40
В доме Виты было тихо. Егор увёз детей к своим родителям — Виталина позвонила ему по дороге, объяснила, что случилось, и он, не задавая лишних вопросов, собрал Кирилла, Кристину, её кота, и уехал. Рисково лишать детей защиты, но и оставлять их дома во время обряда она тоже не могла, мало ли что случится.
Николь уложили в спальне на первом этаже, туда, где было больше всего света. Вик не отходил от неё, сидел на краю кровати, держал её за руку и смотрел на её лицо, надеясь, что вот-вот дрогнут ресницы, вот-вот она откроет глаза.
— Иди, — сказала Ваня, заходя в комнату. — Вите нужна помощь. Нужно подготовить дом.
Вик не двинулся с места.
— Я побуду с ней, — сказала Ваня. — Иди. Чем быстрее мы всё сделаем, тем быстрее она очнётся.
Он посмотрел на сестру, потом на Николь. Наклонился, коснулся губами её лба, прошептал что-то, чего Ваня не расслышала, и вышел. Впервые она видела, чтобы брат был к кому-то настолько нежен.
Ваня осталась одна. Она села на край кровати, взяла Николь за руку и погладила пальцами по волосам.
— Ты сильная, — сказала она тихо. — И мы тебя не бросим, дорогая. Слышишь? Не бросим.
Николь не ответила. Только медальон на её груди мерцал, отсчитывая время, которого у них почти не осталось.
Вита была в гостиной, телефон зажат в побелевших пальцах, она обзванивала одну за другой всех ведьм, номер которых был в записной книжке бабушки. Она ходила по комнате, её шаги были резкими, нервными, хотя голос оставался спокойным, деловым, почти безразличным. Только Ваня, наблюдавшая за сестрой из кресла у камина, видела, как дрожат её пальцы, когда она набирала очередной номер, и как её плечи напрягаются каждый раз, когда на том конце берут трубку.
— Добрый вечер, Елена Михайловна, — говорила Вита, и в её голосе не было ни тени тревоги. — Извините за беспокойство. Мне нужно, чтобы вы приехали сегодня вечером. Да, ко мне домой. Речь идёт о демоне. Весь ковен соберется, да. Я всё объясню на месте.
Она слушала ответ, кивала, хотя собеседница не могла её видеть, и Ваня замечала, как её свободная рука сжимается в кулак, как ногти впиваются в ладонь.
— Да, это серьёзно. Нет, я не преувеличиваю, Елена Михайловна. Приезжайте. До вечера.
Она сбрасывала вызов, делала глубокий вдох — не расслабленный, а какой-то судорожный, будто пыталась собраться с силами перед следующим звонком — и снова набирала номер, записанный в потертую книжку. Список был длинным.
Ваня смотрела, как сестра ходит по комнате, как её тень скользит по стенам, как свет от торшера падает на её лицо, делая его бледнее, старше. Вита никогда не выглядела измотанной, даже после бессонных ночей с детьми, даже после тяжёлых ритуалов, даже после ссор с мужем — она всегда была собранной, подтянутой, безупречной. Но сейчас, в этом тусклом освещении, Ваня видела круги под её глазами, видела, как дрожит нижняя губа, когда она говорит очередную фразу о том, что угроза реальна, что они не справятся без помощи ковена, что речь идёт о жизни человека.
Вита сбросила очередной вызов, провела рукой по лицу, будто пытаясь стереть усталость, и снова уставилась в экран телефона. Её палец набрал нужный номер, но завис в воздухе. Ваня заметила, как сестра колеблется, как её дыхание становится глубже, как она кусает губу — привычка, которая осталась у неё с детства, когда она боялась признаться бабушке, что не выучила урок.
— Кого ты ищешь? — спросила Ваня, подходя ближе.
Вита подняла на неё глаза. В них было что-то, чего Ваня не видела давно — неуверенность. Вита никогда не сомневалась. Вита всегда знала, что делать. Но сейчас она смотрела так, будто ждала поддержки. Образ идеальной старшей сестры рушился на глазах.
— Ингрид Вольскую, — сказала Вита, и имя прозвучало благоговейно, почти шёпотом. — Верховную.
Ваня поморщилась, чувствуя вкус вины у себя на языке. После того, что сегодня произойдет в доме Ингрид наверняка вычеркнет Виталину из возможного списка приемников на должность, несмотря на то, насколько она была сильна и ответственной. Иногда репутация важнее силы и других качеств. Кто захочет видеть главой ковена демоническое отродье?
— Ты хочешь позвать её? — голос Ванессы прозвучал хрипло.
— Я должна, — Вита сжала телефон так, что пластик хрустнул. — Если кто-то и сможет снять проклятье Бельфегора, то только она. Но она... она не любит, когда её тревожат по пустякам. А наши проблемы могут показаться ей пустяками.
— Это не пустяки, — Ваня положила руку на плечо сестры. — Это жизнь человека, она обязательно поймет это и придет сюда.
Вита кивнула, глубоко вздохнула, расправила плечи — и Ваня увидела, как она меняется. Страх и неуверенность уходят, прячутся куда-то глубоко, под слои спокойствия и достоинства. Она поднесла телефон к уху, и в комнате стало так тихо, что Ваня слышала, как за окном падает снег.
— Ингрид, — сказала Вита, и голос её зазвучал иначе — глубже, торжественнее, будто она произносила заклинание, а не имя. — Это Виталина Гоголь, внучка Виктории, да, верно. Простите, что беспокою вас, но мне нужна ваша помощь, я взяла на себя право созвать ковен для решения... демонической проблемы.
Ваня замерла у двери, не решаясь ни уйти, ни остаться, потому что в голосе сестры звучало что-то такое, от чего хотелось стать маленькой и незаметной, как мышь, забившаяся в угол, когда в дом приходит кошка.
— Да, я понимаю, — сказала Вита, и голос её был тихим, но твёрдым, как лезвие старого ножа, которым бабушка резала травы для зелий. — Да, я готова принять последствия. Нет, я не боюсь. Я соберу ковен к вечеру, буду ждать вас.
Она ещё минуту слушала, потом кивнула — в последний раз, — и нажала на сброс. Телефон тихо звякнул, оповещая о конце разговора, и этот звук показался Ване похожим на звон колокольчика на двери старой лавки, в которую заходит смерть, чтобы купить себе новую косу. Вита убрала мешающиеся волосы с лица за ухо, слегка раздражённо вздохнув, и Ваня заметила, как дрожат её пальцы.
— Помоги Вику подготовить дом, — сказала Вита, и её голос был спокойным, но в нём чувствовалась усталость, поэтому Ваня не стала спорить. — Мне нужно позвонить ещё нескольким ведьмам.
В тусклом свете торшера, который отбрасывал на стены причудливые тени, напоминающие очертания старых готических соборов с их шпилями, устремлёнными в тёмное небо, Вита выглядела так, будто постарела на десять лет за один разговор. Под глазами залегли глубокие тени, губы побледнели и потрескались, а в уголках рта залегла горькая складка.
— Хорошо, я помогу. Только... Вита, что она сказала? Чем ты заплатишь за её помощь?
— Она сказала, что придёт, — голос Виты был тихим, почти шёпотом. — Но если мы не справимся — она лишит меня права быть Верховной. Навсегда. Вычеркнет имя Гоголей из списка претендентов. И никто, даже бабушка, не сможет это изменить.
— Тогда мы не проиграем, — сказала Ваня, и голос её прозвучал твёрже, чем она чувствовала себя.
Она шагнула к сестре, обняла её — неловко, по-детски, прижимаясь щекой к её плечу, чувствуя, как Вита вздрагивает, как её руки поднимаются, чтобы ответить на объятие.
— Иди, — сказала Вита, отстраняясь, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Помоги Вику. А я позвоню остальным. У нас есть время до вечера, и я хочу, чтобы дом был готов. Чтобы свечи горели, а защитные круги были нарисованы.
Ваня кивнула, разжала объятия и пошла к двери, но на пороге остановилась, обернулась. Вита уже стояла у окна, прижав телефон к уху, и её голос, спокойный и деловой, снова звучал в полумраке комнаты, отдаваясь эхом от высоких потолков.
— Добрый вечер, это Виталина Гоголь. Извините за беспокойство. Мне нужна ваша помощь. Речь идёт о высшем демоне, да, я понимаю, что это звучит безумно. Приезжайте сегодня вечером. Я всё объясню на месте.
Ваня выпрямилась, расправила плечи и пошла искать Вика — чтобы помочь ему подготовить дом к приёму гостей, которые должны были спасти Николь. И, возможно, спасти их всех.
Она нашла брата в большой гостиной, где он стоял на коленях посреди комнаты, вычерчивая мелом на дубовом паркете сложные узоры, которые вились по полу, как ветви старого дерева, тянущегося к небу. Мела в его руках было три — белый, красный и чёрный, — и каждый оставлял после себя след, который слабо мерцал в полумраке, будто в него вплавили кусочки лунного света. Вик работал молча, сосредоточенно, его длинные волосы были собраны в низкий хвост, чтобы не падали на лицо, рукава рубашки закатаны до локтей, открывая татуировки, которые в этом неровном свете казались живыми — они двигались, перетекали, меняли форму, подчиняясь магии, которую он вплетал в линии и символы на полу.
— Поможешь? — спросил он, не поднимая головы. — Мне нужно закончить круг до того, как сядет солнце. Без него защита будет слабее.
— Вита связалась с Верховной, — сказала Ваня, проводя мелом по намеченной линии, чувствуя, как магия течёт сквозь пальцы, густая, как патока. — И Ингрид сказала, что если мы не справимся, Гоголей вычеркнут из списка претендентов на место Верховной. Навсегда.
— Старая сука, — выругался Вик сквозь зубы, не поднимая головы, и его голос, обычно спокойный и насмешливый, сейчас дрожал от едва сдерживаемой ярости, которая копилась в нём с того самого момента, как он увидел Николь на холодном паркете её квартиры. — Поверить не могу, что она поставила такое условие. Мы спасаем человека, а она думает о своей драгоценной иерархии, о том, кто будет сидеть на её месте, когда она наконец отправится на ту сторону.
— Давай работать, — сказала она вместо ответа, и её голос прозвучал глухо, будто из-под воды.
Вик кивнул, вытер рукой лоб, оставив на коже белую меловую полосу, и снова склонился над полом, выводя сложные узоры, которые вились по паркету, как виноградные лозы, как змеи, как те самые письмена, что Ваня видела на медальоне Бельфегора — только эти были другими, они были их собственными, они дышали в такт её сердцу, и она чувствовала, как магия, которую она вкладывала в каждую линию, отзывается где-то глубоко внутри, где теперь разгоралось огромное, почти неуправляемое пламя.
Линии на полу множились, переплетались, расходились и снова сходились в центре, где они оставили пустое место для Николь.
— Это печать Веллы, — сказала она, и голос её дрогнул.
— Да, — Вик поднял голову. — Вита нашла её в гримуаре, она сказала, что если мы вплетём её в круг, защита будет сильнее. Однажды она обвела Бельфегора вокруг пальца, может и у нас получится.
— Всё готово? — спросила Вита, появляясь на пороге. В её руках были три плошки с травами — полынь, зверобой, чертополох, — от которых пахло горечью и смертью.
— Почти, — Виктор взял у неё плошки, поставил их в центр круга, на равном расстоянии друг от друга, так, чтобы они образовали треугольник. — Осталось только принести Николь с дождаться ведьм.
К тому времени, когда за окнами окончательно стемнело и снег, падающий за стеклом, превратился в бесконечную белую пелену, дом Виты наполнился людьми. Женщины в длинных тёмных платьях, с волосами, собранными в тяжёлые узлы, и мужчины в строгих костюмах, с кольцами на пальцах, в которые были вправлены камни, тускло мерцавшие в свете свечей. Все они здоровались с хозяйкой дома, а потом молча проходили в гостиную, где на полу уже горел круг, вычерченный мелом и кровью, и в центре его в воздухе висела Николь в горизонтальном положении, она была похожая на спящую принцессу из старых сказок, которые рассказывают детям, чтобы те не боялись темноты.
Ваня стояла у стены, прислонившись спиной к холодным обоям, и считала. Девять ведьм в тёмных платьях, чьи лица скрывали глубокие капюшоны, — она узнавала их по походке и жестам. Елена Михайловна и сёстры-близняшки Лада и Лизавета, которых Ваня видела на Йоле тоже пришли на призыв Виты. Молодая ведьма с рыжими волосами, рассыпавшимися по плечам, держала в руках ветку омелы, перевитую чёрной лентой. Ваня из разговоров близняшек наконец узнала её имя — Татьяна.
Ведьмаков было всего трое. Вик — бледный, сосредоточенный, с волосами, собранными в низкий хвост, чтобы не лезли на лицо. Рядом с ним стоял юноша, которого Ваня видела всего раз — на похоронах его матери Натальи. Николаю было восемнадцать, но выглядел он на все двадцать пять — высокий, узкоплечий, с тёмными кругами под глазами и губами, сжатыми в тонкую линию. Его пальцы, длинные и тонкие, как свечи, которые Ваня расставляла по стенам, сжимали старый амулет.
А третий — Громобой. он был внуком Ингрид, и ему было за семьдесят, но выглядел он на пятьдесят — высокий, крепкий, с седой бородой, заплетённой в тугую косу, и руками, покрытыми татуировками. Он стоял у окна, глядя на снег, и Ваня видела, как его пальцы, унизанные кольцами, постукивают по подоконнику, отбивая какой-то древний ритм, который Ваня не слышала никогда прежде.
Вик стоял слева, и она чувствовала его спокойствие, которое он надевал на себя, как доспехи, когда было страшно. Его магия была ровной, уверенной, как течение Невы. Но Ваня знала, что под этой гладью — глубина, а в этой глубине — страх, гнев, и отчаяние, которые он прятал ото всех.
— Пора, — голос Ингрид прозвучал как раскат грома, и все обернулись.
Она стояла на пороге, высокая, прямая, в чёрном платье, которое было сшито ещё в прошлом веке. И в глазах её горел зелёный огонь, который мог погубить любого, кто окажется на пути Верховной.
Вита шла за ней, держа в руках старый гримуар в кожаном переплёте, который хранил в себе тайны их рода. Она была бледна, её волосы, обычно уложенные в строгую причёску, растрепались, под глазами залегли тени, но спина была прямой.
— Мы не знаем её, — сказала Ингрид, и её голос был спокоен. — Мы не знаем, кто она, и не знаем, что эта юная девочка сказала сделала, чтобы демон проклял её. Но мы знаем, что она оказалась невинной жертвой на пути жаждущего ведьмовской силы монстра, который рискнул бросить вызов нашему ковену. За это он заплатит. Но сначала мы спасем эту смертную.
Все заняли места по краям круга, и Ваня почувствовала, как магия начинает течь — медленно сначала, потом быстрее, быстрее, захватывая её, увлекая.
— Начинаем, — сказала Ингрид, и все голоса подхватили слова. Ваня не понимала их — они были древними, почти забытыми, они ложились на воздух тяжело, как камни, и она чувствовала, как с каждым произнесённым слогом её силы уходят, как магия вытекает из неё, собираясь в едином потоке, который течёт по кругу, от руки к руке, становясь всё сильнее.
Голоса взмыли под потолок, и Ваня почувствовала, как слова начинают жить своей жизнью — они струились по стенам, как вода. Свечи на стенах вспыхнули ярче, их пламя вытянулось вверх, и тени на стенах задвигались быстрее, закружились в бешеном танце.
Николь, висящая в центре круга, дёрнулась. Её пальцы сжались, будто она пыталась ухватиться за что-то, что ускользало от неё. Медальон на её груди замерцал чаще, письмена на его поверхности задвигались быстрее, складываясь в узоры.
— Держите круг, — голос Громобоя прорвался сквозь гул, низкий, раскатистый, как гром. — Не отпускайте, что бы ни случилось.
Ваня чувствовала, как магия Громобоя — тяжёлая, древняя, как корни старого дуба — переплетается с магией Николая — тонкой, острой, как лезвие, которое режет, не оставляя шрамов, и с магией Вика — спокойной, уверенной, как течение Невы. С магией Елены Михайловной — сухой, шершавой, как старая кора, и с магией сестёр-близнецов — странной, текучей, как вода, которая не знает, куда течь, потому что у неё нет русла и нет берегов.
И над всем этим — магия Ингрид. Она обвивала Николь, как кокон, как руки матери, которые укачивают ребёнка, чтобы он уснул. Ваня чувствовала, как эта магия проникает в медальон, и ищет малейшую трещину, через которую можно проникнуть к Николь и вытащить её.
— Она там, — голос Виты прозвучал глухо, будто из-под воды, будто из другого мира. — Я вижу её. Но она не хочет уходить, ей хорошо там.
— Тогда забери её силой, — сказала Ингрид, и в её голосе не было жалости. Только сталь. — Ты её хозяйка. Ты знаешь, как говорить с ней. Забери её.
Вита подняла руку, и Ваня увидела, как её красная магия вплелась в магию Ингрид, и они вместе ударили в медальон, чёрный металл застонал, письмена на его поверхности замерли, и он начал сереть, терять свою силу. Николь дышала чаще, её грудь поднималась и опускалась в такт словам, которые Вита продолжала читать, и Ваня видела, как возвращается цвет на её бледное лицо, как исчезают тени под глазами, пальцы, ещё минуту назад сжатые в кулаки, разжимаются.
— Ещё немного, — выдохнула Ингрид, и её лицо исказилось от напряжения, руки, унизанные кольцами, задрожали.
Медальон щёлкнул.
Цепочка разжалась сама собой, и артефакт упал на пол, звеня, как обычный кусок металла. В ту же секунду Николь глубоко вздохнула. Свечи, освещавшие комнату, погасли, и только линии на полу продолжали мерцать. Тьма, которая сгустилась в углах, стала плотнее, будто кто-то собирал её, как сеть. И из самой тьмы раздался насмешливый голос.
— Кажется, кучка глупых ведьм решила посягнуть на моё?
Бельфегор появился из тени, которую отбрасывал старый дубовый шкаф в углу комнаты, и Ваня, глядя на него, почувствовала, как сердце уходит в пятки. Он был прекрасен и пугающе красив. Его костюм был как всегда безупречен, лицо спокойно, губы изогнуты в лёгкой усмешке, и только глаза выдавали древнюю демоническую сущность, которая смотрела на них из этой красивой оболочки.
— Не думал, что вам хватит духу созвать весь ковен, чтобы снять мой медальон, — сказал Бельфегор, и его голос был мягким, почти ласковым. — Должно быть я вас переоценил, раз думал, что вы справитесь с ним самостоятельно. Возможно, силы одно из вас мне будет мало, раз она такая никчемная. Пожалуй, — он протянул последнее слово неприятно-насмешливым голосом, — я заберу силу каждого из вас.
Он сделал шаг к кругу, и Ваня почувствовала, как защита, которую они с таким трудом создавали, начинает трещать, как лёд под ногами. Линии на полу мерцали всё слабее, и Ваня знала — ещё минута, и они погаснут, защиты больше не будет.
— Не подходи к моему ковену, демон, — голос Ингрид прозвучал из темноты, и в нём было столько силы, что Ваня вздрогнула. Старая ведьма вышла вперёд, разрывая круг, но он сразу замкнулся за её спиной. Её фигура, тонкая, почти прозрачная, вдруг показалась Ване огромной, нерушимой, как скала, её платье, чёрное, тяжёлое, струилось по полу, как ночная река, и в складках его, казалось, прятались тени. В глазах ведьм они нисколько не уступала Бельфегору
— Ингрид, — демон склонил голову, и в его голосе послышалось уважение. — Ты стара. Твоя магия давно уже не та, что была раньше, не трать её на тех, кто не стоит твоей жертвы. Посмотри на них, — он обвёл рукой комнату, и его жест был широким, почти театральным. — Никчёмные ведьмы, которые прячутся по углам и боятся собственной тени. Мальчишка, который только и умеет прятаться под твоей юбкой. Твоя кровь, — он кивнул на Громобоя, и в его голосе послышалось что-то похожее на жалость, — бесполезный ребенок, который никогда не станет и вполовину таким же великим, как ты. Все они не стоят того, чтобы ради них умирать, Ингрид.
— Ты говоришь о моём ковене, демон. Ты говоришь о тех, кто встал в круг, чтобы спасти чужую жизнь, который ты хотел отнять. Жизнь, которую ты хотел забрать! О мальчике, который пришёл, потому что его мать научила его тому, что магия — это долг, а не игрушка. О моём внуке, который сильнее, чем ты можешь себе представить, потому что он носит в себе ту же кровь, что и я, и не боится пролить её за тех, кто слабее. Ты ничего не знаешь о том, кто чего стоит.
Она была жестока с Витой, когда говорила, что заберет у неё право стать Верховной, но это было только потому, что сама Ингрид знала цену, которую должна заплатить Верховная, когда её ковену угрожает опасность, и какую силу она должна иметь для защиты тех, о ком заботится.
Вольская подняла руки, и Ваня увидела, как магия вырывается из неё, направляясь в Бельфегора. Стены дома дрогнули, стекла в окнах зазвенели, будто кто-то ударил в них невидимым молотом, и снег за окном, ещё минуту назад бешено метавшийся, вдруг замер, повис в воздухе, будто время остановилось.
Но Бельфегор не отступил. Он стоял под ударом, как скала, потому что знал: свет гаснет. А тьма — вечна. Его чёрные глаза вспыхнули, и в них отразилась магия Ингрид,. Он не отражал удар. Он впитывал его. Он пил её магию, как сухое дерево пьёт воду, а ночь пьёт свет, не спеша, обстоятельно, со знанием дела.
— Ты тратишь себя зря, Ингрид, — сказал демон, и его голос был спокойный, почти скучающий. Он поднял руку, и Ваня увидела, как магия старой ведьмы потекла к нему быстрее. Её платье, ещё минуту назад чёрное и тяжёлое, начало сереть, терять цвет, будто сама ткань умирала вместе с ней. Её лицо, изрезанное морщинами, становилось всё бледнее, прозрачнее. — Ты тратишь себя на тех, кто не стоит твоей жертвы.
Ингрид не ответила. Её губы, тонкие, бледные, шевелились, но Ваня не слышала слов — она чувствовала их кожей, каждой клеточкой своего тела. Ингрид читала своё последнее заклинание. Стены дома задрожали. Штукатурка, ещё минуту назад белая и гладкая, пошла трещинами, и из этих трещин, из самой глубины стен, хлынул свет. Серый, тяжёлый, древний.
Бельфегор сделал шаг назад. Всего один. Но Ваня заметила, как его лицо, ещё минуту назад спокойное, почти скучающее, напряглось, а его глаза впервые за этот вечер замерцали не торжеством. Может быть удивлением или непониманием.
— Ты зовёшь мёртвых, чтобы они помогли тебе. Но они не помогут, Ингрид. Мёртвые не могут противостоять живому. Мёртвые — это память, а память не имеет силы.
— Мёртвые — не только память. Мёртвые — это корни, что держат землю. Это стены, что держат дом. Это любовь, которая не умирает, даже когда умирает тот, кто её носит. И они помогут, Бельфегор.
Она подняла руку, и её пальцы сжались в кулак. В тот же миг свет, хлынувший из трещин в стенах, ударил в Бела. Не один поток — сотни, тысячи тонких, как паутина, нитей обвили демона. Но тьма, которая была его сутью, не хотела отпускать то, что считала своим. Она рванулась из него чёрным потоком и ударила в ответ. Не в Ингрид. В круг, который держали ведьмы. Стены дома содрогнулись, и Ваня услышала, как Елена Михайловна охнула, а сёстры-близняшки, держащиеся за руки, покачнулись, но устояли. Круг пока держался.
Бельфегор усмехнулся. Его лицо, ещё минуту назад напряжённое, снова стало спокойным, почти скучающим, и в этой усмешке было столько презрения, что Ваня почувствовала, как кровь в жилах застыла. Он поднял руку, и тьма, что клубилась вокруг него, сгустилась, стала плотной, почти осязаемой, как дёготь.
— Вы думаете, что ваш жалкий круг сможет сдержать меня? Вы, кучка перепуганных ведьм? Или ты, Ингрид, чьё время давно прошло?
Он щёлкнул пальцами, и сгусток его демонической магии разлетелся на сотни осколков, и они вонзились в тела ведьм, найдя брешь в их защите. На лицах некоторых из них выступила кровь — тонкими, ровными полосками, Елена Михайловна прижала руку к своему боку, и пальцы её окрасились алым. Татьяна вскрикнула и упала на колени, зажимая рану на своём бедре. В её плечо тоже попало несколько осколков. Ваня в ужасе заметила кровавую полоску на щеке сестры, и судорожно начала ощупывать свое лицо, чувствуя легкое онемение. Когда она провела рукой по лбу заметила пару капель крови и тут же стерла их о свои штаны.
Бельфегор усмехнулся снова, и Ванесса увидела, как его рука, всё ещё поднятая, описала в воздухе дугу — медленную, плавную, почти небрежную. И в тот же миг тьма, что разлетелась осколками, собралась снова, и ударила в Ингрид. Старая ведьма охнула, и Ваня увидела, как её лицо исказилось от боли. Её платье всколыхнулось, но она осталась на месте, вновь соединяя круг, который ведьмы разорвали.
— Ты сильна, Ингрид. Сильнее, чем я думал. Но ты слишком стара.
Она шагнула вперёд, и её фигура, тонкая, почти прозрачная, всё ещё казалась несокрушимой. Её руки поднялись, и Ваня увидела, как магия вырывается из неё и снова бьет демона, но он даже не пошатнулся, вновь поглощая силу, направленную против него. Он поднял руку, и Ваня увидела, как его пальцы сложились в знак, который она не узнавала, и в тот же миг магия Ингрид отразилась от него, как свет от зеркала, и ударила в Громобоя.
Старый ведьмак охнул, прижимая руку к груди, стараясь зажать рану, из которой текла густая, почти чёрная кровь. Он упал на колени, его лицо стало белым, как снег за окном, а его руки, покрытые татуировками, окрасились в алый.
— Нет! — крик Ингрид разорвал тишину, и Ваня увидела, как старая ведьма рванулась к внуку. — Не трогай его! Не трогай моего внука!
— Ах, вот оно что, — голос Бельфегора был чудовищно ласковым. Демон поднял руку, и кровь Громобоя стала осязаемой, и тонкими нитями потянулась к Вольской, обвивая её запястья, руки и грудь.
— Бабушка, не надо, — голос Громобоя был глухим. — Я справлюсь. Я сильный. Ты сама меня учила.
— Ты сильный, — сказала Ингрид, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Ты справишься. Ты будешь жить. Поэтому что я отдаю за это всё, что у меня есть.
Она вплела свою магию в тонкие ручейки крови внука и силой заставила их вернуться к Громобою, буквально зашиваю рану на его груди. Затем развернулась и пошла к Бельфегору, и на её лице появилась почти счастливая улыбка.
— Бабушка! — Громобой рванулся к ней, но сил встать у него не хватило. — Бабушка, не надо! Я не позволю! Я не дам тебе умереть!
— Ты не сможешь меня остановить, — сказала Ингрид, и в её голосе не было горечи. Только любовь. — Я устала, мой мальчик. Я так устала. И я хочу только одного — чтобы ты жил и был счастлив.
Она подняла руку, и свет, что был в ней, вырвался наружу и разлился по комнате, освещая её, и Ваня почувствовала, как он коснулся каждого из них — тёплый, ласковый, прощальный, как дыхание матери. Он коснулся лица Громобоя, ласково погладив по щеке. Коснулся Николь, и она вздохнула глубже, будучи в полушаге от того, чтобы проснуться.
Бельфегор закрыл лицо руками, чувствая как свет разъедает его как кислота, и медленно исчезал, испытывая невыносимую боль. Верховная все-таки смогла защитить свой ковен. Демон растворился.
— Бабушка! — крик Громобоя разорвал тишину. Он прижал её к себе, её тело, такое лёгкое, такое пустое, и его плечи сотрясались от беззвучных рыданий, и его руки, покрытые татуировками, которые больше не двигались, дрожали.
Ингрид умерла на руках внука, её глаза закрылись, руки опустились, а лицо стало серее пепла, и она уже не чувствовала, как сильные руки внука ласково обнимали её тонкое тело.
Ковен остался без Верховной ведьмы.
Николь открыла свои мутные и непонимающие глаза. Она посмотрела на Вика, нашла глазами Ваню и множество незнакомых людей в странных тёмных платьях и строгих костюмах, и тихо спросила:
— Что случилось? Где я?
Вик подошёл к ней, взял её за руку и прижал к своим губам. Его плечи дрожали, но голос его был твёрдым, когда сказал:
— Ты в безопасности, все хорошо, Николь.
Он помог ей встать, ведь она до сих пор парила в воздухе, и рукой убрал волосы с её лицо, поглаживая теплые щеки девушки.
Вита подняла голову, вытерла слёзы, и Ваня увидела, как она меняется — надевает маску спокойствия и силы, её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но спина была прямой, а взгляд — твёрдым. Она посмотрела на ведьм, которые наблюдали за рыдания пожилого Громобоя и не знали, что им делать.
— Мы должны похоронить Верховную, — сказала она, и в её голосе зазвучала сталь. — А потом мы подготовимся, потому что он обязательно вернётся. И в следующий раз мы будем готовы.