39
Николь не могла припомнить, когда в последний раз ей было так спокойно. В баре играла приятная музыка, за соседними столиками тихо переговаривались люди, кто-то звонко смеялся в углу, у неё были приятная компания и вкусные напитки.
Они сидели в небольшом винном баре на Васильевском, в самом дальнем углу, у окна, выходящего в тихий дворик-колодец. Вик заказал красное полусухое и тарелку с сырами и мёдом, которые она любила. Николь поймала себя на том, что улыбается, сама того не замечая.
— Ты сегодня какая-то... другая, — заметил Вик, отставляя бокал.
— Хорошая или плохая?
— Хорошая, — он чуть наклонил голову, разглядывая её. Светлые волосы падали на плечи, глаза блестели в приглушённом свете. — Словно сбросила что-то.
— Может, и сбросила, — Николь отпила вина, наслаждаясь терпким, чуть пряным вкусом. — Ты знаешь, я ведь всю жизнь ждала чего-то. Не принца на белом коне, конечно, — она усмехнулась, — а... чувства, что я там, где и должна быть.
Вик слушал внимательно, не перебивая. Это было непривычно. Обычно мужчины, с которыми она встречалась, либо переводили разговор на себя, либо смотрели на неё с таким видом, будто ждали, когда она замолчит.
— И что, дождалась? — спросил он тихо.
Николь посмотрела на него. На его распущенные каштановые волосы, падающие на плечи, на татуировки, виднеющиеся из-под закатанного рукава рубашки, на его руки — большие, сильные, которые совсем недавно, когда они прощались у её парадной, осторожно сжали её ладонь.
— Кажется, да, — ответила она.
Вик улыбнулся, и от этой улыбки у неё внутри всё перевернулось. Он потянулся через стол, накрыл её руку своей. Его пальцы были горячими. Николь не отдернула руку.
— Ты знаешь, — начал он, и его голос стал чуть ниже, словно он делился секретом, — я тоже чего-то ждал. Сам не знал чего. А теперь...
Он не договорил. Вместо этого просто сжал её пальцы чуть сильнее. Николь почувствовала, как её щёки заливает румянец. Она не была подростком, не была наивной девочкой, но сейчас чувствовала себя именно так.
Они проговорили ещё час. О его племянниках, которых он, по его рассказам и реакциям, обожал, хотя и говорил, что они иногда слишком надоедливые. О её детстве, о родителях, которые так и не поняли, почему она открыла «магическую лавку», а не пошла работать в банк по профессии. О книгах, фильмах, о том, как он однажды чуть не сжёг кухню, пытаясь приготовить завтрак для Вани, когда ему было двенадцать.
— Бабушка злилась на меня за это ещё несколько лет, — усмехнулся Вик. — Говорила, запах гари въелся в стены.
Николь рассмеялась, запрокинув голову, Вик смотрел на неё, и в его глазах была нежность, он любовался девушкой, впитывая все её эмоции, как губка.
— Ты очень красивая, когда смеёшься, — вдруг сказал он.
Николь открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент по её спине пробежал холодок, такой резкий, что она вздрогнула.
— Замёрзла? — Вик нахмурился, потянувшись к своей куртке, висящей на спинке стула.
— Нет, просто... — Николь осеклась.
Незнакомый мужчина стоял в трёх метрах от их столика, у самой колонны, скрестив руки на груди. Николетта не слышала, как он подошёл, не видела, как открылась дверь, — он просто был здесь, словно материализовался из тени, которую отбрасывала витая чугунная лестница, ведущая на второй этаж. Его костюм был безупречен: тёмно-синий пиджак, сидящий идеально, белая рубашка без галстука, дорогие туфли, блестящие даже в приглушённом свете бара. Но не это привлекло её внимание. Глаза. Его чёрные, глубокие глаза с азиатским разрезом, без единого просвета, они смотрели на неё с таким спокойным интересом, будто она была редкой книгой в его личной коллекции.
Николь замерла, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом. Это не было похоже на страх, скорее на то чувство, когда стоишь на краю обрыва и ветер дует в спину — опасно, но почему-то невозможно отвести взгляд.
Вик проследил за её взглядом, повернул голову — и тут же расслабился, увидев пустое пространство у колонны. Там никого не было.
— Николь? — он коснулся её руки. — Ты чего?
— Там... — она моргнула, и мужчина исчез. Просто испарился, как не бывало. — Там кто-то стоял.
Вик снова посмотрел в ту сторону. За их столиком наблюдала только официантка, протирающая стойку, да пара у окна тихо спорила о чём-то своём.
— Никого, — мягко сказал он. — Может, показалось? У тебя сегодня был тяжёлый день.
— Наверное, — Николь заставила себя улыбнуться, хотя холодок всё ещё засел где-то под лопаткой, не желая уходить. — Наверное, показалось.
Вик сжал её пальцы, и тепло его ладони постепенно вытеснило остатки странного озноба. Николь выдохнула, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. Наваждение. Просто наваждение. В баре было душно, она устала после рабочего дня, а вино оказалось крепче, чем она думала.
— Расскажи ещё что-нибудь, — попросила она, чтобы окончательно прогнать неприятное ощущение. — О себе. О том, каким ты был в детстве.
Вик усмехнулся, откинулся на спинку стула, и в его глазах заплясали тёплые искры.
— Я был тактиком, — сказал он. — Бабушка думала, что я паинька, потому что я никогда не спорил с ней в открытую. Вита старалась быть идеальной и всегда слушала бабулю, а Ваня была тем ещё бунтовщиком, все скандалы в доме были по её вине.
— А ты?
— Я просто делал вид, что слушаюсь, а потом делал по-своему. Если бабушка запрещала мне колдовать после отбоя, я дожидался, пока она уснёт, и практиковался в кладовке при свете фонарика. Если она говорила, что какие-то заклинания слишком опасны для моего возраста, я находил их в гримуаре и выписывал на листочек, когда она выходила в сад, чтобы поколдовать, когда её не будет дома.
Николь рассмеялась.
— И она ни разу не поймала тебя?
— Пару раз, — Вик развёл руками, и в его улыбке мелькнуло что-то почти мальчишеское. — Но я быстро понял: если хочешь избежать наказания, нужно, чтобы рядом был кто-то, кто шумит громче тебя. Ваня всегда шумела громче.
— Ты подставлял сестру?
— Я... использовал ситуацию, — поправил он, но в глазах его плясали смешинки. — Бабушка приходила на шум, видела разгром, а рядом стояла Ваня с невинным видом и заклинанием, которое только что выучила. А я сидел в углу с книжкой и делал вид, что вообще не при чём.
— И что, срабатывало?
— До тех пор, пока Ваня не выросла и не начала подставлять меня в ответ, — он покачал головой, но без горечи.
Николь рассмеялась, представив маленького мальчика с каштановыми волосами, который постоянно прикрывается сестрой, а потом удивляется, когда она начинает прикрываться от бабушки им. Наверное, им было весело.
— А что было потом?
— Потом я понял, что магия — это не игрушка, — Вик замолчал на секунду, и его лицо стало серьёзнее. — Но это уже другая история. Не для первого свидания.
Николь хотела спросить, какая именно, но не стала давить. Вместо этого она подняла бокал:
— За первое свидание. Пусть оно не станет последним.
Вик чокнулся с ней бокалом вина, и в его улыбке было что-то такое, от чего у Николь защемило сердце.
— Не станет, — сказал он. — Обещаю.
Они вышли из бара далеко за полночь. Воздух обдал холодом, и Николь поёжилась, натягивая пальто. Вик тут же накинул ей на плечи свою куртку, хотя она и пыталась возразить.
— Я не замерзну, — отмахнулся он. — А ты вся дрожишь.
— Я не дрожу, — соврала Николь, хотя зубы и правда выбивали дробь.
Вик рассмеялся, обнял её за плечи и притянул к себе. От него пахло деревом, кожей и чем-то ещё — тёплым, домашним, от чего хотелось закрыть глаза и никуда не идти.
— Провожу тебя, — сказал он, и это прозвучало не как вопрос.
Они пошли по набережной. Нева была спокойна, тёмная вода отражала огни набережной, и казалось, что город замер вместе с ними. Николь шла, прижимаясь к его боку, и чувствовала, как сердце бьётся ровно и спокойно.
— Спасибо, — сказала она, когда они остановились у её парадной.
— За что?
— За вечер. За то, что не стал... ну, знаешь. Вести себя как обычно ведут мужчины на первом свидании.
Вик посмотрел на неё. В свете фонаря его карие глаза казались почти чёрными, но в них горел огонь.
— А что, есть какие-то правила, как надо себя вести? — спросил он.
— Обычно есть, — Николь улыбнулась. — Но ты их нарушил. В хорошем смысле.
Он не ответил. Вместо этого наклонился и поцеловал её — легко, почти невесомо, касаясь губ своими. Николь закрыла глаза, чувствуя, как внутри разливается тепло, как тают последние льдинки, которые она носила в себе так долго, что почти забыла о них.
— До завтра? — спросил он, отстраняясь.
— До завтра, — кивнула она.
Дома Николь не стала включать свет. Она прошла в гостиную, села на диван, всё ещё чувствуя на губах его поцелуй, и улыбнулась в темноту, сидела так несколько минут, пока тепло вечера медленно уступало место усталости. Потом встала, чтобы пойти в ванную, смыть макияж и наконец лечь спать.
Она увидела его, когда повернулась к выходу из гостиной. Мужчина стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, засунув руки в карманы. Тот самый. Чёрные глаза, безупречный костюм, лёгкая усмешка на тонких губах.
Николь замерла. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле.
— Как вы... — голос сорвался. Она сглотнула, заставила себя говорить твёрже. — Дверь была заперта.
— Двери не проблема, — мужчина говорил спокойно, будто они были старыми знакомыми. — Особенно для того, кто не обязан в них входить.
Николь отступила на шаг, упёрлась спиной в спинку дивана. В голове метались обрывки мыслей: позвонить Вику, закричать, выбежать на лестничную клетку. Но тело не слушалось. Она смотрела в эти чёрные глаза и не могла пошевелиться.
— Не бойся, — сказал он. Голос был низким, вкрадчивым, и в нём не было угрозы, только спокойная, почти ленивая уверенность в собственных силах. — Если бы я хотел тебе навредить, ты бы уже поняла это.
— Кто вы? — выдавила Николь.
Мужчина отлепился от косяка, сделал шаг в комнату. Свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, скользнул по его лицу, высветив резкие скулы, прямой нос, губы, изогнутые в полуулыбке. Тени залегли под глазами, делая их еще уже, глубже и темнее. Он был опасно красив.
— Моё имя тебе ничего не скажет, — сказал он. Голос был низким, вкрадчивым, с лёгкой хрипотцой, которая могла бы показаться приятной, если бы не обстоятельства. — Но ты можешь звать меня Бел.
Николь сглотнула. Спина прижималась к спинке дивана, пальцы вцепились в мягкую обивку. В голове метались обрывки мыслей: позвонить Вику, закричать, выбежать на лестничную клетку, кричать «пожар», чтобы кто-то вышел из квартиры ей помочь. Но тело не слушалось. Она смотрела в эти чёрные глаза и не могла пошевелиться.
— Чего ты хочешь? — спросила она. Голос прозвучал хрипло, чужим.
Мужчина не ответил сразу. Он прошёлся по комнате, разглядывая её вещи с таким видом, будто они были экспонатами в музее. Провёл пальцем по корешку книги на полке, коснулся сухой веточки лаванды, свисающей из глиняного горшка. Его движения были неторопливыми, почти ленивыми, но в каждом ощущалась скрытая, опасная сила.
— Уютно, — сказал он, остановившись у окна. — Чувствуется рука хозяйки. Ты любишь порядок, Николетта, всё по своим местам.
Николь вздрогнула.
— Ты следил за мной? — спросила она, и в голосе прорезалась злость, перебивая страх.
— Следил? — мужчина повернулся к ней, и его тёмные глаза блеснули в полумраке. — Слишком грубое слово. Скажем так... мне интересна твоя судьба.
Он отошёл от окна, и Николь снова почувствовала, как комната становится меньше. Он не приближался — но казалось, что всё пространство сжимается вокруг него, подчиняется его присутствию.
— Чего ты хочешь? — повторила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Зачем ты влез в мой дом?
Мужчина остановился напротив неё, засунув руки в карманы. Он был очень высоким — даже на расстоянии вытянутой руки она чувствовала, как он нависает над ней, заполняя собой всё пространство.
— Я пришёл сделать тебе предложение, — сказал он. Голос был низким, вкрадчивым, с лёгкой хрипотцой, которая могла бы показаться приятной, если бы не обстоятельства.
— Какое предложение? — Николь вцепилась в подлокотник дивана. Костяшки пальцев побелели.
Мужчина наклонил голову, разглядывая её с ленивым любопытством. В его взгляде не было угрозы — скорее интерес коллекционера, нашедшего редкий экземпляр.
— Ты мечтаешь о магии, — сказал он.
Это был не вопрос. Утверждение. Николь вздрогнула, будто он ударил её.
— Откуда...
— Я много чего знаю, — перебил он. — Знаю, как ты в детстве пыталась зажечь свечи взглядом, вызывала ветер, шептала заклинания из книжек, которые прятала под подушкой. Как плакала, когда поняла, что у тебя нет дара. Как потом открыла лавку, чтобы быть хотя бы рядом с магией.
Каждое слово попадало в цель. Николь чувствовала, как они обдирают кожу, добираются до того, что было спрятано глубоко, заперто на все замки. Она никому не рассказывала. Никогда.
— Кто ты? — прошептала она.
— Моё имя тебе ничего не скажет, — он сделал паузу, и в полумраке его губы изогнулись в усмешке. — Но ты можешь звать меня Бел.
— Бел, — повторила Николь, и имя обожгло губы.
Она не знала, кто он. Не знала, откуда взялся. Но чувствовала кожей, нутром, каждой клеткой — он не человек. И он пришёл за ней.
— Что ты хочешь мне предложить? — спросила она, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала.
Бел вытащил из кармана пальто тонкую серебряную цепочку. На ней висел медальон — тёмный, почти чёрный металл, с едва заметными письменами, которые мерцали в полумраке, переливались, двигались, складывались в узоры, которые хотелось разгадывать бесконечно.
Николь смотрела на медальон, не в силах отвести взгляд, пальцы сами собой дёрнулись, будто желая коснуться гладкого металла.
— Я могу дать тебе силу, — сказал Бел. — Настоящую. О которой ты мечтала.
Николь перевела взгляд с медальона на его лицо. В чёрных глазах не было обмана — только спокойная, абсолютная уверенность.
— Что я должна сделать? — спросила она, и голос прозвучал чужим, будто не её.
Бел улыбнулся. Удовлетворённо, спокойно. У всего есть своя цена.
— Всего одну маленькую вещь. Надень этот медальон на того, кто дорог твоему сердцу. Того, с кем ты сегодня пила вино.
Николь замерла. Рука, тянувшаяся к медальону, повисла в воздухе.
— Надеть... на Вика?
— Он колдун, — Бел пожал плечами, словно речь шла о чём-то незначительном. — Ты — нет. Разве это справедливо? Он даже не ценит свой дар так, как ценила бы ты. Занимается какой-то ерундой, разоблачает шарлатанов, изгоняет мелких духов. А ты? Ты бы творила чудеса.
Николь смотрела на медальон. Письмена двигались, складываясь в слова на языке, которого она не знала, но который почему-то понимала. Возьми. Это твоё. По праву.
Она вспомнила руки Вика. Большие, сильные, горячие. Как он сжимал её пальцы сегодня в баре. Как накинул на неё свою куртку, хотя сам не мёрз. Как смотрел на неё, когда она смеялась. Как сказал: «Ты очень красивая, когда смеёшься».
— Нет, — сказала она.
Голос прозвучал тихо, но твёрдо. Бел поднял бровь.
— Нет?
— Я не буду красть его силу, — Николь сделала шаг назад, отгораживаясь от медальона спинкой дивана. — Я не знаю, кто ты и откуда взялся. Но то, что ты предлагаешь — это не дар. Это кража. И я на неё не пойду.
Тишина повисла в комнате, густая, тяжёлая. Бел смотрел на неё, и в его чёрных глазах появилось что-то новое. Уважение? Или просто любопытство?
— Ты уверена? — спросил он тихо. — Это единственный шанс. Я не приду второй раз.
— Я и не жду, — Николь кивнула в сторону двери. — Теперь уходи. Пожалуйста.
Бел не двинулся с места. Он смотрел на неё, и его усмешка стала шире, почти дружелюбной.
— Жаль, — сказал он. — Я думал, ты умнее.
Он сделал шаг. Всего один. Но этого хватило, чтобы расстояние между ними исчезло. Николь не видела, как он двинулся — он просто оказался рядом, вплотную, так близко, что она почувствовала исходящий от него холод.
Она вскрикнула, отшатнулась назад, вжалась спиной в мягкую спинку дивана. Ладони упёрлись в обивку, пальцы вцепились в ткань так сильно, что захрустело под ногтями. Но отступать было некуда. Диван стоял вплотную к стене, и она оказалась в ловушке между мягким бархатом и твёрдым телом незваного гостя.
— Не бойся, — голос Бела стал мягче, почти ласковым. Он не касался её, но она чувствовала его присутствие каждой клеткой, каждой нервной окончанием. Казалось, если он протянет руку, она закричит. Но он не протягивал. Стоял, склонив голову, и смотрел на неё сверху вниз с ленивым любопытством. — Я не сделаю тебе больно.
— Что ты... — начала Николь, но слова застряли в горле.
Бел поднял руку. Не резко, плавно, будто дирижёр, дающий знак оркестру. На его ладони лежал медальон — тот самый, чёрный, с мерцающими письменами. Сейчас цепочка свисала с его пальцев, раскачиваясь в такт её дыханию. Письмена горели, переливались, складывались в слова, которые она не могла прочитать, но понимала всем телом.
— Не надо, — прошептала она.
Бел щёлкнул пальцами свободной руки. Звук был тихим, почти не слышным, но мир вокруг качнулся, будто кто-то дёрнул за край реальности. Свет в комнате померк — не погас, а словно утонул, став тягучим, вязким. Уличные фонари за окном продолжали гореть, но их свет не проникал внутрь, разбиваясь о невидимую преграду. Комната погрузилась в полумрак, и только медальон продолжал мерцать, отбрасывая на стены причудливые тени, которые двигались, извивались, жили своей жизнью.
Николь попыталась оттолкнуть его, но тело перестало слушаться. Руки, только что вцепившиеся в диван, тяжело упали вдоль тела. Пальцы разжались сами собой. Ноги подкосились, и она почувствовала, как сползает вниз, но не могла остановиться, не могла ухватиться за край дивана, не могла даже крикнуть.
Бельфегор подхватил её прежде, чем она упала. Его руки были холодными — не ледяными, нет, но в них чувствовалась та же древняя, глубокая стужа, что исходила от всего его существа. Он придержал её за плечи, не давая осесть на пол, и Николь ненавидела себя за то, что вынуждена опираться на него, чувствовать этот холод, эту чужую, пугающую силу.
— Ты мне нравишься, — сказал Бел, и его голос звучал отовсюду — сверху, с боков, изнутри её собственной головы. — Но у меня нет времени уговаривать тебя, мне нужен результат.
Его пальцы скользнули к её шее, легкие, почти невесомые. Николь почувствовала, как цепочка ложится на кожу — холодная, гладкая, живая. Медальон коснулся ключицы, и по телу разлился холод, такой сильный, что перехватило дыхание. Он шёл от груди к плечам, к рукам, к животу, к ногам, и Николь казалось, что она превращается в лёд, что кровь застывает в венах, а сердце бьётся всё медленнее, медленнее...
Она попыталась схватить медальон, сорвать его, но пальцы не слушались. Они безвольно висели вдоль тела, тяжёлые, чужие.
— Что... что ты сделал? — выдохнула она. Губы почти не двигались.
— Усыпил тебя, — Бел отступил на шаг, и его руки исчезли с её плеч. Николь почувствовала, что падает, но не могла ничего сделать — только смотреть, как потолок медленно уплывает куда-то вверх, а стены расходятся в стороны. — Ненадолго. Думаю, у твоего колдуна будет день-два, чтобы всё обдумать. Мне нужна его сила, впрочем, подойдет любая из их рода. Надеюсь, это ускорит их раздумье.
Николь упала на пол, и паркет показался ей удивительно твёрдым и холодным. Она лежала на спине, глядя в потолок, который медленно кружился где-то высоко-высоко. Краем глаза она видела Бельфегора — он стоял над ней, засунув руки в карманы, и смотрел на неё с тем же спокойным, изучающим интересом.
— Спи, — сказал Бел.
Это было последнее слово, которое она услышала.
Тьма накрыла её, мягкая, тёплая, обещающая покой.
Бел склонился над ней, всматриваясь в её лицо. Во сне она выглядела спокойной. Почти счастливой. Будто ей снилось что-то очень хорошее. Он знал, что у Гоголей не хватит сил снять его проклятье, только он сможет снять свой медальон с Николетты, например, в обмен на силу одного из Гоголей. Это послужит им хорошим толчком для принятия решения.
Он шагнул в тень, отбрасываемую шкафом, и растворился в ней, словно его и не было. Только лёгкий холодок пробежал по комнате, шевельнув шторы, да медальон на груди спящей девушки продолжал мерцать — ровно, спокойно, отсчитывая время, которого у них почти не осталось.
Утро началось серое, петербургское, с мелким снегом, который кружился за окном, не решаясь упасть на землю. Ваня сидела за стойкой ведьмовской лавки, пила остывший кофе и смотрела на экран телефона. Николь должна была прийти к открытию — она никогда не опаздывала, всегда появлялась за пятнадцать минут, с двумя стаканчиками кофе и радостной улыбкой. На часах было уже одиннадцать, а её всё не было.
Ваня набрала номер. Гудки. Длинные, тоскливые, уходящие в пустоту. Сбросила. Набрала снова. Та же история.
— Чёрт, — пробормотала она, отставляя кружку.
Николь никогда не пропускала рабочие дни. Даже когда болела, даже когда умирала её старая кошка, даже когда в Питер пришёл ураган и полгорода осталось без света — она появлялась, с неизменным терпением и улыбкой. Что-то было не так.
Ваня накинула пальто, повесила на дверь табличку «Вернусь через час», и вышла на улицу. Снег тут же принялся таять на волосах и на лице, стоило ему коснуться тёплой кожи. Она шла быстро, почти бежала, чувствуя, как внутри нарастает тревога. Какое-то смутное, необъяснимое беспокойство, которое не имело ничего общего с опозданием подруги.
Николь жила в старом доме на Петроградской, в квартире с высокими потолками и узкими окнами, которые выходили во дворик-колодец. Ваня была здесь всего пару раз, но запомнила дорогу. Подъезд пах кислой капустой и кошачьей мятой, на втором этаже кто-то громко включил радио, на третьем — плакал ребёнок.
Дверь Николь была заперта. Ваня постучала, но никто не ответил. Затем позвонила. И снова тишина. Она достала телефон, снова набрала номер подруги, из-за двери послышалась тихая, приглушённая мелодия звонка. Хозяйка квартиры была дома.
— Николь? — позвала Ваня, прижавшись ухом к двери. — Ты там? Открой, пожалуйста. Я волнуюсь.
Тишина.
Она вздохнула, прикрыла глаза и прошептала заклинание, открывающее замки. Магия послушалась не сразу, пришлось повторить, сосредоточиться, вложить в слова чуть больше сил, чем хотелось бы. Замок щёлкнул, а дверь приоткрылась.
В коридоре было темно. Ваня шагнула внутрь, прикрыв за собой дверь, и сразу почувствовала холод, как будто кто-то не закрыл окно на ночь зимой.
— Николь? — позвала она, и голос прозвучал глухо.
Она прошла в гостиную и увидела её. Она лежала на полу, светлые волосы разметались по паркету, лицо спокойное, безмятежное, будто просто уснула после долгого дня. Только медальон на шее, чёрный, пульсирующий едва заметным светом, говорил о том, что это не обычный сон.
— Николь! — Ваня бросилась к подруге, упала на колени, схватила за руку. Ладонь была тёплой, но безвольной, не отвечающей на прикосновения. Дыхание — ровным, но слишком медленным, словно время для неё замедлилось.
Ваня поднесла руку к медальону, но едва коснулась, как её отбросило невидимой силой назад. Она ударилась спиной о журнальный столик, опрокинула его, и что-то разбилось в тишине.
— Чёрт, — прошипела она, поднимаясь, и потерла ушибленную поясницу.
Медальон замерцал чаще, будто пульсировал в такт сердцу Николь. Ваня узнала эту магию. То же самое она чувствовала каждый раз, когда наглый демон, угрожающий её семье, приближался к ней.
— Бельфегор, — выдохнула она, и имя обожгло губы.
Она вытащила телефон и нашла номер брата, пальцы дрожали, но она заставила их успокоиться. Хорошей идеей было бы позвонить в скорую, но ни один врач не сможет помочь её подруге, однако Ваня знала, кто сможет.
— Вик? Вик, у меня проблемы, Николь сегодня весь день не отвечала на мои звонки, я приехала к ней домой, а она...
— Что с ней? — Вик перебил, и в его голосе Ваня услышала настоящий животный страх. С братом, который всегда был спокоен, всегда всё контролировал, такого никогда не случалось.
— Она... — Ваня замолчала, собираясь с мыслями, посмотрела на спящую подругу. — Бельфегор приходил, — сказала она, и имя его прозвучало как приговор. — Я чувствую его магию. Она... она не просыпается, Вик. Совсем. Я пробовала её разбудить — ничего. А на шее у неё какой-то медальон, видимо, он наложил на неё какое-то проклятье.
Тишина на том конце была оглушающей. Ваня слышала, как брат дышит — тяжело, прерывисто, будто бежал.
— Ты у её дома? — спросил он, и голос стал ледяным, собранным, чужим. Таким Ваня слышала его только однажды — когда у бабушки случился сердечный приступ.
— Да, на Петроградской. Я скину адрес.
— Я сейчас буду, — сказал Вик и бросил трубку.
Ваня убрала телефон, опустилась на колени рядом с Николь. Взяла её за руку, пальцы Николь казались восковыми, тяжёлыми, неживыми.
— Держись, — прошептала Ваня, сжимая её руку. — Мы что-нибудь придумаем. Вик сейчас приедет, он... он что-нибудь придумает.
Она не знала, кому говорила эти слова — Николь или себе.
— Я не дам тебе умереть, — сказала она, глядя на спокойное лицо подруги. — Слышишь? Не дам.
Виктор ворвался в квартиру через полчаса. Дверь была не заперта — Ваня оставила её приоткрытой, чтобы не возиться с замками. Он влетел в коридор, сбивая с ног вешалку, не обращая внимания на грохот, и замер на пороге гостиной.
— Николь, — выдохнул Вик, опускаясь на колени рядом с ней.
Он взял её за руку, сжал пальцы. Ладонь была ещё тёплой, он провёл большим пальцем по её костяшкам, по тонкому запястью, чувствуя, как бьётся пульс — ровно, спокойно, слишком медленно. Он поднёс её руку к губам, коснулся губами тонкой кожи запястья. Пахло цветами — её шампунем, которым она мыла волосы вчера перед свиданием. Он закрыл глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается.
— Вик, — голос Вани прозвучал тихо, но он услышал. — Нам нужно...
— Я знаю, — перебил он, не открывая глаз. — Я знаю.
Он ещё минуту сидел так, держа её за руку, чувствуя тепло её ладони, слушая её дыхание — редкое, едва заметное, потом аккуратно опустил её руку на пол, и поднялся.
— Что мы знаем? — спросил он. Голос был ровным, спокойным, таким, каким он говорил с партнёрами по бизнесу, когда всё шло не по плану. Только Ваня знала, сколько усилий стоит ему это спокойствие.
— Он приходил ко мне неделю назад или около того, — она говорила медленно, подбирая слова. — Сказал, что гомункула ему мало, Асмодей нашёл дополнительные силы, и время на исходе. Сказал, что ему нужно, чтобы один из нас отдал ему свою силу. Целиком.
— И ты молчала? — Вик повернулся к ней, и в его глазах мелькнула обида.
— Я думала, что справлюсь сама, — голос Вани стал тихим. — Думала, отдам свою, и всё закончится. Я же меньше всех колдую, мне и терять нечего. А он... он не стал ждать.
— Он нашёл способ поторопить нас, — закончил Вик. — Нашёл её.
Он убрал волосы с лица Николь, задержав ладонь на её щеке. Она была красивой, когда спала. Слишком красивой.
— Мы должны её вытащить, — сказал он. — Любой ценой.
— Любой — не подходит, — Ваня покачала головой. — Бельфегор именно этого и ждёт, чтобы кто-то из нас сломался и отдал ему свою силу.
— Тогда что мы будем делать?
Ваня задумалась.
— Ковен, — сказала она.
Вик поднял брови, явно удивленный её предложением.
— Что?
— Ковен, — повторила Ваня. — Вместе мы сильнее. Сильнее, чем Бельфегор. Нужно рассказать обо всём Вите, пусть созывает ковен, мы сможем снять его проклятье, а потом решим, как его уничтожить, раз он не захотел играть по правилам.
— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он. — Если Вита созовёт ковен, ей придётся рассказать всё. О деде, о сделке, о гомункуле, который, кстати, запретная магия. О том, что демон охотится на нашу семью уже несколько поколений, и наш род создан из его крови.
— Понимаю, — Ваня кивнула, и голос её был твёрдым. — Но что с того? Она умрёт, если мы ничего не сделаем. Даже если кто-то из нас отдаст ему силу, он в любой момент может передумать и сказать, что ему мало, теперь у него есть рычаг давления. Сейчас мы жертвы.
— Не все так подумают, — Вик покачал головой. — Найдутся те, кто скажет, что мы сами виноваты, раз связались с демоном. И Вите точно придётся попрощаться с местом Верховной.
— Пусть говорят, — Ваня пожала плечами. — Это неважно. Важно то, что она не проснётся, если мы не поможем, а Бельфегор не остановится. Сначала она, потом Кристина и Кирилл. Ты хочешь ждать, пока он доберётся до детей?
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Вик сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он посмотрел на Николь — на её спокойное лицо, на светлые волосы, разметавшиеся по подушке, на мерцающий медальон, который отсчитывал время, которого у них почти не осталось.
— Ты права, — сказал он. — Нужно звонить Вите.
Ваня кивнула, вытащила телефон. Пальцы дрожали, но она заставила их успокоиться. Вита ответила после второго гудка.
— Вань? — голос старшей сестры был удивлённым. Ванесса редко звонила первой. — Что-то случилось?
— Случилось, — Ваня говорила быстро, слова наскакивали друг на друга. — Бельфегор приходил к моей начальнице и проклял её, она не просыпается. Мы с Виком у неё. Неделю назад он приходил ко мне и говорил, что ему нужна сила одного из нас целиком и полностью, думаю, таким образом он пытается её заполучить.
На том конце повисла тишина. Вита, которая никогда не терялась, которая всегда знала, что делать, молчала целую вечность.
— Я сейчас приеду, — сказала Вита наконец. Голос стал другим — собранным, холодным, деловым. Таким, каким она говорила на совете ковена, когда нужно было принимать трудные решения. — Ничего не трогайте. И не вздумайте сами снимать с неё эту дрянь.
— Вита, — Ваня перебила, чувствуя, что сестра сейчас бросит трубку. — Нам потребуется помощь ковена.
Тишина стала ещё тяжелее. Ваня слышала, как Вита дышит — прерывисто, неровно.
— Что? — голос Виты был тихим, но в нём чувствовалось напряжение.
— Ковен, — повторила Ваня. — Нам нужна помощь ведьм, чтобы снять проклятье, мы не справимся без них, и Бельфегора нам в одиночку не победить.
— Ты понимаешь, что это значит? — голос Виты дрогнул. Впервые за весь разговор. — Если я созову ковен, мне придётся рассказать всё.
— Понимаю, — Ваня говорила твёрдо, хотя внутри всё сжималось от страха. — Но если мы не сделаем этого, Николь умрёт. Ты готова жить с этим?
Слова повисли в воздухе. Ваня слышала, как Вита дышит — прерывисто, неровно. Она знала, о чём думает сейчас сестра.
— Я приеду, — сказала Вита. — Через час. Ничего не трогайте.
Связь прервалась. Ваня убрала телефон, посмотрела на брата. Вик сидел на корточках рядом с Николь, держа её за руку, и что-то тихо говорил — Ваня не разбирала слов, но видела, как двигаются его губы, как он гладит её пальцы, будто она может ответить.
— Вита будет через час, — сказала она. — Она согласилась.
Вик кивнул, не поднимая головы.
— Она сильная, — сказал он, и Ваня не сразу поняла, о ком он говорит. О Николь или о Вите. Наверное, о них обеих.
Вита приехала ровно через час, как и обещала. Она влетела в квартиру, сбрасывая пальто на ходу, и замерла на пороге гостиной. Её волосы, обычно уложенные в строгую причёску, растрепались, под глазами залегли тени — видно, мчалась, не соблюдая правил, и всю дорогу прокручивала в голове худшие сценарии.
Николь всё ещё лежала на полу — Ваня не решилась её перекладывать, боялась навредить. Солнечный свет, пробивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы, падал на её лицо, делая кожу почти прозрачной, почти неживой.
— Во имя Дьявола, — выдохнула Вита, и в этом одном слове было столько всего, что Ваня вздрогнула.
Она опустилась на колени рядом с Николь. Осторожно, будто боясь сделать больно, приподняла веко, проверила пульс, её пальцы замерли на тонком запястье, и на секунду Вита застыла, прислушиваясь.
— Жива, — сказала она, и в голосе послышалось облегчение. — Но времени действительно мало.
Она протянула ладонь к медальону — не касаясь, на расстоянии, чувствуя тепло или холод, которые от него исходили. Её лицо было сосредоточенным, брови сведены к переносице, губы плотно сжаты. Ваня видела, как Вита прикрыла глаза, как её пальцы дрогнули, когда она коснулась чужой магии.
— Сколько? — спросил Вик, и его голос был ровным, слишком ровным.
— До завтрашнего утра, — Вита поднялась, стряхнула с колен невидимую пыль. — Может, чуть больше. Но тянуть нельзя.
Она оглядела комнату, задержав взгляд на задёрнутых шторах, на разбросанных книгах о магии, на стеклянном шаре у окна, который померк, утратив свой блеск.
— Здесь ей не место, — сказала Вита. — У меня в доме защита сильнее, мы положим её в спальне на первом этаже, там. И я созову ковен.
Вик осторожно поднял Николь на руки. Она была лёгкой, слишком лёгкой, безвольной, как тряпичная кукла. Её голова лежала на его плече, светлые волосы рассыпались по спине, и казалось, что она просто спит. Если бы не мерцающий медальон на груди, можно было подумать, что она проснётся через минуту, откроет глаза, улыбнётся.
— Поехали, — сказал он.