45
Николь проснулась оттого, что кто-то открыл окно, и морозный воздух проник в комнату.
Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как солнечный свет, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, ползёт по стене, по корешкам книг на полке, по спинке стула, на котором висела мужская рубашка, — слишком большая для неё, и Николь не могла оторвать от неё взгляд, потому что эта рубашка была единственным, что говорило о том, что эти дни, которые она не помнила, эти часы, которые выпали из её жизни, она была не одна.
Николетта повернула голову — медленно, осторожно, прислушиваясь к тому, что происходит внутри, проверяя, все ли части её тела на месте, и увидела его.
Виктор сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, на которой она лежала, и его голова, откинутая назад, почти касалась её плеча, так близко, что она чувствовала запах шампуня, исходящий от его волос. Николь не знала, сколько времени он так сидел, но ей казалось, что она постоянно ощущала его присутствие.
Она помнила не всё. Обрывки, которые всплывали из темноты, когда она закрывала глаза, и исчезали, когда она пыталась удержать их, — Бел, стоящий в дверях её гостиной, и его глаза, чёрные, глубокие, бездонные, которые смотрели на неё так, будто она была редкой книгой в его личной коллекции, которую он собирался прочесть, а потом поставить на полку и никогда больше не открывать; его голос, низкий, вкрадчивый, который говорил о магии, которую она может получить, если сделает всего одну маленькую вещь; и холод, который разлился по её телу, когда цепочка коснулась кожи.
А потом — пустота. Долгая, тёмная, бесконечная, в которой не было ни звука, ни света, даже той маленькой искры, которая могла бы сказать ей, что она ещё жива. И в этой пустоте, наверное, она и осталась бы навсегда, если бы Гоголи не решили побороться за её жизнь. Знала бы она, что Ваня однажды спасёт ей жизнь, повысила бы ей зарплату.
О ведьмовском ковене ей рассказал Вик, когда она открыла глаза в первый раз в гостиной у Виты. Когда она узнала, что из-за неё Верховная ведьма вступила в битву с демоном и простилась с собственной жизнью, сознание опять помутнело, унося её в знакомую ей темноту.
Она помнила, как просыпалась. Как мир, который был серым, размытым и чужим, вдруг стал обретать цвета, звуки и запахи, а её пальцы, которые не слушались, очень медленно начали сжиматься и разжиматься, словно искали что-то, и чья-то горячая ладонь крепко сжимала её в ответ.
Николь не знала, сколько прошло с тех пор. День, два, три — время здесь, в этой квартире, где часы на стене остановились, а шторы были задёрнуты, чтобы свет не бил в глаза, которые только учились смотреть, текло иначе. Оно было тягучим, как тот самый мёд, который она доставала со дна банки в детстве, когда бабушка была жива и учила её отличать липовый от гречишного, а мир был большим, полным чудес, и она верила, что однажды сможет колдовать, потому что у неё не могло не быть магии, когда магия буквально летала в воздухе всё её детство.
А потом бабушка умерла, и Николь поняла, что магии нет, что всё, во что она верила, было просто игрой, просто её детством, которое нужно перерасти. Она открыла магический магазин, когда поняла, что не может жить без этого. Без запаха трав, без мерцания свечей, без запаха старых книг. Она знала, что магии нет, знала, что всё, что она продаёт, — просто красивые вещи, которые люди покупают, чтобы почувствовать себя причастными к чему-то большему, как делала она.
Она не знала, что магия существует на самом деле. Не знала, что за стенами её магазина, в этом городе, который она считала своим, живут те, кому с рождения был дан дар видеть больше, чем видят смертные, разводить огонь одним взглядом и влиять на погоду.
А потом в её жизнь вошла Ваня.
Николь хорошо помнила тот день. Девушка, которая вошла в её лавку в один дождливый день, была мокрой, замерзшей, с прилипшими ко лбу волосами и зонтом, который, наверное, только что сломался, потому что она держала его в руке, и спицы торчали в разные стороны, как крылья подбитой птицы.
— Вы ищете гадалку? Я видела объявление на двери, — спросила Ваня.
— Да, — ответила Николь с вежливой улыбкой. Она с первого взгляда на Ванессу знала, что возьмет именно её, и вовсе не потому, что за неделю никто больше не откликнулся на вакансию. Просто было в ней что-то... волшебное. Что-то, что Николь искала всю жизнь.
Потом в её жизнь пришёл Вик.
Она не знала, что он — брат Вани, когда наняла его разоблачить шарлатанов, которые обманывали её подругу. Он был просто мужчиной с руками, покрытыми татуировками, и голосом, от которого у неё появлялись мурашки на руках. Николь не думала, что увидит его снова. Но он пришёл в её магазин, такой же высокий, такой же уверенный, с волосами, собранными в низкий хвост, сплошное очарование. Поэтому она не особо удивилась, когда узнала, что он тот ещё бабник, уже собиралась отменить встречу, когда вмешалась Ваня. Она бы не позволила им встретиться, если бы знала, что Вик разобьет ей сердце, поэтому Николь доверилась подруге.
И они обе в нём не ошиблись.
— Как ты себя сейчас чувствуешь? — спросил он шёпотом, когда увидел, что она открыла глаза.
Николь задумалась, пошевелила пальцами, попыталась покрутить головой, но тело всё ещё казалось слишком тяжелым, словно налитым свинцом. Однако в голове начало проясняться, и кроме общего недомогания она чувствовала себя более-менее в порядке.
— Кажется, я боюсь, — сказала она, и её голос дрогнул, она поспешила отвернуть свое лицо, чтобы Виктор не увидел то, что она ещё не была готова ему показать.
— Боишься? — переспросил он, и в его голосе не было удивления,
— Что, если это повторится? Вдруг он вернётся? Что, если... что, если в следующий раз ты не успеешь? Или из-за меня погибнет кто-то ещё?
Он не ответил сразу. Его пальцы, которые держали её руку, сжались чуть сильнее, и она почувствовала, как тепло его ладони разлилось по её руке, и ей стало чуть спокойнее.
— Я успею, — сказал он, и в его голосе не было привычной самоуверенности, но он давал обещание, которому хотелось верить. — Когда дело касается тебя, я всегда успею. И ты не виновата ни в чём, Ингрид умерла за то, во что верила, ты тут не при чём.
Она смотрела на него, и в его глазах, тёмных, глубоких, с тенями, которые, наверное, не пройдут ещё долго, она видела то, что он пытался до неё донести. Он не лгал. Он придет к ней куда угодно и сделает, что угодно, чтобы ей ничего не угрожало.
— Я тоже боюсь, — сказал он, и его голос стал тише, будто он говорил не с ней, а с самим собой. — Боюсь, что не смогу защитить тех, кого люблю. Я только на словах весь такой крутой, ты, наверное, это уже заметила, а на деле во мне комплексов выше крыши. Я боюсь, что однажды ты увидишь их и уйдешь. Я боялся показывать себя настоящим в отношениях, потому что был уверен, что меня нельзя полюбить только за то, что вот он я такой красивый, — Вик глухо рассмеялся.
Она сжала его руку, и он замолчал. В тишине, которая повисла в комнате, было слышно, как за окном падает снег и как гудит холодильник. Вик не стал рассказывать, что расклеился из-за того, что на него навалилось много проблем за последние пару дней: не успел он спасти свою девушку, как чуть не потерял родную сестру из-за кучки охотников. Николетте и так пришлось непросто, не стоит давать ей лишний повод для беспокойства. Больше проблемы Гоголей не должны её коснуться, он об этом позаботится.
— Ты и правда очень красивый. За это, я думаю, тебя можно полюбить, — задумалась она. — И ещё за то, что ты добрый. Заботливый. Сильный. Бесстрашный. И за то, что платишь в ресторанах. И машина у тебя неплохая.
Он снова рассмеялся, на этот раз искренне, приложившись лбом к её чуть тёплой руке.
— Останься, — сказала она, и её голос был тихим, почти неслышным, но он услышал. Она знала, что слов недостаточно, чтобы успокоить его и помочь справиться с травмой, с которой он жил всю жизнь, но громче слов говорят поступки. — Не уходи сегодня. И завтра. И... и вообще.
Он усмехнулся, и в этой усмешке, кривой, усталой, но живой, она увидела того Вика, которого знала, — того, кто мог очаровать любую за пять минут, кто сыпал комплиментами, как из рога изобилия, кто всегда знал, какую фразу сказать, чтобы девушка растаяла, и кто сейчас, наверное, был готов сказать что угодно, только бы она не боялась, только бы она не думала, что он оставит её. Он был готов сидеть на этом полу столько, сколько нужно, держать её за руку, ждать, когда она проснётся, улыбнётся, скажет, что всё хорошо, и что она больше не боится.
— Вообще? — переспросил Виктор, и в его голосе появилась насмешливая нотка, которую она так любила и которая, наверное, была его защитой от всего, что он не хотел показывать, — от страха, от боли, от уязвимости.
— Вообще, — повторила Николь, и в её голосе, несмотря на слабость, которая ещё не прошла, несмотря на страх, который, наверное, не пройдёт никогда, была твёрдость, которую она нашла в себе только сейчас, когда поняла, что она не одна, что есть тот, кто разделит с ней все её страхи и чувства.
Виктор ничего не ответил, просто сильнее сжал её руку, согревая, и она почувствовала, как его пальцы, ещё минуту назад напряжённые, наконец расслабились. Николь закрыла глаза, и в темноте, которая сгущалась за веками, она увидела не пустоту, в которую провалилась, когда Бельфегор надел на неё медальон, а приятную тягучую темноту, которая дарит покой. Сквозь сон она почувствовала, как к ней на кровать лег Вик, крепко прижимая её к своей горячей груди, и нежно поглаживал её по спине, выводя незамысловатые узоры. Она наконец почувствовала себя в безопасности.