42
Электричка до Выборга отходила от Финляндского вокзала в десять утра, и Ваня сидела у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как город медленно тает за спиной, уступая место заснеженным полям, перелескам, редким деревням с покосившимися домами и чёрными точками ворон на проводах. В сумке у неё лежало зеркальце — то самое, серебряное, в потускневшей оправе, которое дед обронил в прошлый раз и которое, как он сказал, принадлежало маме. Она не знала, зачем взяла его, чтобы насолить маме? Или деду? Или им обоим?
Еще она не знала, о чём будет говорить с матерью. Что можно сказать женщине, которая бросила тебя, когда тебе было три года, и не появлялась почти тридцать лет?
Ваня не знала. Она вообще ничего не знала последние дни. С того вечера, когда Влад вышел из её квартиры, а она осталась на полу, прижимая к себе Энгельса, и чувствовала, как её разбитое сердце медленно превращается в лёд. Она не спала. Не ела. Не разговаривала с ним. Он всё это время знал, кто она, и ждал, когда она приведёт его к книге, которую он искал. Надо было хоть спросить, что за книга, интереса ради.
Влад говорил, что передумал, и книга перестала быть важной для него, что он остался не ради книги, а ради Вани. Но как теперь в это верить? Как отличить правду от лжи, когда он так долго скрывал эту правду? Когда он смотрел ей в глаза, пил чай, смеялся над её шутками, танцевал с ней, целовал её — и всё это время знал, что она — ключ к тому, что он искал столетиями.
А может, не ждал. Может, он действительно забыл о книге. Может, она стала для него важнее. Может, он и правда любит её. Как узнать правду? Прибегнуть к магии?
Ваня закрыла глаза, чувствуя, как электричка мерно покачивалась, унося её всё дальше от Петербурга, от дома, от Влада. Ей нужно больше времени, чтобы обдумать всё. А может, нужно отключить разум и хоть раз довериться своему сердцу? Но оно разбито.
Выборг встретил её серым, ветреным утром, с низким небом и колючим снегом, который бил в лицо, заставляя щуриться и кутаться в шарф. Вокзал был маленьким, старым, с высокими потолками и запахом угля, который, казалось, въелся в стены ещё в прошлом веке. Ваня вышла на площадь, огляделась, достала телефон и нашла на карте Рыночную площадь, дом семнадцать — пятнадцать минут пешком, если не сбиваться с пути. Она не сбивалась. Шла медленно, разглядывая старые дома с облупившейся штукатуркой, узкие улочки, выложенные брусчаткой, чугунные решётки на окнах. Город был красив суровой, северной красотой, которая не каждому по душе, но Ване он нравился. На улицах даже зимой было множество туристов, которые наслаждались неспешными прогулками с аппетитными кренделями в руках.
Рыночная площадь оказалась небольшой, замкнутой старыми домами, с пустым фонтаном в центре, который летом, наверное, шумел водой, а сейчас стоял молчаливый, засыпанный снегом. Дом семнадцать был трёхэтажным, с зелёными ставнями и кованой вывеской над дверью, на которой было выведено: «Травы северного сияния». Ваня остановилась напротив, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как ноги становятся ватными, как всё, что она готовила сказать, забывается. Но Ваня умела импровизировать, поэтому сделала пару глубоких вдохов и толкнула дверь.
Колокольчик звякнул — тихо, печально, будто знал, кто пришёл, и жалел её. Внутри пахло сушёными травами и мёдом. Лавка была маленькой, тесной, заставленной стеллажами с банками, коробками, пучками трав, развешанными под потолком. Горели свечи — высокие, тонкие, с мерцающим пламенем, от которого тени плясали по стенам, по полу, по лицу женщины, которая стояла за прилавком и смотрела на Ваню широко открытыми глазами.
На вид лет сорок, не больше. Тёмные волосы, собранные в низкий пучок, серые глаза, которые смотрели на неё с настороженным любопытством продавца, привыкшего к случайным гостям. Она поправляла пучок сушёной мяты на стеллаже и, услышав звон колокольчика, обернулась с привычной, отрепетированной улыбкой, которая, наверное, появлялась на её лице сотни раз на дню — вежливая, тёплая, но ничего не значащая.
— Добрый день, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, таким же, как у любой хозяйки лавки, которая приветствует очередного посетителя. — Что вас интересует? У нас есть сборы от бессонницы, от тревоги, от... — она замолчала, потому что Ваня не двигалась с места.
Ведьма не знала, что сказать, и не знала, чего ожидала от этой встречи. Что мама кинется на колени перед ней и будет просить прощение за то, что бросила её? Или что сразу узнает её? Скажет: «Привет, дочка, я так долго тебя ждала». Может, она вообще забыла, что у неё есть дети? Оставила их на бабку и начала новую жизнь, потому что они были для неё ошибкой?
На лице женщины появилась тень узнавания, которая скользнула по её глазам, задержалась на секунду и исчезла, потому что она не могла поверить. Слишком много лет прошло.
— Вам... помочь? — спросила женщина, и её голос дрогнул, хотя она пыталась держать его ровным.
И тогда Ваня рискнула.
— Валерия, — сказала Ваня, и имя прозвучало в тишине лавки, как выстрел. — Вы Валерия, правда?
Женщина побледнела. Её руки, которые ещё минуту назад перебирали травы, замерли, повисли в воздухе. Её лицо, ещё минуту назад спокойное, вежливое, стало серым, как зимнее небо за окном. Она смотрела на Ваню, и в её глазах появилось то, что нельзя подделать, — страх, надежда, боль, любовь. Она узнала. Не сразу, не с первого взгляда, но узнала. Потому что невозможно забыть лицо своей дочери, даже если прошло почти тридцать лет.
— Ванесса, — прошептала она, и её голос дрогнул, сорвался, превратился в шёпот. — Боже... Ванесса.
Она шагнула из-за прилавка, и Ваня увидела, как её руки дрожат, но она не знает, что ей делать — обнять или нет, подойти или отступить, сказать что-то или промолчать. Она остановилась в двух шагах, глядя на дочь, и слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их.
— Ты пришла. Я думала... я думала, что никогда тебя не увижу. Что ты не захочешь меня видеть. Что ты... что ты...
Ваня смотрела на неё, и чувствовала, как внутри неё что-то замерзает. Она хотела спросить: «Почему? Почему ты ушла? Почему не вернулась? Почему не искала нас?». Но слова застряли в горле. Вместо этого она протянула руку и положила на прилавок зеркальце. Серебряное, в потускневшей оправе, с письменами, которые всё ещё мерцали, будто жили своей жизнью.
— Дед сказал, что это твоё, — сказала она, и её голос был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Он велел передать.
Даже если это зеркало причинит ей боль, Ване было плевать, она заслужила это, вряд ли её боль будет так же сильна, как та, что сейчас испытывает Ванесса — та, что копилась годами, превращаясь в ледяную корку где-то в груди, мешая дышать и любить. Пусть почувствует хоть часть этого.
Валерия посмотрела на зеркальце и опешила. Она взяла его дрожащими руками, и Ваня увидела, как её пальцы сжимаются, будто она держит не холодный металл, а раскалённый уголь, затем она отшвырнула зеркало на пол.
— Чёртов ублюдок, — выдохнула Валерия, и в её голосе было столько ненависти, что Ваня вздрогнула. Она прижала руку к груди, и Ваня увидела, как её пальцы дрожат, как кожа на ладони покраснела, будто она действительно держала что-то огненное. — Он знал, что оно... что оно всё ещё связано со мной. И он отдал его тебе, чтобы ты принесла его сюда. Чтобы я...
Она не договорила. Слова застряли в горле, и она стояла, глядя на зеркало, которое лежало у стены, не смея поднять взгляд на дочь.
— Что это? — спросила Ваня, и её голос был холодным, чужим, хотя внутри всё дрожало. Она не хотела знать, но должна была, потому что это зеркало было в её доме последние месяцы, мало ли какой подарочек мог подкинуть дед.
— Это моё зеркальце, — сказала Валерия, и её голос был глухим, будто она говорила не с дочерью, а с самой собой, с той девочкой, которая когда-то держала эту вещицу в руках и не знала, что она станет её проклятием. — Я играла с ним в детстве, моя бабушка подарила мне его, когда мне исполнилось четыре года, она напитала его защитной магией, создав между нами сильную связь.
— А потом отец стал демоном, — продолжала Валерия, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Видимо, когда понял, что дело пахнет жареным, откопал где-то это зеркало и наложил на него проклятье, которое сможет забрать мои силы и передать ему. Он приходил ко мне пару месяцев назад, жаловался, что умирает, потерял все силы, и только я могу спасти его, а потом дал мне это зеркало.
Она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что Ваня чувствовала, как у неё перехватывает дыхание.
— Я ударила его, — сказала Валерия, и её голос дрогнул. — Ударила по руке, и зеркальце упало. Разбилось. Я думала, что оно больше не действует, что заклятье разрушено, и он не сможет использовать его, чтобы забрать мою силу. Я была глупа. Я всегда была глупа, когда дело касалось его. Я хотела верить, что он изменился, что он... просто хотел попрощаться. Выходит, я ошиблась, — сказала Валерия, и её голос был тихим, почти неслышным. — Проклятье ещё действует, и он всё ещё сможет забрать мою силу, но раз сам не смог, решил отправить его через тебя. Гадкий поступок, достойный моего отца.
Ваня замерла. Ещё недавно ей было всё равно, даже если это зеркало убьет Валерию, но смотря на неё, ведьма видела себя. Тот же брошенный ребенок, который верил, что родитель изменится и вернется, если он будет вести себя хорошо.
Но сейчас, глядя на Валерию, она видела ту же боль, которую носила в себе всю жизнь. Когда-то её мама тоже была маленькой девочкой, которую бросили, и знала, каково это. Но тогда почему сама так поступила?
Ваня пришла сюда с мыслью, что сможет уговорить мать отдать свою силу Бельфегору, что это будет справедливо, будет правильно, что это — та самая цена, которую Валерия должна заплатить за то, что бросила их, за то, что не вернулась и не была рядом, когда они нуждались в ней, когда бабушка умирала, когда Вик лежал в больнице, когда Вита плакала по ночам, боясь, что не справится с детьми, когда Ваня была одна, совсем одна в этом мире, и ей было так страшно. Она думала, что сможет смотреть на эту женщину и чувствовать только холодную, праведную ненависть, которую она копила в себе столько лет, и что эта ненависть даст ей силы сказать: «Ты должна умереть, чтобы мы жили. Ты должна заплатить за то, что сделала. Ты должна».
Но теперь, глядя на Валерию, она не чувствовала ненависти. Она чувствовала то, что чувствовала, когда была маленькой и стояла у окна, глядя на пустую улицу, и ждала, когда мама вернётся. И сейчас, когда мать стояла перед ней и смотрела на неё глазами, полными того же страха, той же надежды и той же боли, Ваня поняла, что не может этого сделать. Не может сказать: «Отдай свою силу. Умри. Искупи». Она не хотела быть такой. Не хотела походить на деда, который продал свою душу и семью демону ради своего благополучия. Не хотела быть похожей на маму, которая оставила своих детей. Она хотела быть собой и поступить правильно.
— Я не за тем пришла, — сказала она, и её голос вдруг дрогнул, сломался, стал тем самым голосом маленькой девочки, которую бросили. — Я пришла, потому что дед сказал, что ты можешь помочь.
Она не знала, как сказать правду, как признаться, что она приехала сюда с мыслью, что сможет уговорить мать отдать свою силу Бельфегору, чтобы никто из Гоголей не лишился своей, чтобы Вик не приносил себя в жертву, чтобы Вита не теряла своё место Верховной, чтобы она сама не осталась без магии, без того, что делало её той, кто она есть.
— Я пришла, потому что думала, что смогу уговорить тебя отдать свою силу демону, который заключил сделку с дедом, чтобы он оставил нас в покое, и никто из нас не потерял свою магию, — слова вылетали из неё, как камни, которые она носила в себе все эти годы, и теперь, когда она выпускала их, ей казалось, что она становится легче, даже если эта правда доказывает, что она не такая сильная, как думала, не такая правильная, она просто хочет защитить тех, кого любит. Она не знает, как иначе победить Бельфегора, не знает, как спасти Вика и Виту, а она должна была их спасти. Любой ценой.
Валерия слушала её, и Ваня видела, как больно ей от слов дочери.
— Но теперь я не знаю, — сказала Ваня, и почувствовала, как слёзы, которые она сдерживала всю дорогу, наконец прорываются наружу. — Я не знаю, должна ли я просить тебя об этом. Я не знаю, имею ли я право, потому что вряд ли смогу простить себя, если ты потеряешь свою магию или умрешь из-за нас, ведь я тоже ведьма, я знаю, что магия значит для нас, поэтому я здесь. Я не знаю, что правильно. Вик, он влюблён в магию, он сильный колдун и постоянно помогает людям, он изгоняет духов, защищает тех, кто не может защитить себя, потому что это — часть его, и без магии он вряд ли будет собой, всё это время он был моей опорой, я не могу отнять у него это.
Она перевела дыхание, чувствуя, как слёзы текут по её щекам, но не вытирала их, потому что ей хотелось, чтобы мама увидела её настоящую. Ей не хватало рядом Влада, который сотрет слезинки с её лица и крепко её обнимет. Когда он рядом, она точно знала, что нет ничего невозможного, всё наладится, вместе они со всем справятся.
— Вита, она самая справедливая ведьма, которую я знаю, — продолжала Ваня, и её голос стал твёрже, потому что говорить о сестре было легче, Вита всегда была для неё примером, той, кто никогда не сомневался, кто всегда знал, что делать, она всегда верила в сестру, даже когда Ваня сама в себя не верила. — Она наверняка станет Верховной, у неё будет целый ковен, и она, черт возьми, заслужила это, потому что она работала, училась, боролась, потому что она — настоящая ведьма, я не могу отнять у неё это, не смогу смотреть на неё и знать, что это я виновата, что это я, самая никчёмная, слабая и самая бесполезная из Гоголей, осталась с магией, а она — нет, потому что это было бы неправильно, это было бы несправедливо. А ещё у неё двое прекрасных детей, которых она должна обучить магии, ты бы их только видела.
Она замолчала, и в тишине, которая повисла в лавке, было слышно, как потрескивают свечи и как бьётся её собственное сердце.
— А я... я не такая, как они, — сказала она, и её голос был тихим, почти неслышным. Это была правда, которую она держала в себе всю жизнь, и ни с кем не могла ею поделиться. — Я плохо управляю магией, паршиво училась, всегда доводила бабушку, вечно спорила, всё делала не так, была той, кто всё портит. Я плохая никчемная ведьма, и я не смогу жить, зная, что отняла у своей сестры или брата половину их сущности. Так что остаюсь я. Или ты. Мы предлагали ему много вариантов, сделали гомункула, но ему нужна вся сила целиком, чтобы победить своего дурацкого брата, и он не уйдёт, не получив своего, и теперь он приступил к активным действиям, ты должно быть слышала про Ингрид? Она пыталась нам помочь, но у неё ничего не получилось. Так что, если ты откажешься, я навсегда лишусь своей магии, мама.
Валерия сделала шаг вперёд, потом ещё один, и Ваня почувствовала, как её руки, ещё минуту назад дрожащие, неуверенные, осторожно обхватывают её плечи, как она притягивает её к себе, будто боится, что если сделает это слишком резко, то дочь исчезнет. И Ваня, которая не знала материнских объятий, вдруг почувствовала, как её напряжённое тело медленно расслабляется, как ледяная корка, которая росла в её груди все эти годы, начинает трескаться, таять, уступая место чему-то тёплому, внутри неё словно разлилось тёплое молоко с мёдом.
— Ты не никчёмная, — сказала Валерия, и её голос был глухим, сломанным, но в нём было столько уверенности, что Ваня почувствовала, как её колени подкашиваются, как она утыкается лицом в материнское плечо, чувствуя запах трав и ягод. — Ты не плохая ведьма, Ванесса. Ты — моя дочь. И ты сильнее, чем ты думаешь. Ты пришла, чтобы защитить свою семью, чтобы сказать мне правду, даже если эта правда делает тебя уязвимой. Это не слабость, это сила, дорогая, ты куда сильнее меня, ведь у меня не хватило духу сделать то же самое. И я... я так горжусь тобой. Так горжусь, Ванесса, ты даже не представляешь. И я так ненавижу себя за то, что не я воспитала в тебе эти качества.
Ваня всхлипнула и громко зарыдала, уткнувшись в плечо матери, чувствуя, как её руки, такие же дрожащие, как у неё, гладят её по спине, по волосам, по щекам, и шепчут что-то приятное. Она мечтала об этом моменте всю свою жизнь. Она не скучала по этой конкретной женщине, она скучала по материнской любви, которой была лишена.
— Я ушла не потому, что не любила вас, дорогая. Я ушла, потому что я полюбила не того человека, я была молодой и глупой, и поверила, что он любит меня, что наши дети вырастут в любви и безопасности. Его звали Владлен, он был красивым, сильным, уверенным, говорил такие слова, от которых у меня кружилась голова, и я не видела, что скрывается за ними, не видела, что он смотрит на меня не как на женщину, которую любит, а как на добычу, которую нужно выследить, поймать, использовать.
Она замолчала, и Ваня почувствовала, как её руки, гладящие её по спине, напряглись, как её дыхание стало глубже, как она собиралась с силами, чтобы рассказать то, что, наверное, не рассказывала никому.
— Он был охотником, — сказала Валерия, и в её голосе появилась сталь. — Охотником на ведьм. И он не просто хотел убить меня, он хотел забрать мою силу. Эти ублюдки веками охотились за нами, отнимали наши силы и использовали их по своему усмотрению. Кто-то хотел власти, кто-то хотел бессмертия, как Владлен. Он собирался войти в нашу семью, Ванесса, чтобы выйти на весь ковен, на всех ведьм, которые были связаны с нами кровью и магией, а затем уничтожить всех. И я узнала об этом, когда тебе было несколько лет, когда ты только начинала говорить. Я узнала это, и хотела убить его. Хотела вырвать ему сердце, сжечь его тело, стереть его имя из памяти, чтобы никто, никогда, ни при каких обстоятельствах не вспомнил, что он был частью нашей жизни, что он прикасался к нам, что он дышал одним воздухом с моими детьми, но...
Она замолчала, и Ваня почувствовала, как её руки, всё ещё лежащие на её плечах, дрожат, как она сжимает их, чтобы унять эту дрожь, чтобы не показать, как ей страшно и больно, как она до сих пор, спустя тридцать лет, помнит тот день, когда узнала, что человек, которого она любила оказался монстром.
— Охотники никогда не работают в одиночку, пропадет один, и десяток других пойдут по его следу, который обрывается прямо на пороге ковена, — она невесело рассмеялась, неосознанно поглаживая дочь по волосам. — Единственным вариантом было увести его от вас, я обманула его, сказала, что тоже хочу уничтожить ковен, чтобы получить больше сил, и он поверил мне. Возможно, он тоже был в меня влюблен в какой-то мере. Владлен познакомил меня с другими охотниками, впустил меня в свой мир, думая, что я стану его оружием. А я... я ждала, когда они начнут доверять мне. Когда они перестанут смотреть на меня как на врага, которого нужно контролировать, и поверят, что я — одна из них. И когда они поверили, я убила его.
Она снова замолчала, и Ваня увидела, как её лицо, ещё минуту назад жёсткое, почти чужое, становится спокойным, почти счастливым, будто она вспоминала не убийство, а освобождение, будто смерть Владлена была для неё спасением.
— Это было легко, — сказала Валерия, и её голос был ровным, спокойным, будто она говорила о чём-то обыденном. Кажется, эта женщина была слегка сумасшедшей. — Это было легко, Ванесса. Легче, чем я думала. Я завела его в Тайгу, мы тогда выслеживали одну ведунью, которая жила там. Легкая работа. Он поверил. Там я его и убила. Он смотрел на меня с таким глупым непониманием на лице, что я рассмеялась. Его тело никто не нашёл, следы обрывались в тайге, на меня никто не подумал, я была ценным кадром.
Ваня смотрела на неё, и чувствовала, как внутри неё что-то замерзает, и она не знала, что делать с этой правдой, которая была страшнее, чем она могла представить, но вряд ли она когда-то сможет понять свою мать, пока ей не придётся оказаться на её месте и сделать выбор, какой сделала Валерия.
— Кроме него никто не знал о вас, — сказала она, и её голос стал тише, будто она боялась, что даже сейчас, спустя тридцать лет, через неё охотники смогут выйти на её детей. — Его смерть не привела других охотников к нашему порогу, но вернуться я не могла, Ванесса. Нельзя перестать быть охотником, это не работа, которую можно бросить. Это — клеймо, которое остаётся с тобой навсегда. Если бы я вернулась, они бы выследили меня. Они бы пошли по моему следу и нашли бы вас. Я не могла так рисковать вами и вашей безопасностью. Я не могла... не могла быть вашей матерью. Но я могла стать вашей защитой.
Ваня смотрела в серые глаза матери и почему-то верила ей. Может, она просто хотела верить? Все дети, брошенные родителями, хотят услышать, что дело не в них, что их любят, и была другая весомая причина оставить их.
— Я не жалею ни об одном дне, ни об одной минуте, проведённой вдали от вас, потому что вы живы, здоровы, и охотники не знают, где вас искать, а я могу наконец сказать тебе то, что должна была сказать давно — я люблю тебя и горжусь тобой, ты такая сильная и красивая ведьма, я верю в тебя и всегда верила. И если выбор будет между мной и тобой, я всегда выберу тебя.
— Мне пора. Мне нужно вернуться, нужно рассказать Вику и Вите. Нужно... нужно многое сделать. Но я вернусь, когда мы все обсудим, и я пойму, что я чувствую. Вернусь, и мы поговорим ещё. Обо всём. Если ты... если ты хочешь.
— Я хочу, — сказала Валерия, и её голос дрогнул, в нём было столько надежды, столько любви, что было больно слышать. — Я хочу, Ванесса. Я всегда хотела, просто боялась, что если вернусь, то подставлю вас под удар. И боялась того, что я не заслуживаю быть вашей матерью. Но если ты позволишь, я бы хотела исправить это.
— Я позволю, — сказала Ваня, и её голос был тихим, почти неслышным, но в этом шёпоте было обещание, которое она давала себе и той маленькой ведьмочке, которая ждала маминого возвращения. — Я позволю, мама.
Она шагнула к выходу, чувствуя, как ноги не слушаются, как сердце колотится где-то в горле, как мир за окном, серый, снежный, ждёт её, чтобы снова накрыть своей тяжестью. Колокольчик на двери звякнул — тихо, печально, будто прощался с ней. Ведьма вышла на улицу, и холодный ветер ударил в лицо, заставляя щуриться, кутаться в шарф и идти вперёд, не оглядываясь.
Если она смогла понять свою мать, которую тихо ненавидела и любила все эти годы, то, может, сможет понять и Влада? Наверняка у него были важные причины, когда она узнает о них, то наверняка сможет понять, почему он так поступил, а значит, и простить. Она очень хотела его простить, Ваня безумно скучала по своему лучшему другу.
Она уже почти дошла до конца улицы, где фонари горели тусклым, жёлтым светом, отбрасывая на снег длинные, изломанные тени, и думала о том, что, наверное, всё будет хорошо, но вдруг почувствовала, как что-то изменилось — воздух стал плотнее, тяжелее, будто кто-то сгустил его, как смолу. Ваня замедлила шаг, чувствуя, как сердце, которое только начало оттаивать, снова сжимается, как ледяная корка, которая только начала трескаться, снова замерзает, становится толще, крепче, она подняла голову, и мир вокруг неё остановился.
Он стоял в трёх шагах от неё, у самого фонаря, засунув руки в карманы длинного чёрного пальто, и смотрел на неё так, будто видел призрака, будто она была последним человеком на земле, которого он ожидал здесь встретить, и Ваня смотрела на него таким же взглядом — на его светлые волосы, которые помнила, на его лицо, которое когда-то казалось ей самым красивым на свете, а теперь было чужим, холодным, на его глаза, которые когда-то смотрели на неё с такой нежностью, что у неё замирало сердце, а теперь были пустыми, как зимнее небо над Петербургом, — и не могла пошевелиться, потому что страх, который она носила в себе все эти годы, вдруг ожил, стал реальным.
— Ванесса? — его голос был тихим, почти неслышным.
Она стояла, как заворожённая, глядя на него, на этого человека, который когда-то был для неё всем, который разбил её сердце и станцевал на осколках, который пытался забрать её силу и который сделал её такой, какая она есть, — сломленной, недоверчивой, всегда готовой к тому, что её снова предадут, и она ненавидела его за это, ненавидела так сильно, что эта ненависть, наверное, была единственным, что держало её на ногах в те дни, когда она не знала, как жить дальше.
Олег. Её первая любовь. Её охотник на ведьм. Говорят, дети часто повторяют судьбы родителей, но чтобы так точно... Вероятно, Ваня поняла свою маму и поверила в её рассказ, потому что сама чуть не лишилась собственной магии и жизни из-за своей влюбчивости и наивности.
— Ты... ты здесь, — сказал он, и в его голосе появилось сожаление, которое она не ожидала услышать. Ей хотелось, чтобы он исчез, чтобы он никогда не появлялся в её жизни снова, и она уже открыла рот, чтобы сказать это или чтобы позвать на помощь, когда он поднял руку, и она увидела, как его пальцы, длинные, тонкие, сложились в знак, который она узнала, бабушка часто использовала его, когда непослушные внуки отказывались засыпать после отбоя.
Ваня не успела ничего сделать, не успела отступить или закрыться, потому что магия, которую он украл у какой-то ведьмы, мягко ударила в неё как сама тьма, которая всегда была в нём, и мир вокруг неё померк, ноги подкосились, и ведьма почувствовала, как упала, и, холодный, мокрый снег прилип к её щекам. Она не могла моргать, не могла даже думать, потому что тьма была везде, и она уходила в неё, падала, растворялась, исчезала, и последнее, что она увидела, прежде чем всё кончилось — красивые голубые глаза Олега, в которые она однажды влюбилась.