и лёд, который плавал внутри, тихо позвякивал при каждом движении, нарушая тишину.
— Если говорить о проблемах, то они именно у вашей семьи, ты так не думаешь? — скучающе протянул азиат, пальцами левой руки зачесав волосы назад, наконец удостоил Ваню своим вниманием.
— Наша семья, — сказала Ваня, и её голос, несмотря на слабость, прозвучал твёрже, чем она ожидала, потому что говорить о своей семье с тем, кто пытался её уничтожить, было странно, — наша семья не идеальна. Но мы хотя бы пытаемся. Мы ссоримся, миримся, обижаемся, прощаем. А вы с братом? Вы веками грызётесь за власть, как псы за кость, потому что вы оба слишком упрямы и боитесь проиграть. Жаль, что именно мы стали разменной монетой в вашей глупой войне.
— Ты смелая, — сказал он, и его голос стал почти тёплым, почти человеческим, и Ваня почувствовала, как по спине пробежал холод от его тона. — Или глупая. Я ещё не решил.
— Какая разница? — ответила Ваня, и её губы растянулись в почти незаметную улыбку. — Ты всё равно собираешься меня убить. Или забрать мою силу. Или то и другое. Так что можешь не тратить своё время на то, чтобы подобрать нужное определение.
— Ты права, — сказал он, и его голос был спокоен, почти равнодушен, будто они обсуждали погоду за окном, а не то, как он собирается убить её и её семью. — Разницы нет. Ты умрёшь, и твоя сила станет моей. Это единственное, что имеет значение. А всё остальное — слова, эмоции, страхи — это просто шум, который исчезнет, когда я закончу.
Он замолчал, и в тишине, которая повисла в зале, Ваня услышала, как за стенами, где-то далеко, воет ветер, как скрипят доски, которыми заколочены окна, и как дышит брат с сестрой.
— Но я не тороплюсь, — продолжил Асмодей, и его длинные пальцы с аккуратными ногтями выстукивали по подлокотнику кресла тихий, мерный ритм. — Бельфегор, скоро придёт. Он не может не прийти. Вы — его кровь, его надежда на победу. И когда он придёт, я начну высасывать вашу силу, — сказал демон, и его глаза, серые, холодные, впервые за этот вечер посмотрели на неё прямо. — Я буду делать это медленно, чтобы он видел, чтобы он понял, что всё, что он строил веками, разрушится в одно мгновение, и он не сможет ничего с этим сделать. Потому что я — старший. Я — сильнейший. И я всегда был сильнее его, просто он отказывался это признавать.
Он поднялся с кресла, и его фигура, высокая и прямая, заслонила собой свет свечей, и тень его упала на Ваню. Асмодей повернулся к столу, взял стакан и сделал глоток, Ваня увидела, как его кадык, острый, почти неестественный, двигался в такт глоткам.
— Знаешь, в чём разница между мной и моим братом? — спросил он наконец, и в его голосе не было вопроса — только скучающая уверенность человека, который знает ответ и просто проверяет, догадалась ли ты. — Бельфегор всегда хотел всё и сразу. Один удар. Одна жертва. Один великий план, который принесёт ему силу, власть, победу. Он создал ваш род, вложил в вас частицу себя и ждал, веками копил магию, чтобы одним укусом её съесть. А я всегда был менее терпелив. Зачем ждать, когда можно брать понемногу, но постоянно? Ты знаешь, кто такие охотники на ведьм, Ванесса? Те, кто выслеживает таких, как ты, и отнимает их силу, — он наклонил голову, и его чёрные глаза посмотрели на неё прямо и равнодушно. — Я создал их. Веками они работали на меня, собирали силу по крупицам, капля за каплей, ведьма за ведьмой, и я питался их магией и жизнями. Этим идиотам только дай цель, они начали с Франции, в Рауне они сожгли Жанну д'Арк, потом немного пошалили в Вюрцбурге и Нюрнберге... Вскоре я перестал быть им нужен, они сами организовали культ, я лишь направлял, давал наводку, например, направил своих ручных охотников в Салем, — демон прикрыл глаза, предаваясь воспоминаниям. — Бельфегор копил магию, чтобы съесть всё сразу. А я... я предпочитаю питаться регулярно. Так надёжнее.
Он поднял стакан, посмотрел сквозь янтарную жидкость на свет свечей, и в этом жесте было что-то почти ритуальное.
— Ваш род, — сказал он, и голос его стал тише, — был для Бельфегора надеждой на великую победу. А для меня вы... просто еда, как и все остальные ведьмы. Разница лишь в том, что он готовил вас веками для одной трапезы, а я ел каждый день.
Он поставил стакан на подлокотник кресла, и лёд звякнул в последний раз, затихая.
— И знаешь что, Ванесса? — он улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого. — Я никогда не был голоден.
Бельфегор появился из тьмы, которая сгустилась в углу зала, внезапно для Вани, но Асмодей нисколько не удивился, будто почуял приближение брата. Рядом с ним, бледный и напряжённый, стоял Влад, и его глаза сразу нашли Ваню, и в этом взгляде она увидела облегчение и страх, точно так же он смотрел на неё, когда пришёл за ней на тот склад.
— Влад, — прошептала Ваня, и её голос был тихим, почти неслышным. Он не ответил, только кивнул, коротко, почти незаметно.
— Ты пришёл, брат. Я думал, ты предпочтёшь спрятаться, как прятался все эти годы. Но ты пришёл.
— Ты взял то, что принадлежит мне, — сказал Бельфегор, и его голос был ровным, спокойным, но Ваня услышала в нём сталь холодную и острую сталь. — Отдай их. И я, быть может, позволю тебе уйти.
— Позволишь мне? — Асмодей рассмеялся, и этот смех, низкий, раскатистый, отразился от стен. — Ты, который всю жизнь прятался от меня, вынашивая планы по моему свержению, позволишь мне уйти? Ты смешон, брат.
Он поднял руку, и тьма, которая клубилась вокруг него, сгустилась, стала плотной, почти осязаемой, и ударила в Бельфегора, но тот не отступил, он поднял свою руку, и его тьма, чёрная и густая, встретила тьму брата. Они столкнулись друг с другом, и стены бара дрогнули, а пол завибрировал.
Битва началась.
Она была не похожа на то, что Ваня видела раньше. Тьма, которой они обменивались, была живой. Она клубилась, извивалась, принимала формы, которые Ваня не могла узнать. Это было столкновение двух древних, почти первозданных сил, которые бились не на жизнь, а на смерть, и каждая вспышка, каждый удар заставлял её тело содрогаться, будто она сама была частью этого боя.
Ваня видела, как Бельфегор, который ещё минуту назад держался ровно и уверенно, начал сдавать — его движения стали медленнее, а тьма — бледнее, и она понимала, что если никто не вмешается, если ничего не изменится, то через несколько минут всё кончится, и Асмодей победит, и они умрут здесь, в этом забытом баре.
И когда братья отвлеклись друг на друга, а их тьма сплелась в смертельном танце, Влад рванул к Гоголям.
Он двигался быстро — быстрее, чем Ваня когда-либо видела. Вампир упал на колени рядом с Ваней, и его руки, холодные, сильные, схватили невидимые путы, которые держали её, он потянул их, и она почувствовала, как цепи натянулись, заскрипели, но не поддались, потому что магия Асмодея была слишком сильна.
— Чёрт, — прошипел Влад, и его голос был полон бессилия. — Они не поддаются.
Он подошёл к Вите, потом к Вику, и везде было одно и то же — путы держались и не рвались.
— Что же делать? — прошептал Влад, и в его вечно насмешливом голосе была одна лишь растерянность.
— Жди, — ответила Вита, и Ваня увидела, как сестра, которая ещё минуту назад лежала без сил, приподнялась на локтях. — Ты не можешь разорвать путы, и ты не можешь сражаться с демоном. Когда он ослабнет, путы можно будет порвать.
Влад посмотрел на неё, потом на Ваню, убрав непослушные волосы с её лица, и поцеловал её в лоб. Он умел ждать.
Асмодей атаковал широко, мощно, его удары были как удары молота, которым кузнец бьёт по наковальне, и каждый удар заставлял стены дрожать. Бельфегор защищался иначе —он уклонялся, уходил в сторону, отвечал быстрыми, точными выпадами, как фехтовальщик, который знает, что у него меньше сил, но больше техники, и надеялся, что этого будет достаточно, чтобы победить.
— Влад, — прошептала Ваня, и её голос был тихим. — Если я не выживу...
— Не говори так, — перебил он, и в его голосе вновь послышалось отчаяние. — Ты выживешь.
— Я хочу, чтобы ты знал, что мне жаль, что я была такой дурой и потеряла столько времени, которое могла провести с тобой. Я люблю тебя, Влад Цепеш, и...
Она не договорила, потому что в этот момент Асмодей, разозлённый тем, что битва затягивается, поднял руку, и его магия, чёрная, густая, живая, направилась не к Бельфегору, а к Виктору. Ваня как в замедленной съемке видела летящую в брата черную стрелу и не могла ни о чём думать. Вик смотрел на приближающуюся смерть широко открытыми глазами, и в его взгляде был страх. У Асмодея не было времени долго высасывать их силы, поэтому он решил одним ударом забрать и силу, и жизнь.
Демонические путы сдерживали её магию и ограничивали движения, но Виктор был достаточно близко, и она смогла резко дернуться в сторону брата, оказавшись между ним и летящей стрелой. Это было необдуманное, нерациональное, глупое решение, которое любой здравомыслящий человек назвал бы самоубийством. Но было единственно верным. Ваня знала, что не смогла бы жить с мыслью, что могла спасти Вика, но не сделала этого. Она бы видела его лицо каждую ночь, слышала бы его голос, который называл её тыковкой, и знала, что она могла его спасти, но не спасла, потому что решила, что собственная жизнь для неё дороже.
Стрела ударила в неё, и она почувствовала, как её магия вместе с жизнью вытекают из неё, как вода из разбитого кувшина. Было холодно, страшно, но боли она почему-то не чувствовала.
Она падала, и кто-то подхватил её — Вик, его руки, сильные, тёплые, вероятно, смогли разорвать демонические путы, и сейчас сжимали её плечи, а его хриплый голос звал её по имени, но она слышала его будто издалека, будто между ними была стена, через которую нельзя пробиться.
— Ваня, нет, пожалуйста, не закрывай глаза, смотри на меня, смотри, — Вик тряс её, но она почти не чувствовала его прикосновений, только видела, как его лицо, бледное, испуганное, плывёт перед глазами, расплывается, теряет чёткость, будто она смотрит на него через мутное стекло. — Зачем, зачем, зачем...
Вита была рядом — Ваня не видела её, но чувствовала, как её нежные руки, такие же тёплые, как у Вика, гладят её по голове, по лбу и щекам. Влад наклонился к ней, всматриваясь в её лицо, стараясь запомнить каждую черточку, и ведьма упрямо пыталась сделать тоже самое. Она попыталась протянуть руку к его лицу, но путы были всё еще на ней. Влад заметил это, как подмечал каждую мелочь, которая касалась Вани, и помог разорвать демонические путы, прижав ее ладонь к своей холодной скуле.
— Вита, — прошептала Ваня, повернув голову к сестре, и её голос был тихим, но сестра услышала. — Возьми мою силу, не дай этим ублюдкам забрать её.
Она не знала, как работает передача силы от одной ведьмы к другой, но знала, что это возможно. И Ваня не хотела, чтобы сила, которая уходила из неё, попала в лапы одного из этих глупых демонов, считающих их жизни разменной монетой. Она должна была остаться в семье, должна была помочь сестре и брату выжить и победить. Можно было отдать её Бельфегору, как он просил раньше, но чёрта с два.
— Не говори так, — голос Виты дрожал, и Ваня увидела, как по её щекам текут слёзы — обычно Вита не плакала, Вита была сильной, держала всё в себе, но сейчас она смотрела, как умирает её младшая сестра, и не могла ничего сделать. — Ты не умрёшь. Мы что-нибудь придумаем. Мы...
— Возьми, — перебила Ваня, и её голос стал твёрже, потому что времени не было, она чувствовала, как жизнь уходит из неё. — Я отдаю тебе силу.
Вита смотрела на неё секунду, две, три, и в её глазах плескалась боль и отчаяние.
Она кивнула, и её руки, дрожащие, неуверенные, взяли свободную руку Вани, и умирающая ведьма почувствовала, как её магия — та, что всё ещё теплилась в ней — начала перетекать в сестру, как тёплая волна, образовав между ними искрящуюся красную нить.
Сила уходила, а вместе с ней уходила и жизнь, и Ваня чувствовала, как её тело стало лёгким, почти невесомым, а мир вокруг потерял цвета, звуки и стал меркнуть. Осталась только спокойная тишина, обещающая ведьме покой.
Ванесса лежала на коленях у Вика, и его слёзы капали на её лицо, она хотела сказать ему, что всё будет хорошо, что она не жалеет, и он не должен винить себя, она сделала это сама, по своей воле, и сделала бы снова, потому что он — её брат, потому что она любит его, потому что не могла поступить иначе. Но сил не было, и она могла только смотреть на него, на его лицо, размытое, расплывающееся, и улыбаться — слабо, едва заметно, чтобы он знал, что она не боится уходить. Когда не осталось сил держать глаза открытыми, Ваня прикрыла веки и совсем обмякла на его руках.
Вдох.
Выдох.
И она затихла.
Где-то рядом, сквозь шум крови в ушах и собственный плач, Вик слышал, как продолжается битва — вспышки, удары, рык Асмодея и тяжёлое дыхание Бельфегора. Но всё это было уже не важно. На его руках лежала его маленькая сестренка, и она не дышала.