48
Вита почувствовала это не сразу. Сначала была только пустота. А потом, сквозь эту пустоту, начала пробиваться сила — чужая, но схожая по структуре, будто она всегда была здесь.
Сила Вани.
Она вливалась в неё, как вода в пересохшее русло, и Вита чувствовала, как её собственная магия начинает расти, пульсировать, переливаться через край. Вместе с этой силой приходило и понимание — теперь она стала Верховной.
Чаще всего ведьмы выбирают себе Верховную, смотря на репутацию и силу, но иногда Верховная просто появляется, как и случилось сейчас. Сила нашла Виталину, звезды сошлись в небе, и она стала Верховной ведьмой, потому что была рождена для этого. Её всё ещё могут не принять в ковене как главу, но она сможет создать свой, и ведьмы будут тянуться к ней, как когда-то тянулись к Ингрид.
Виталина завороженно смотрела на свои руки и чувствовала, как сила течет по её венам, затем подняла голову. Асмодей стоял в нескольких шагах, и его лицо исказилось — то ли от злости, то ли от удивления. Бельфегор, тяжело дыша, держался напротив, его тьма заметно уменьшилась в размерах, но он не отступал.
— Вита, — голос Бела прозвучал глухо. — Бей сейчас. Он ослаб.
Она не стала ждать второго приказа. Встала — медленно, потому что ноги не слушались, а тело ещё не привыкло к той силе, которая теперь была в ней, — и подняла руку. Магия, её собственная и магия Ванессы, смешались в один большой ком внутри неё, и она выпустила его наружу, ударив Асмодея красным, ослепительным светом, и демон, который ещё секунду назад казался несокрушимым, пошатнулся, отступил на шаг, и в его глазах мелькнуло нечто похожее на страх.
— Ты... — начал он, но не договорил, потому что Бельфегор ударил его с другой стороны, а Влад вцепился в его плечо когтистой рукой, разрывая сухожилия, чтобы не дать ему уйти. Асмодей, высший демон, старший из братьев, который веками собирал чужую силу и считал себя непобедимым, упал на колени и закричал от боли.
Бел не стал медлить. Он подошёл к брату, и в его руке замерцал чёрный клинок — не настоящий, сотканный из тьмы, которая была его сущностью. Асмодей смотрел на него, и в его глазах не было страха — только усталость.
— Ты победил, — сказал Асмодей, и его голос был спокоен, почти равнодушен, однако Бел, знавший своего брата всю свою жизнь, различил в нём нотки гордости.
Клинок вошёл в грудь Асмодея, и тьма, которая была внутри него, вырвалась наружу, разлетелась по залу, затем собралась в кучу и взорвалась, оставив в пространстве дыру с рваными краями. И из неё как рой пчел вылетела почти сотня душ. Они были повсюду. Галдели, метались по помещению, их голоса сливались в один сплошной гул, который давил на уши. Души были разными — старыми и молодыми, мужчинами и женщинами, людьми и нелюдями, — и все они кричали, потому что не знали, что происходит, и не понимали, где они находятся.
Ваня наблюдала за ними, находясь в стороне. К её удивлению, она различала их всех и чувствовала непонятное ей единство с этими душами. И их страх. Она смотрела на Вика, который всё ещё сжимал её тело в своих крепких руках, и не понимала, что произошло. Секунду назад она была там, а теперь здесь, парит где-то в воздухе, еще не ставшая полноценным призраком, напоминающая себе непонятную жидкую субстанцию.
Души метались по заброшенному бару, пока не поняли, что могут выйти, и тогда понеслись прочь, прямо в город, проходя сквозь стены и заколоченные окна, некоторые пролетели сквозь Ваню, оставив после себя приятные щекочущие ощущения, как будто её ударило током. Она хотела броситься за душами, поддавшись стадному чувству, но её взгляд задержался на своём теле, и она поняла, что не может уйти.
— Что это? — спросил Влад тихим голосом, стряхивая с руки капли демонической крови.
— Души, — ответил Бельфегор, и его голос был усталым, пустым, будто он не до конца осознал, что только что убил собственного брата. — Все те, кто заключил с ним сделку и оказался в его царстве. Теперь они свободны, цепи контракта их не сдерживают.
Он поднял голову и увидел Ваню — её душу, золотистую, тёплую, которая парила под потолком, наблюдая за своей семьёй. Она всё ещё была здесь. Бел оставил бы её в назидание, ведь у неё был шанс отдать остатки сил ему, чтобы он победил, а она отдала их сестре, но клятва, которую он дал Валерии, физически не позволяла ему уйти.
Это могло не сработать, шанс был один к десяти, но не попытаться он не мог.
— Возвращайся обратно, Ванесса, — громко сказал Бельфегор, чтобы мёртвая ведьма его услышала.
Она почувствовала, как его магия обволакивала её, тянула вниз, к телу, которое лежало на коленях у Вика. Она пыталась сопротивляться, вырваться, потому что боялась, потому что тело было мёртвым и пустым, и она не хотела возвращаться туда, где нет жизни. Но магия Бельфегора была слишком сильной, она сжимала её, как тиски, и не давала пошевелиться.
— Не надо, — прошептала она, но скорее всего голос был только её мыслью, и никто её не услышал. — Я не хочу. Пожалуйста...
Бел продолжал тянуть её вниз, и она падала в своё тело, в этот холод, в эту пустоту, и когда она оказалась внутри, когда её душа заняла своё место, она почувствовала, что тело отторгало её. Оно не хотело её, и она не хотела его.
— Не принимает, — сказал Бельфегор скупо. — Душа не приживается.
Ваня хотела прекратить чувствовать этот липкий, мёртвенный холод, который окружал её. Она хотела уйти, вырваться, раствориться, исчезнуть, но магия демона всё ещё удерживала её на месте. Вик замер, чувствуя, как тело в его руках мелко подрагивало.
— Есть способ, — сказал Бельфегор, его клятва не позволяла ему опустить руки, пока можно было сделать хоть что-то. Вероятно, её мать не хотела бы дочери такую судьбу, но слово уже дано. — Я могу сделать так, чтобы тело приняло её, но она больше никогда не станет прежней, тело станет вазой, внутри которой она будет жить.
Ни Вита, ни Виктор не понимали, что он имел в виду, но если это значит, что их сестра вернётся к жизни, на последствия им было плевать. Демон поднял руку, и его магия, чёрная, тяжёлая, грубо вторглась в её тело. Ваня почувствовала, как оно замерло и перестало сопротивляться, сначала оно слегка нагрелось, как будто готовилось расплавиться, затем замерзло, став чем-то другим — не живым, не мёртвым, но тем, что могло заземлить её душу. Тюрьмой.
— Всё, — сказал Бельфегор, и его голос был усталым, сам он не понимал, правильно ли поступил, но не мог ничего изменить. Она не сможет переродиться и не сможет оказаться на том свете с бабушкой, когда умрет, потому что она не сможет умереть. Тело стало бессмертным сосудом, который удерживает её душу внутри. — Она вернулась.
Бел опустил руку и отошёл в сторону, а Влад, который стоял рядом и не дышал всё это время, наконец выдохнул и присел на колени рядом с Ваней, которая коротко и прерывисто задышала, вспоминая, как она делала это раньше.
Влад протянул руку и коснулся её холодной щеки — осторожно, будто боялся, что она рассыплется, будто она была сделана из самого хрупкого стекла.
— Ваня, — позвал он, и голос его дрожал. — Ты меня слышишь?
Она не ответила. Её глаза были открыты, но смотрели в потолок, не моргая, ей требовалось время, чтобы вспомнить, как моргать и двигать глазами. Тело казалось ей неудобным костюмом или высокими каблуками, на которых нужно учиться ходить.
Вик, который всё ещё держал её на руках, сжал её плечи сильнее, будто пытался передать ей своё тепло, будто надеялся, что если будет держать достаточно крепко, то она сможет отогреться и стать прежней Ваней. Но она не отогревалась. Она была холодной и всегда останется такой. Идеальная фарфоровая кукла.
— Ваня, — повторил Вик, и его голос сорвался, превратился в шёпот. — Пожалуйста. Скажи что-нибудь.
Его пальцы, ещё минуту назад сжимавшие её плечи так, что, наверное, оставили бы синяки, теперь дрожали, скользя по её щекам — будто он пытался убедиться, что она настоящая.
Она моргнула. Медленно, с трудом поднимая веки. Её зрачки сфокусировались на лице Вика, и в них мелькнуло узнавание. Ей хотелось кричать, просить выпустить её душу из этого недружелюбного тела, вернуть её обратно, но она знала, что не имеет права просить этого. Как и она не смогла бы жить, зная, что брат умер по её вине, так и Вик не смог бы справиться с этим. Она просто не могла показать, насколько неприятно ей её возвращение, ведь чувство вины съест его заживо.
— Вик, — прошептала она, и голос её был хриплым, словно после долгого сна. — Всё хорошо. Я здесь.
— Ты... — он не договорил. Глотку свело судорогой. Вик вдруг понял, что не может смотреть на неё — и не может отвести взгляд. Только что она лежала на его руках мёртвая, он чувствовал, как тепло покинуло её тело, а мир сузился до размеров этой страшной, неправильной тишины, в которой нет её дыхания. А теперь она смотрит на него. Моргает. Говорит.
Он резко прижал её к себе — слишком сильно, неловко, будто боялся, что если отпустит хоть на секунду, то она снова исчезнет. Его лицо уткнулось в её густые волосы, и Ваня почувствовала, как его плечи дрожат — беззвучно, крупно, как у человека, который не позволяет себе плакать, но слёзы все равно рвались наружу.
— Дура, — прошептал он ей в макушку, и голос его ломался, и стал похож на смесь смеха и рыданий. — Какая же ты дура. Зачем ты... зачем ты это сделала? Зачем прыгнула? Я бы... я бы сам...
Он не договорил. Слова застряли в горле, потому что правда была слишком страшной: он бы умер, если бы она не пожертвовала собой, чтобы спасти его.
— Никогда больше так не делай, — выдохнул он, наконец отстраняясь, и Ваня увидела его лицо — бледное, мокрое от слёз, с красными глазами и трясущимися губами. Он выглядел так, будто постарел лет на десять. — Слышишь? Никогда.
Она хотела ответить, но не успела — Вик снова прижал её к себе, на этот раз осторожнее, и она почувствовала, как его пальцы, всё ещё дрожащие, погладили её по спине, успокаивая то ли её, то ли себя.
— Только попробуй ещё раз умереть, — сказал он тихо, почти неслышно. — Я сам тебя придушу.
Она попыталась приподняться, но тело не слушалось, оно было чужим, тяжёлым, неповоротливым, будто она оказалась в нём впервые и не знала, как им управлять. Влад помог ей сесть, и она прислонилась к его плечу, чувствуя, как его рука, холодная, как и её собственная, обнимает её за талию, не давая упасть.
— Ты как? — спросил Влад шёпотом.
— Холодно. Но это ничего. Я привыкну.
Она посмотрела на свои руки — бледные, почти прозрачные, с синими венами — и ей казалось, что она смотрит на чужие руки. Ваня отдала все силы сестре и никогда больше не сможет колдовать, и эта мысль была почти такой же холодной, как тело, в котором она обитала, потому что магия была её частью всю жизнь, а теперь её не стало. Одно дело никогда не иметь магию, а другое дело всю жизнь владеть ею и в один момент лишиться её.
Ваня опустила руки и посмотрела в сторону, туда, где ещё пару минут назад метались души, вырвавшиеся из разлома между мирами. Большинство из них уже улетели, растворились в ночном городе, но одна — маленькая, золотистая — задержалась у стены, будто не решалаясь уйти. Ваня смотрела на неё, и вдруг поняла — она видит её, чувствует. Она знала, что эта душа — хорошая. Потерянная, напуганная, ищущая дорогу домой, которого больше не существует.
Ванесса встала на ноги и, немного пошатываясь, пошла в её сторону, оставив всех в легком недоумении. Она протянула руку вперед, к светящейся душе, и она потянулась к Ване в ответ. Отчего-то Ваня знала, что нужно делать. Это было похоже на магию, но ощущалось иначе. Как только её рука коснулась души, она начала таять в воздухе, растворяться, оставляя лишь искрящиеся частицы. Ваня пожелала освободить душу, и та освободилась.
Она опустила руку и посмотрела на свои пальцы — она чувствовала лёгкое покалывание, которое исчезло так же быстро, как и появилось.
— Получилось, — сказала она, и в её голосе не было удивления, только усталое удовлетворение, будто она сделала то, что должна была сделать, и теперь можно выдохнуть.
Вита подошла к ней, взяла за плечи, и крепко обняла. Ваня неловко обхватила сестру негнущимися руками, показывая, что она вернулась, и с ней все хорошо. Она изменилась, но всё ещё была собой.
Ванесса посмотрела на центр зала, где всё ещё зияла дыра — чёрная, неровная, пульсирующая. Из неё больше не вылетали души, но разлом не закрылся, и Ваня чувствовала, что оттуда тянет чем-то чужим и опасным. Если оставить всё так, сюда кто угодно сможет зайти. Может, ещё десяток братьев Бельфегора решат его проведать.
— Бел, — позвала она, и демон, который уже собрался уходить, остановился и обернулся. — Ты не можешь это запечатать?
— Запечатать — нет, — сказал он. — Это не дыра в стене, это разрыв в самой ткани мира. Его нельзя просто взять и закрыть. Но можно стабилизировать, чтобы сюда не лезло всё подряд.
Он подошёл к разлому, поднял руку, и его магия потекла к дыре, обволакивая её края, заставляя их застыть и перестать пульсировать. Разлом не закрылся, но стал меньше, аккуратнее, будто кто-то подровнял рваные края, оставив ровный и чёткий проём.
— Теперь сюда не зайдёт никто, кто предоставлял бы реальную опасность, — сказал Бельфегор, опуская руку. — Но разлом останется здесь. Это место теперь — граница между мирами, и лучше бы за ней следить. Удачи, детки.
— Спасибо, — сказала она Бельфегору, и это было искренне, хотя она сама не понимала, благодарна ли она ему за то, что он вернул её к жизни, подарив ещё один шанс, или за то, что он помог с разломом.
Бельфегор кивнул, развернулся и шагнул в тень, которая сгустилась в углу бара. В этот раз он не исчез сразу — помедлил секунду, обернулся и посмотрел на Ваню.
— Ты справишься, — сказал он, но это было не похоже на поддержку.
И исчез.
Ваня стояла посреди разрушенного бара и смотрела на разлом, который теперь выглядел почти безобидно.
— Пойдём, — сказал Влад, беря её за руку. — Тебе нужно отдохнуть.
— Да, — ответила Ваня. — Отдохнуть.
Она посмотрела на выход, где уже маячили Вик и Вита, и сделала шаг вперёд. Тело слушалось плохо, ноги подкашивались, но Влад держал её крепко, и она знала, что не упадёт.
Они вышли на улицу, и ночь встретила их холодным ветром. Ваня подняла голову и посмотрела на небо. Души летали над ними — золотистые, серые, чёрные, — и она чувствовала их всех. Их страх, их боль, их надежду. И знала, что впереди ей предстоит много работы.
Утром она с трудом открыла глаза, не сразу поняв, где находится и что с ней произошло.
— Ты проснулась, — голос Влада раздался откуда-то снизу, и она повернула голову — медленно, с усилием, будто шея была чугунной.
Он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и держал её за руку. Его пальцы обхватили её ладонь, и она видела, как они сжимаются и разжимаются, будто проверяют, не исчезла ли она. Вампир не спал всю ночь — тени под глазами, напряжённые скулы, волосы, которые он забыл причесать, торчали в разные стороны.
— Я не чувствую твоих пальцев, — сказала Ваня, и голос её был чужим, будто она слышала себя со стороны. — Я вижу, что ты держишь меня за руку. Но я не чувствую.
Влад молчал секунду, потом поднял её ладонь, поднёс к своим губам и поцеловал. Она видела, как его губы касаются её кожи, но не ощутила ничего.
— А это? — спросил он.
— Нет.
Он сжал её ладонь и прислонил к своей щеке, потеревшись об неё как кот, ищущий ласки. Он просто хотел, чтобы она его почувствовала.
— Я в порядке, — сказала Ваня, но это было ложью, и они оба это знали.
Энгельс завозился на её ногах, поднял голову, и его жёлтые глаза, пустые, призрачные, уставились на неё с таким вниманием, будто он видел её впервые. Он принюхался, чихнул, потом осторожно, почти неуверенно, перелез ей на грудь и уткнулся носом в подбородок.
Она подняла руку — тяжёлую, непослушную, — и погладила кота. Шерсть была прохладной, как всегда, но раньше Ваня чувствовала под пальцами мягкое, пусть и призрачное тепло. Теперь она чувствовала только лёгкое сопротивление.
— Я больше не ведьма, — сказала она тихо, и Влад встал со своего места на полу и сел рядом с ней на диван, притянув её к себе, усаживая на свои колени, и начал поглаживать её спину, надеясь, что она почувствует хоть что-то. Ему было так жаль. Ваня так любила свою магию...
— Ты научишься жить без своей магии, я помогу тебе, обещаю, всё наладится, душа моя, ты мне веришь?
Она не ответила, потому что в углу комнаты, там, где шкаф касался стены, что-то замерцало. Сначала Ваня подумала, что это игра света — утренние сумерки, тени, усталые глаза. Но свет не исчезал. Он становился ярче, плотнее, почти осязаемым, и в этом свете, в самой его глубине, она увидела лицо.
Старуха. Седая, сморщенная, с руками, которые когда-то, наверное, месили тесто и гладили внуков по голове. Она стояла в углу, прозрачная, почти невидимая, и смотрела на Ваню с надеждой, от которой у той сжалось сердце.
— Душа, — шепнула Ванесса. — Ты видишь её?
Она встала — ноги не слушались, пришлось опереться на плечо Влада, — и сделала шаг к старухе. Та не отшатнулась, не исчезла, только сжала прозрачные пальцы, будто молилась.
— Ты не знаешь, куда идти, — сказала Ваня, и это было не вопросом. — Ты боишься.
Старуха не ответила. Не могла. Но Ваня чувствовала её страх, её боль, её надежду на то, что кто-то поможет.
— Я помогу тебе, — сказала Ваня, и сама не знала, откуда взялась эта уверенность.
Она протянула руку, коснулась прозрачного плеча — и в тот же миг старуха облегченно выдохнула. Душа растаяла, как утренний туман над Невой, оставив после себя только тишину и едва уловимый запах сушёных трав — лаванды и мяты.
— Я ещё в баре хотел спросить, как ты это сделала? — спросил Влад, и в его голосе было тихое, почтительное любопытство.
— Не знаю, — ответила Ваня. — Я не колдовала. Это... это что-то другое. То, что заняло место моей магии и стало частью меня.
Она села на диван, и Энгельс тут же запрыгнул к ней на колени, свернулся клубком, замурчал — впервые за всё утро. Ваня гладила его, не чувствуя шерсти, но видя, как он довольно жмурится, и думала о том, что, мечтала не о такой жизни, но, быть может, была рождена для неё, как Вита для поста Верховной.
Влад обнял её за плечи и прижался прохладной щекой к её виску, даря спокойствие и чувство безопасности. Ванесса судорожно вцепилась в его руки, боясь, что если он отпустит её, она снова останется одна на один с этим враждебным телом. Пока у неё есть Влад, она будет бороться со своим телом, чтобы остаться рядом с вампиром.
Через три дня ковен собрался в старом особняке на Васильевском острове для проведения ритуала посвящения Виты в Верховные ведьмы. Ваня никогда не была здесь раньше, здание было очень старым, его использовали только для важных событий, а такие встречи Ваня привыкла пропускать, но сегодня она стояла у высоких окон, за которыми медленно падал снег, и смотрела, как в зале, освещённом сотнями свечей, собираются ведьмы в длинных чёрных платьях.
Вик был рядом. Он приехал с ней, хотя его самого в ковене не слишком жаловали — колдуны всегда были на вторых ролях, а Вик не привык терпеть к себе такого отношения. Но сегодня он добровольно пришёл сюда и стоял в этом зале, где пахло воском и вековой магией, чтобы увидеть, как его старшая сестра наконец получает то, к чему стремилась всю жизнь.
— Она волнуется, — сказал Вик, кивнув в сторону двери, за которой скрывалась Вита, готовясь к выходу. — Я видел её утром. Она не спала всю ночь.
— Она всегда волнуется, — ответила Ваня, и её голос был тихим, потому что говорить громко в этом зале, где даже шёпот отдавался эхом от высоких потолков, было как-то неправильно. — Но она справится. Она была рождена для этого.
Вита вышла, когда свечи уже догорели до половины, а ведьмы, уставшие ждать, начали перешёптываться, и этот тревожный шёпот напоминал Ваню гул душ, который она слышала в баре, — сотни голосов, сливающихся в один, и в этом единстве было что-то пугающее и прекрасное одновременно. Даже Громобой и юный Николай тихо перешептывались друг с другом.
На Вите было платье, которое Ваня никогда раньше не видела, — длинное, чёрное, с серебряной вышивкой по подолу и рукавам, которая мерцала при каждом её шаге, будто звёзды, которые упали на землю и застыли, не зная, как вернуться обратно. Волосы её были распущены, и в них были вплетены живые полевые цветы.
Ведьмы расступились, и Вита прошла к центру зала, где на старом дубовом полу серебряной пылью был начерчен магический круг.
Елена Михайловна, самая старая ведьма ковена после покойной Ингрид, стояла у алтаря, и в её руках был старый гримуар в кожаном переплёте. Она подняла руку, и ведьмы замолчали.
— Сегодня, — сказала она, и её голос, старый, но сильный, разнёсся по залу, отражаясь от стен, возвращаясь эхом, — мы собираемся здесь, чтобы принять в лоно ковена ту, кто доказала свою силу, свою преданность и свою готовность защищать наш ковен. Виталина Гоголь, внучка Виктории, та, что победила высшего демона, — достойна стать нашей Верховной.
Ваня почувствовала, как все взгляды обратились к Вите, и в этих взглядах было всё — и надежда, и страх, и вера в то, что новая Верховная сможет защитить их, когда придёт время.
Вита шагнула в круг, и серебряная пыль вспыхнула, засветилась, и Ваня увидела, как магия, которая текла в сестре, поднялась вокруг неё, обволокла её, делая ведьму выше и сильнее, и в этот момент Вита была не просто женщиной, не просто ведьмой, она была той, кто смогла бы остановить бурю, и Ваня гордилась ею так сильно, что у неё перехватило дыхание.
— Клянусь, — сказала Вита, и её голос был твёрдым, хотя Ваня видела, как дрожат её руки, — защищать ковен от всех врагов, видимых и невидимых. Клянусь использовать свою силу во благо тех, кто нуждается в моей защите. Клянусь помнить тех, кто ушёл, и чтить тех, кто остался.
Она замолчала, и Елена Михайловна подошла к ней, в её руках появился венец —сплетённый из веток омелы и сушёных трав, которые, наверное, собирали в самую длинную ночь года, когда границы между мирами становятся тоньше, а магия сильнее. Она возложила венец на голову Виты, и тот засветился, замерцал.
— Примите свою Верховную, — сказала старуха, и ведьмы, которые стояли в зале, опустились на колени, и Ваня опустилась вслед за ними.
Вита смотрела на них, на свой ковен, и в её глубоких глазах, тёмных горела сила, и сейчас, в эту минуту, она была счастлива.
После ритуала, когда ведьмы начали расходиться, когда свечи догорели и в зале стало мрачно, Ваня подошла к сестре и обняла её.
— Я горжусь тобой, — сказала Ваня шепотом.
— Это ты отдала мне свою силу, — ответила Вита, и в её голосе была благодарность, которую она, наверное, никогда не сможет выразить словами. — Это благодаря тебе я стояла сегодня здесь. Это ты... ты спасла нас всех.
— Нет, — сказала Ваня, и она отстранилась, посмотрела на сестру, на её венец, платье, и глаза, в которых стояли слёзы. — Ты закончила это, даже будь у меня твоя сила, я бы не смогла победить Асмодея, а ты смогла. Из тебя получится прекрасная Верховная ведьма.
— Ты остаёшься, — твёрдо сказала Виталина. — В ковене. Ты ведь знаешь это?
— Разве так можно? — спросила Ваня, но не удивилась, потому что Вита всегда была такой — принимала решения за всех, даже когда её не просили, и обычно эти решения оказывались правильными. — Я больше не ведьма, Вита. У меня нет магии.
— Конечно, можешь. Я серьёзно, — сказала Вита, и её голос стал тише, но не потерял твёрдости. — Неужели ты не поняла, что ковен это не просто кучка ведьм, которые собираются поколдовать время от времени? Это твоя семья, как и мы с Виком. Ты не можешь потерять и магию и семью в один момент, — голос Верховной сорвался. Она просто переживала за сестру.
Ваня поджала губы, чтобы не заплакать, и снова обняла Виту, спрятав лицо в сгибе её шеи. Кажется, пара слезинок все же скатились по её щекам. Её тело всё ещё могло плакать и понемногу начинало что-то чувствовать.
— Я люблю тебя, — шепнула Ванесса.
— Я люблю тебя, сестренка.
Они стояли так посреди пустого зала, где ещё пахло воском и серебряной пылью, где тени от догорающих свечей танцевали на стенах и крепко обнимались. Вскоре подошёл Виктор, обняв сестер своими большими ручищами, и громко шмыгнул.