44
В машине Ваня сидела, прижавшись к Владу, и чувствовала, как её тело постепенно отогревается, а страх, который держал её всё это время, медленно отпускает, оставляя после себя только пустоту и тупую, ноющую боль во всём теле. Влад не говорил ни слова, только держал её за руку, и Ваня чувствовала, как его пальцы дрожат так же сильно, как её собственные. Он пытался её успокоить, хотя сам был на взводе.
Вик вёл машину, и его лицо в зеркале заднего вида было сосредоточенным, почти каменным, но Ваня видела, как побелели его костяшки на руле, как были напряжены плечи, и как он сжимал губы, чтобы не сказать что-то, что, наверное, рвалось наружу, — может быть, проклятия или вопросы, на которые Ваня не смогла бы ответить. Она не хотела, чтобы её семья узнала о роли Олега в её жизни, они устроят скандал из-за того, что она скрывала это от них на протяжении нескольких лет.
Вита сидела сзади, рядом с Ваней, которая смотрела в окно, наблюдая за проплывающими мимо фонарями и исчезающими серыми домами. Руки, лежащие на коленях, всё ещё подрагивали от пережитого ужаса. Она знала, о чём думала Вита. О том, что если бы Влад и Вик пробились бы на склад на минуту позже, то Ваня была бы уже мертва, и Вита не смогла бы ничего с этим сделать, ничего, потому что есть враги, которых не победить магией, есть тьма, которую не рассеять светом, и есть потери, которые не восполнить ничем.
Валерия сидела на переднем сиденье, и её лицо всё ещё было бледным, почти серым, она смотрела прямо перед собой, не оборачиваясь, не глядя на дочь, которую едва не потеряла, потому что если бы посмотрела, то не смогла бы сдержать слёз.
В больнице их встретил молодой врач с усталыми глазами и быстрыми, уверенными руками, которые быстро вбивали нужную информацию в карточку пациента. Он осмотрел Ваню, проверил пульс, давление, зрачки, задал десяток вопросов, на которые она отвечала с трудом, потому что язык не слушался, а мысли путались.
— Сильное истощение, — сказал доктор, отводя Виту в сторону, но Ваня слышала каждое слово, потому что в коридоре было тихо. — И магическое, и физическое. Ей нужно восстановление, покой, никаких нагрузок. Я выпишу витамины, успокоительное. Но если честно, лучшее лекарство сейчас — это сон и домашняя обстановка. В больнице ей будет хуже, только больше разнервничается. Хорошо, что вы успели её вытащить. Повязку на ожоги уже наложили, раз в день накладывать мазь и менять бинты.
Вита кивнула, что-то спросила про анализы, про возможные последствия, про то, нужно ли оставаться под наблюдением, и Ваня слушала, как её голос, спокойный, деловой, отвечал на вопросы и отказался от госпитализации. А Ваня пыталась вспомнить, видела ли она этого врача раньше или нет, лицо знакомое, но собрать картинку в голове она не могла.
Валерия подошла к ней, когда доктор ушёл, и Ваня увидела, как её руки, ещё минуту назад сжатые в кулаки, медленно разжимаются, как она тянется к ней, но останавливается на полпути, не решаясь коснуться.
— Я... — начала Валерия, и её голос дрогнул. — Я хотела сказать...
— Не сейчас, — перебила Ваня, и её голос был слабым, но твёрдым, потому что она не могла думать обо всём этом, не сейчас, не после всего, что случилось, — Не сейчас... мама. Потом. Оставь свой номер, пожалуйста, я свяжусь с тобой, когда приду в себя.
Валерия кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то, что можно было принять за боль, но Ваня не была в этом уверена. Она отошла, и Ваня видела, как её плечи опустились, она стала меньше, будто та сила, которая держала её всё это время, вдруг иссякла, и она осталась одна, совсем беззащитная.
Вита подошла к ней, и Ваня слышала, как они о чём-то говорят, но разговора не слышала. Она надеялась, что однажды все они найдут в себе силы простить маму, но не знала, сколько времени на это потребуется.
— Я отвезу её домой, — сказал Влад Вику, прощаясь с колдуном.
Вита посмотрела на него, отходя от матери, и коротко кивнула ему.
— Звони, если что-то понадобится, — сказала Вита, и её голос был ровным, после разговора с врачом она порядком успокоилась. — Я приеду в любое время.
В машине Ваня закрыла глаза, и дорога домой была долгой, но она не помнила её, потому что провалилась в темноту, которая, наверное, была её спасением, потому что в темноте не было лиц, не было голосов и не было страха, а было только тепло, и нежные руки, которые гладили её по колену.
Она очнулась, когда машина остановилась у её дома, и Влад помог ей выйти, но ноги не слушались, и она опиралась на него, чувствуя, как его холодная рука обнимает её за талию, удерживая от падения во всех смыслах этой фразы.
— Я сама, — попыталась сказать она, но голос не слушался, он покачал головой, заставив её невольно улыбнуться.
Он поднял её на руки, как тогда, на складе, и она прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся в такт её сердцу и как он дышит так же тяжело, как она, и впервые за долгое время она почувствовала себя в безопасности. Потому что он был рядом.
Квартира встретила их тишиной и полумраком. Влад отпустил ведьму на ноги, и Энгельс, который ждал её всё это время и беспокоился, выскочил из-под дивана и закружился вокруг ног, громко мурлыкая, но Ваня не могла взять его на руки, потому что руки не слушались. Вампир проводил её до дивана и помог устроиться на нём, укрыв девушку мягким пледом.
— Я сделаю чай, — сказал Влад, и его голос был тихим, почти шёпотом, будто он боялся, что если скажет громче, то она исчезнет. — Ты должна выпить что-то тёплое. И поесть. Ты ничего не ела...
— Не уходи, — перебила она, и её голос был слабым, но он услышал. — Пожалуйста, не уходи.
Он опустился на диван рядом с ней, и она придвинулась к нему, чувствуя, как его рука обнимает её за плечи, прижимая к себе, и она закрыла глаза, вдыхая его нежность. Они сидели так долго и так тихо, что им казалось, что время остановилось, Ваня не знала, сколько прошло — час, два и целая вечность, — но знала, что пока он рядом, она могла дышать.
— Я думала, что умру, — наконец сказала она, разрушая тишину своим хриплым голосом. — Я думала, что не увижу тебя больше. Что не скажу...
— Не надо, — сказал он, и его голос тоже дрожал, хотя он пытался держать его ровным, и она чувствовала, как его рука, лежащая на её плече, напряглась, как будто он боялся того, что она скажет.
— Нет, — она подняла голову и посмотрела на него, и в её глазах, полных слёз, он увидел то, что искал в них последние несколько лет — любовь, такую же сильную, как страх, такую же вечную, как время, такую же настоящую, как боль, которую они оба носили в себе. — Я должна сказать, Влад. Я должна была сказать давно. Я... я люблю тебя. Я боялась, что если скажу тебе это, то потеряю тебя, а потерять тебя я не могла, потому что ты... ты — это всё, что у меня есть. И когда я лежала там, на этом холодном столе, и думала, что умру, я поняла, что единственное, о чём я жалею, — это то, что не сказала тебе, как ты мне дорог. Мне неважно, из-за чего мы познакомились, что ты там искал и как хотел меня использовать, потому что это не имеет никакого значения. Ты имеешь, а всё остальное пыль. Ты пришёл за мной, ты всё это время был рядом, ни разу не обидел меня, не испугался демона, не побоялся вернуться к бывшей в Румынию, и даже женился на старой Михаэле ради того, чтобы я сохранила магию. Столько раз подставлялся ради меня, а я поверила бывшему демону, а не тебе из-за собственного комплекса неполноценности. Прости меня за это. Ты сказал, что любишь меня, а я тебе не поверила, но я надеюсь, что ты будешь поумнее меня.
Он смотрел на неё, и в его серых глазах плескалась нежность.
— Я думал, что потерял тебя. Когда я вошёл в этот склад и увидел тебя... я думал, что сердце остановится. Я боялся, что не успею. Что ты... что ты умрёшь, а я не смогу ничего сделать. Я убил их за то, что они хотели отнять тебя у меня, Ваня, и я не жалею об этом, я бы делал это снова и снова сотнями разных способов, лишь бы забыть, какой ужас и отчаяние я испытал, увидев тебя там... совсем крошечную.
— Я знала, что ты придёшь.
— Если бы я не солгал тебе, ты бы не сказала мне уйти, мы бы вместе поехали в Выборг и ничего бы не случилось. Если бы не я и не моя ложь, Ваня, — он с трудом говорил, казалось, каждое слово приходилось отвоёвывать у той тьмы, которая, наверное, копилась в нём, пока он не знал, жива ли она, дышит ли. — Если бы я сказал тебе правду с самого начала, если бы не боялся, что ты отвернёшься от меня — ничего бы этого не случилось. Ты пострадала из-за меня.
— Нет, Влад. Ты не виноват. Если бы я выслушала тебя, если бы доверилась тебе, ничего бы не произошло. Я ждала, когда ты оступишься, — сказала она, и в её тихом голосе был едва уловимый стыд. — Не потому, что хотела, чтобы ты ошибся, а потому, что боялась поверить. Боялась, что если поверю, то ты сделаешь мне больно, как делали все, кого я любила. Как мама, когда бросила нас, или как... Олег.
Ей пришлось глубоко вдохнуть перед тем, как рассказать ему правду. Она не могла поделиться с Витой, потому что она бы осудила её, как и Вик, но Влад... он был другим. Ему она могла наконец рассказать, что же с ней случилось и что же её на самом деле сломало. После рассказа снова повисла тягучая, как патока, тишина. Влад почувствовал, как внутри него поднимается что-то тяжёлое, древнее, то, что он почти шестьсот лет учился держать под контролем. Ему стало жаль, что он не знал этого раньше, что все эти годы она носила в себе эту боль в одиночку, и что тот, кто сломал её, так быстро и легко ушёл из жизни. Олег заслужил медленную смерть, он должен был страдать дольше, но теперь уже ничего не исправить. Разве что они однажды пересекутся в аду, тогда Влад вдоволь насладится этой встречей.
— Поэтому я ждала, когда ты покажешь, что я была права. Ждала, когда ты докажешь, что меня нельзя любить. А когда дед сказал, что ты собирался меня использовать, я... я обрадовалась. Понимаешь? Я обрадовалась, что моя трусость была оправдана, что я не зря боялась и не зря не пускала тебя в своё сердце. Я сказала себе: «Видишь? Видишь, какая ты умная? Ты же знала. Ты же всегда знала, что ты не заслуживаешь любви...». Но я не хочу быть правой. Я не хочу, чтобы ты уходил. Я хочу верить. Хочу любить тебя и не бояться.
Он не дал ей договорить. Его губы нашли её губы, и в этом поцелуе было всё, что он не мог сказать словами, — и боль, и надежда, и та самая любовь, которая, наверное, была сильнее всего, что они оба когда-либо чувствовали.
Они сидели так, пока за окном не начало светать, и Ваня чувствовала, как усталость, которая держала её всё это время, наконец отпускает, как тело, которое было тяжёлым, налитым свинцом, становится лёгким, почти невесомым. Она чувствовала себя так спокойно в его крепких объятьях, что не хотела прерывать их не под каким предлогом. Но также она чувствовала, что этого ей мало. Ей было необходимо заземлиться. Нужно было осознать, что всё действительно кончилось, она жива, она любима, а её главный кошмар мёртв.
— Останься, — сказала она, и её голос был тихим, почти умоляющим. — Пожалуйста, останься со мной.
Она медленно подняла руку и провела пальцами по его щеке — по холодной, гладкой коже, по острой скуле, по губам, которые всё ещё шептали её имя. Ей нужно было прикоснуться к нему самой, убедиться, что он настоящий, что он здесь, что он не исчезнет. А потом она сама прижалась к нему теснее, скользнула ладонями по его спине, зарылась пальцами в его волосы, требуя, чтобы он был ещё ближе. Чтобы между ними не осталось ни воздуха, ни сомнений, ни той проклятой пустоты, которая была внутри неё все эти годы. Она хотела заполнить весь воздух Владом, заткнуть им дыру в своём сердце и никогда не отпускать его.
Он замер в её объятьях, боясь пошевелиться, но через пару мгновений отмер, его руки скользнули под её свитер, и она вздрогнула от прикосновения холодных пальцев к горячей коже, но не отстранилась, а прижалась ближе, чувствуя, как его дыхание сбивается, как он боится сделать лишнее движение и ждёт, что она скажет «нет». Он был готов остановиться, если она попросит, но она не хотела останавливаться, не сейчас, не после того, как поняла, что могла потерять его навсегда. Ей казалось, что она умрёт, если он отстранится.
— Не останавливайся, — прошептала она, и её голос дрожал, но в этой дрожи не было страха, только желание.
Влад послушно медленно стянул с неё свитер, и она не прятала взгляд, смотря ему прямо в глаза, и воздух между ними словно заискрился. Его губы коснулись её шеи, и она почувствовала, как по телу разливается тепло, как страх, который держал её всё это время за горло, медленно исчезает, оставляя после себя только жгучее желание близости. Она хотела стать единым целым с Владом, чтобы никто и никогда не смог ей причинить боль.
Ваня запрокинула голову, чувствуя, как его руки, гладят её обнаженную спину, плечи, грудь, как он касается её так, будто она — самое ценное, что есть в его жизни, как он боится случайно поранить её. Она знала, что никто и никогда ещё не касался её так, будто она — сокровище, которое нужно беречь, а не вещь, которую можно взять, использовать и выбросить. Он был чуток и осторожен.
— Я люблю тебя, Ваня. Я люблю тебя с того самого дня, когда ты постучала в мою дверь с двумя чашками чая и сказала, чтобы я держал своё слово, и я подумал, что эта ведьма сведёт меня с ума, потому что ты пахла так, что я не мог дышать, и смотрела так, что я не мог отвести взгляд. Я хочу быть с тобой, всегда, каждый день, каждую минуту, каждое мгновение, пока ты хочешь быть со мной, пока ты позволяешь мне быть рядом...
Она закрыла ему рот поцелуем, потому что слов было слишком много, а времени слишком мало, а она не хотела говорить, она хотела чувствовать, хотела быть с ним, стать частью его.
Влад прижал ведьму к себе, и она чувствовала, как его сильное напряженное тело дрожит, как он сдерживает себя, потому что боится сделать ей больно.
— Не бойся, — прошептала она ему в губы. — Я с тобой. Я здесь. Я никуда не уйду. Ты не сделаешь мне больно.
Его пальцы скользнули по её щеке, по шее и ключице, она вздрогнула от этого прикосновения, такого нежного, такого осторожного, будто он касался самого хрупкого стекла, которое могло разбиться от одного неловкого движения. Она открыла глаза и посмотрела на него, и в его взгляде, тёмном, глубоком, она увидела то, что искала всю жизнь, — любовь. Он смотрел на неё с таким обожанием, что у неё защемило сердце.
— Ты такая красивая, — сказал он с хрипотцой, оглаживая её лицо своими длинными пальцами. — Не могу поверить, что ты настоящая. Что ты здесь. Со мной.
Она хотела сказать, что он тоже красивый, что она тоже смотрела на него и боялась поверить, что такой мужчина может быть с ней, смеяться над её шутками, смотреть на неё так, как смотрел сейчас, — будто она была солнцем, которое светило только для него, но слова застряли в горле, потому что он поцеловал её снова, и этот поцелуй был не таким, как в прошлый раз, — он был глубже, медленнее, он был похож на обещание.
Влад не спешил, не торопился, — он просто касался её, изучал, запоминал, будто хотел выучить наизусть каждый её изгиб, каждую родинку, каждый шрам, который был на её теле, и она млела в его умелых руках.
Его губы скользнули по её шее, по ключице, по плечу, и она закрыла глаза, чувствуя, как каждое прикосновение отзывается где-то глубоко внутри, где разгорался настоящий пожар, который срочно нужно было потушить. Дрожащими от напряжения руками она судорожно начала расстегивать чёрную рубашку, плотно сидящую на его теле, а когда её пальцы справились с поставленной задачей, резким движением стянула её, отбрасывая на пол, и прижалась обнаженной грудью к его груди, чувствуя холод, который резонировал с охватившим её жаром. Влад застонал, и Ваня почувствовала, как твердо стало в его штанах, и со смешком начала елозить на его коленях, заставляя вампира зажмуриться и сжать зубы.
— Ты убить меня решила, ведьма? — простонал он, руками поднимая её за бедра, чтобы она не касалась его паха.
— Разве это может убить такого сильного и старого вампира? — соблазнительно прошептала она, обхватив его мочку зубами, и слегка оттянула её.
Когда Влад наконец сдался, она с его помощью сняла с себя джинсы и с него брюки, вновь прильнув к его телу в жадном желании впитать его в себя. Она притянула его ближе, обнимая за плечи, и он вошёл в неё медленно, осторожно, боясь причинить ей боль. Ваня закрыла глаза, чувствуя, как его напряженное тело обнимает её в ответ, а на удивление горячий орган проникает в неё, даря чувство заполненности. Наконец они стали одним целым. Влад двигался медленно, плавно, и каждое движение отзывалось в ней теплом и любовью, которая, наверное, была сильнее всего, что она когда-либо чувствовала. Она обвила его руками, прижалась к нему ближе, ненавидя сантиметры, разделяющие их, и чувствовала, как его дыхание сбивается, но он сдерживает себя, чтобы продлить этот момент, и она хотела того же.
— Я люблю тебя, — прошептала она, и её голос дрожал от наплыва чувств, а дыхание сбилось. — Я люблю тебя, Влад.
Ваня прогнулась к нему навстречу, и вампир вошёл в неё глубже, она почувствовала, как мир вокруг исчезает, и остаётся только он, и его руки, и его губы, и его голос, который шепчет её имя, и она знала, что это — то, ради чего стоило жить. И ей было жаль, что она потеряла так много времени из-за собственного страха всё разрушить. Волна накатила на неё, заставляя всё тело мелко подрагивать, а из дрожащих губ вырвался громкий стон, который она сдерживала всё это время. Мир стал размываться перед её глазами, и она закрыла их, пытаясь удержать то приятное чувство, что накрыло её с головой.
Следом он кончил, и она почувствовала, как его тело расслабилось, и он опустился на неё, крепко обнимая её руками, и начал шептать ей на ухо что-то неразборчивое и очень нежное. Ваня прижалась к нему, и они лежали так, в тишине, которая была полной тепла и света, который он ей дарил.
За окном всё падал снег, белый, мягкий, укрывая город своим саваном, делая его тихим, спокойным, почти нереальным, а в маленькой квартире на окраине Петербурга было тепло, и двое лежали в обнимку, слушая, как бьются их сердца в унисон, и медленно засыпая в объятьях друг друга.