35
Когда Виктор завел разговор о том, что они с Ваней давно никуда не выбирались, она поняла, что это прекрасный повод выгулять новое вечернее платье, которое брат подарил ей на Новый год, и сразу же согласилась. Поэтому весь вечер она собиралась для похода в ресторан: макияж, прическа, восхитительное платье — всё для того, чтобы сменить фотографию в соцсетях и на сайте магазина Николетты. То фото было даже хуже, чем в паспорте.
Вик заехал за сестрой на машине, поэтому вместо пуховика она надела чёрное шерстяное пальто с туфлями. Длинное чёрное платье с крошечными блестящими звездами и воздушными рукавами прекрасно сидело на стройной фигуре ведьмы. Словно она надела само ночное небо. Ваня поправила волосы, спадающими на плечи и спину мягкими волнами, взяла две пряди и невидимками зафиксировала их сзади, добавив прическе объем. Две закрученные пряди небрежно обрамляли её лицо. Ванесса послала воздушный поцелуй своему отражению и вышла из дома.
Возле парадной её уже ждал брат, не потрудившийся даже выйти, чтобы открыть ей дверь, но она была в хорошем расположении духа, так что решила не обращать на это внимание и оставить лекцию о манерах на потом.
Когда они подъехали к ресторану, она всё же заставила его выйти из машины, потому что боялась помять или замарать платье, когда будет выбираться сама. Так под руку они и вошли в заведение. Тихая песня «La vie en rose» играла на фоне, приглушённое освещение, панорамные окна с прекрасным видом на центр города, услужливый персонал. Всё это выглядело очень дорого. Ваня обрадовалась, что платить не ей.
Хостес проводила их за столик у окна и подала два меню в бордовом кожаном переплете. Минут десять они изучали меню, обмениваясь впечатлениями о ресторане, после чего официант записал их заказ в планшет и ушёл на кухню. Ваня осмотрелась вокруг и дала брату телефон.
— Чего сидишь? Фотографируй меня. Думаешь, я тут такая красивая сижу, чтобы ты на меня смотрел? — нетерпеливо вскинула руками ведьма, начиная позировать.
Он скептически посмотрел на сестру и всё же взял телефон, причитая, что не понимает это поколение. Когда было сделано по меньшей мере сотня фотографий с разных ракурсов, Вик начал психовать и пришлось прекратить фотосессию. И на том спасибо.
Ужин проходил спокойно, Вик неторопливо потягивал вино и доедал свой сочный стейк, изредка бросая взгляд на ночной Петербург в окне. Ваня, не переставая, болтала о работе, жалуясь на клиентов кофейни и ведьмовского магазинчика.
— Ты уже придумала, куда вложишь свой миллион? Мы живём в нестабильное время, так что думай побыстрее, через пару месяцев твоим миллионом можно будет подтереться.
— Да знаю я, Вик, но я пока думаю. На квартиру в центре мне не хватит, а если и да, придётся искать третью работу и батрачить лет тридцать на ипотеку. Либо купить где-то в Мурино и добираться до центра полтора часа, — рассуждала ведьма, клюя свой салат. Её мысли вернулись к тому, что ей придётся переехать от Влада, отчего её начало тошнить.
— А если открыть своё дело? Ты же училась на... экономиста?
— Да, училась, и мне это не пригодилось. Какой из меня предприниматель? Я даже не знаю, чем я хочу заниматься.
— Тебе почти двадцать шесть, Ваня, никто не решит это за тебя. Но если ты будешь и дальше тянуть с этим решением, ничего хорошего из этого не выйдет. Твой инфантилизм...
— Мы говорим о моём инфантилизме или твоём? Ладно, признаю, я до трясущихся коленок боюсь взрослой жизни. А ты сам? Ты боишься начать серьезные отношения из-за своих глупых страхов быть брошенным, поэтому используешь девушек и сам их бросаешь, — тут Ваня слукавила. Её страхи были такими же, просто проявляла она их по-другому. Вместо коротких бессмысленных интрижек она не впускала в свою жизнь практически никого, кто был бы способен хотя бы в теории причинить ей боль. С Владом она просчиталась.
— Не меняй тему, мы говорим о твоём страхе вести взрослую жизнь, — парировал Вик, проигнорировав выпад сестры.
— Если бы я хотела послушать нотации, я бы поехала на ужин с Витой, — Ваня убрала тарелку из-под недоеденного салата на край стола и сделала пару глотков вина, отвернувшись от брата.
— Где ты, говоришь, работаешь? Мне нужно купить пару камней и новую доску, — он примирительно поднял руки и перевел тему.
— Я не говорила. Прошлого твоего прихода на работу мне хватило. Полный отстой, — это была не единственная причина, по которой Ване не давала ему адрес. Николь. Духи предсказали то, что она не собиралась допускать – пускай меняют своё дурацкое будущее.
— Ну и ладно, в городе полно таких магазинов. А что насчет нашего демона, он не заходил больше на огонёк? У меня нехорошее предчувствие, — Вик поделился своими опасениями.
— Нет, не заходил. Тебе что-то снилось? Думаешь, он вернётся? — выпрямилась Ваня, сжав в руках салфетку. Только этого ещё не хватало. Она надеялась, что конфликт исчерпан, демон получил, что хотел, и свалил в ад, но, видимо, история ещё не закончена.
— Да, сон был какой-то неприятный, голый демон, сотня пауков и Влад в леопардовой шубе, — он поморщился, затем резко напрягся, посмотрев за спину сестре. Ваня удивилась реакции брата, но, когда обернулась посмотреть, что же он там увидел, ей в лицо выплеснулся целый стакан холодной воды. Посетители заохали, казалось, даже музыка стала тише. Официант, принимающий заказ за соседним столиком, замер.
Цокая каблуками, к столу подошла высокая блондинка, уперевшись руками в их стол, она гневно окинула Вика и Ваню взглядом. Капли воды стекали по лицу ведьмы вместе с тушью, намокли и прекрасные локоны, которые она накручивала целый час. Она что, оказалась в какой-то корейской дораме? Но почему вода в лицо, а не конверт с деньгами? Даже тут ей не повезло.
— Ты... — ведьма поднялась, угрожающе надвигаясь на незнакомку, когда ступор прошёл.
— Нет, ты меня послушай, сучка, думаешь, вырядилась тут, надела это шикарное платье и смеешь лезть в наши отношения? — похоже, у незнакомки был хороший вкус в одежде и паршивый вкус на мужчин. Ваня не могла осуждать её за то, что ей нравится Вик, но за то, что она плеснула её воду в лицо ещё как могла.
— Если ты об этом придурке, — Ванесса пальцем указала на брата, который с трудом сдерживал смех, — то забирай его! Мне не нужен изменщик! Я подаю на развод, Виктор Гоголь! И забираю половину бизнеса себе, а наших троих детей... оставлю тебе.
От улыбки брата не осталось и следа. Вик испуганно посмотрел на сестру и перевел взгляд на блондинку, которая была уже не так зла, как раньше, скорее озадачена и слегка расстроена. Он всегда боялся таких моментов, когда его пассии пересекают черту или случайно встречаются друг с другом. Возможно, стоит что-то менять, чтобы перестать тревожиться об этом? Например, стиль жизни?
— Лика, постой, — он протянул руку, чтобы взять её за запястье, но она повернулась к Вику и со всей силы дала ему пощечину. Шмыгнула носом и прижала отбитую руку к груди, напоследок кинув на изменщика злобный взгляд, и пошла на выход из ресторана.
— Могу добавить, — гневно прошипела ведьма. — Единственная причина, по которой ты жив — это то, что ты успел сфотографировать меня до того, как это случилось. Молись, чтобы хоть одно фото получилось великолепным.
К ним подошел официант, чтобы предложить свою помощь, и Ваня воспользовалась этим, чтобы заказать себе вина и десерт. Когда он ушёл, принялась стирать размазанную под глазами тушь салфетками, надеясь, что сможет привести себя в порядок. Ещё она заставила брата отдать ей пиджак, потому что платье намокло и стало довольно прохладно.
— И кто это был? — спросила Ваня, поняв, что брат не спешит ни объяснять ситуацию, ни извиняться.
— Лика, — он увидел, как сестра сжала в руках нож, который был ей сейчас не нужен, и продолжил: — видимо, теперь это моя бывшая. Мы с ней последние три недели вроде как встречались: то сходились, то разбегались. Ничего серьёзного.
— Я и не сомневалась. Ты и «что-то серьезное» не могут стоять в одном предложении, Вик. Не устал от интрижек? Может, сделаешь что-то со своей жизнью вместо того, чтобы раздавать свои советы другим?
— Меня всё устраивает, — он уже не был так уверен в этом, но был слишком упрям, чтобы это признать, поэтому продолжал стоять на своём.
— Да? А меня нет! Если бы она была более чокнутой, могла бы плеснуть в меня кислоту, — только успокоившись, ведьма начала снова распаляться. Лика не бесила, её понять можно, а вот Виктора нет. Чёртов придурок. Постоянно играет женщинами, которые ему верят, и ему всегда всё сходит с рук.
— Да ладно, ты слишком утрируешь, — он закатил глаза и доел свой стейк, отставив тарелку.
Виктор выглядел так, будто его застукали за чем-то постыдным. И это было настолько неожиданно для человека, который никогда и никого не стеснялся, что Ваня невольно обернулась, чтобы посмотреть, что же вызвало такую реакцию.
У входа в зал, у самого выхода из ресторана, стояла Николь.
Ваня почувствовала, как сердце сначала ухнуло куда-то вниз, а потом подскочило к горлу и забилось где-то в районе ключиц. Она не заметила, как вскочила со стула, не заметила, что чуть не опрокинула бокал, — она смотрела на подругу и чувствовала, как по спине разливается сначала холод, а потом — горячая, почти ликующая волна облегчения.
Николь слышала.
Николь слышала всё.
Ваня перевела взгляд на брата, потом снова на подругу, и внутри неё что-то ликовало. Она так старалась, так хотела уберечь Николь от Вика, от его обещаний, от его красивых глаз, от того, как он умеет очаровывать и как легко забывает тех, кого очаровал. Она переживала, что Николь, как и все до неё, попадётся на его удочку, поверит, что на этот раз всё серьёзно, а потом будет плакать в подушку, когда он найдёт очередную «ту самую».
И вот теперь, когда её план рухнул, когда всё пошло не так, как она задумывала, — оказалось, что это и есть лучший сценарий. Николь услышала правду. Не приукрашенную, не ту, которую Вик рассказал бы сам, выбирая слова, а настоящую, жёсткую, выплюнутую в сердцах. Она услышала, кто он есть на самом деле.
Ваня почти улыбнулась. Почти.
Николь стояла в дверях, и свет от люстры падал на её светлые волосы, делая их почти прозрачными, золотистыми, как спелая пшеница в августе. Сейчас Николь смотрела на их столик, и в её серых глазах, обычно тёплых, внимательных, читалось что-то, чего Ваня не могла разобрать с такого расстояния. Может быть, разочарование. Может быть, спокойная, холодная констатация факта. А может быть, и то, и другое.
Она медленно пошла к ним, и каждый шаг её каблуков по паркету отдавался в тишине зала, которая вдруг стала какой-то неестественно плотной. Ваня смотрела на подругу и чувствовала, как внутри неё борются два совершенно противоположных чувства: желание броситься к ней, обнять, объяснить, что она всё это говорила не просто так, что она хотела как лучше, — и холодное, удовлетворённое спокойствие от того, что теперь Николь знает правду и не попадёт в ту же ловушку, в которую попадались десятки до неё. Жаль, что они вообще как-то смогли познакомиться, но теперь это не имеет значения.
— Добрый вечер, — сказала Николь, и голос её был спокойным, ровным. В нём не было удивления — только тихая, почти усталая констатация того, что она, кажется, всегда знала, но надеялась ошибиться.
Виктор поднялся — медленно, будто нехотя, будто каждое движение давалось ему с трудом. Его лицо, которое Ваня привыкла видеть самоуверенным, почти наглым, сейчас было бледным, как мел. Под глазами залегли тени, губы сжаты в тонкую линию, а на лбу выступила едва заметная испарина. Виктор Гоголь, который всегда знал, что сказать, который из любой ситуации выходил сухим из воды, стоял перед Николь и не мог вымолвить ни слова.
— Николь, — выдавил он наконец. Голос его был глухим, чужим, и в нём не было привычной самоуверенности, только растерянность. И ещё что-то, что Ваня не сразу распознала. Страх. Он боялся.
Ваня переводила взгляд с брата на подругу и чувствовала, как внутри неё всё переворачивается. Что-то было не так. Николь не должна была знать Вика. Она не могла его знать. Ваня так старалась, так тщательно скрывала, переносила рабочие смены, придумывала сотни отговорок, скрывала от брата, где она работает, а от Николь, что у неё вообще есть брат, всё, чтобы Николь никогда не столкнулась с Виктором. А они всё равно где-то познакомились!
— Вы... вы уже знакомы? — спросила Ваня, и голос её прозвучал хрипло, чужим. Она смотрела на подругу, надеясь, что сейчас та скажет: «Нет, мы не знакомы, я просто вежливо здороваюсь с человеком, который сидит с тобой».
Но Николь кивнула.
— Мы знакомы, встретились на прошлой неделе, — сказала она, и в её голосе не было радости от этого воспоминания. Только тихая, почти усталая горечь. — Он заходил в лавку, хотел купить травы. А до этого... до этого мы уже пересекались. Я его нанимала, чтобы он разоблачил шарлатанов, которые пытались обмануть мою подругу. Помнишь тот случай с бабушкой? Я тебе рассказывала.
Ваня замерла. Конечно, она помнила. Николь рассказывала ей эту историю вскоре после того, как всё случилось, с таким облегчением в голосе, с такой благодарностью к тому загадочному «охотнику за шарлатанами», который помог её подруге не выбросить деньги на ветер. Ваня тогда ещё подумала, что это похоже на Вика — его подработки, его магический сыск, его вечное желание быть тем, кто наводит порядок там, где другие не справляются. Но она отмахнулась от этой мысли. Мало ли в городе колдунов, которые занимаются такими вещами? Мало ли мужчин, которые умеют говорить красиво и правильно?
Оказалось, что действительно мало. Чёртова судьба.
— Тот самый колдун, которого ты наняла, — медленно проговорила Ваня, чувствуя, как внутри неё всё рушится. — Это был Вик.
— Это был Вик, — подтвердила Николь, и в её голосе не было вопроса. Только усталая, горькая констатация факта. — Он пришёл в лавку, чтобы отдать отчёт. Мы разговорились. Он показался мне... умным. Интересным. Не таким, как все.
Она помолчала, и в этой паузе было столько всего, что Ваня почувствовала, как у неё перехватывает дыхание.
— Он не сказал, что он твой брат, — добавила Николь. — Это я узнала уже в лавке.
Судьба. Настоящая, упрямая, насмешливая судьба, которая всегда делает по-своему, не спрашивая, удобно ли тебе, не интересуясь, что ты там себе напридумывала. Ваня почувствовала, как её охватывает злость — на себя, на Вика, на эту дурацкую вселенную, которая всё равно столкнула их, несмотря на все её усилия. А потом злость ушла, оставив после себя только пустоту и странное, почти горькое облегчение.
Николь знала правду. И дважды подумает, стоит ли Вик того, чтобы она тратила на него свою жизнь и оголяла сердце.
Ваня перевела взгляд на брата. Виктор стоял, и его лицо, которое она привыкла видеть самоуверенным, почти наглым, сейчас было бледным, как мел. Под глазами залегли тени, губы сжаты в тонкую линию, а на лбу выступила едва заметная испарина. Виктор Гоголь, который всегда знал, что сказать, который из любой ситуации выходил сухим из воды, стоял перед Николь и не мог вымолвить ни слова.
Ваня смотрела на него и не узнавала. Этот человек, который мог очаровать любую за пять минут, который сыпал комплиментами как из рога изобилия, который всегда знал, какую фразу сказать, чтобы девушка растаяла, — сейчас стоял, прижавшись спиной к спинке стула, и выглядел так, будто его ударили. Он не пытался оправдываться, не пытался объяснять, что Лика ничего не значит, что та сцена — просто случайность, что он не такой, каким его описала Ваня. Он просто молчал.
Вик боялся, что она уйдёт.
Ваня знала этот взгляд. Она видела его у сотен девушек, которые смотрели вслед Вику, когда он уходил от них, оставляя за собой только обещания, которые никогда не исполнятся. Но чтобы Виктор смотрел так на кого-то — такого не было никогда.
— Я не знала, что ты несвободен, — сказала Николь, и Ваня услышала в её голосе то, что заставило её сердце сжаться. Не злость, не обиду, а неловкость. Стыд. Будто это она сделала что-то не так. Будто это она влезла туда, куда не должна была.
Ваня почувствовала, как в ней поднимается волна злости — не на Николь, нет, а на ситуацию, на Лику, на Вика, на эту дурацкую случайность, которая заставила подругу чувствовать себя виноватой. Николь не была виновата. Она вообще была единственной, кто в этой ситуации вёл себя правильно. Не кричала, не устраивала сцен, не обвиняла. Просто подошла, сказала, что думает, и уже была готова уйти, чтобы не мешать, чтобы не быть лишней, чтобы не создавать неудобства.
— Я свободен, — голос Вика прозвучал глухо, но твёрдо. Он отлепился от спинки стула, сделал шаг вперёд, потом ещё один. — Правда. Мы с Ликой расстались пару недель назад. Я бы не пригласил тебя на свидание, если бы всё ещё встречался с ней. Клянусь.
Он протянул руку, осторожно, будто боялся спугнуть, и коснулся её пальцев. Николь не отстранилась, но и не ответила. Она смотрела на его руку, на свои пальцы, которые он держал в своей ладони, и Ваня видела, как она колеблется. Как внутри неё борются две силы: одна, старая, уставшая, которая говорит «уходи, не верь, он сделает тебе больно, как всем остальным», и другая, новая, хрупкая, которая шепчет «а вдруг? а вдруг он правда другой? а вдруг с тобой будет иначе?».
— У нас всё с ней кончено, — повторил Вик, и в его голосе не было привычной самоуверенности, только тихая, почти отчаянная искренность. — Я одинокий волк. И я надеюсь, что эта сцена...
Он замолчал, подбирая слова. Ваня видела, как он пытается взять себя в руки, как с трудом подавляет желание отшутиться, перевести всё в привычное русло, где он всегда выходит победителем. Но не получалось. С Николь не получалось.
— Эта сцена не повлияет на твоё согласие пойти со мной на свидание, — закончил он, и в его голосе прозвучало что-то, чего Ваня никогда в нём не слышала. Просьба. Не требование, не уверенность, не «ты же всё равно согласишься, куда ты денешься», а настоящая, непривычная, почти неумелая просьба. Он просил её остаться. Просил дать ему шанс.
Николь подняла на него глаза. В её взгляде не было той холодной отстранённости, которую Ваня видела минуту назад. Было что-то другое. Может быть, надежда.
— Твоя бывшая только что облила твою сестру водой, — сказала Николь, и в её голосе не было обвинения. Только усталая констатация факта. — А ты сидел и смотрел. Что мне думать, Виктор?
Вик вздрогнул. Ваня видела, как его пальцы, сжимающие её руку, напряглись, как он сжал губы, подбирая слова. Он не привык оправдываться, вообще не привык, чтобы его заставляли оправдываться. Но сейчас он стоял перед Николь, и ему было не всё равно. Ваня прикусила губу, сжав в руках салфетку и не выдержала. Она тоже встала со своего стула и повернулась к начальнице.
— Это пустяки, Николь, типичные братско-сестринские отношения, — ведьма не могла поверить в том, что она делала, всё это время она старалась сделать так, чтобы они не встретились, а теперь пыталась уговорить подругу дать своему дурацкому брату шанс. — Если бы мне действительно что-то угрожало, он бы заступился, как всегда, иногда он просто ведет себя как ребенок, но он... надежный.
Не с девушками правда, но не могла же Ваня так сказать.
Николь смотрела на него долго. Так долго, что Ваня перестала дышать. Потом она медленно, очень медленно, переплела свои пальцы с его.
— Я не знаю, что из этого выйдет, — сказала она тихо. — Но я даю тебе шанс. Один. Раз уж Ваня заступается за тебя, наверное, ты того стоишь, надеюсь, я не окажусь на месте Лики.
— Одного шанса мне хватит, — перебил Вик, и в его голосе появилась та самая уверенность, которую Ваня знала так хорошо, но сейчас она была другой. Не наглая, не самоуверенная, а тихая, почти робкая. — Я ничего не испорчу, Николь. Клянусь.
Николь кивнула, и Ваня увидела, как дрогнули её ресницы. Она отпустила его руку, поправила выбившуюся прядь волос — жест, который она делала, когда нервничала, — и повернулась к выходу.
— Тогда спишемся, — сказала она, не оборачиваясь. — Мне пора идти, меня подруга ждет.
И ушла. Её каблуки цокали по паркету ровно, спокойно, и в этом звуке было что-то правильное, что-то такое, что заставило Ваню выдохнуть. У колдуна будто гора с плеч свалилась, а глаза почему-то горели огнём. Странно всё это, но когда и как он успел влюбиться в начальницу сестры она знать не хотела, и так слишком много подробностей его жизни сегодня узнала.
После ужина колдун отвез сестру домой, на этот раз без чужой указки открыв её дверь машины.
— Ты извини меня, ладно? Не думаю, что мы ещё увидим Лику, — он помог ей выйти из машины и проводил до парадной, придержав перед ней тяжелую дверь.
— Да плевать на неё. Дело в тебе. Разберись в своих тараканах, Вик, я серьёзно, не дай Сатана, ты обидишь Николь... она не заслужила очередного придурка, который разобьёт ей сердце. Она вообще никого не заслужила, кроме кого-то очень хорошего, а ты, знаешь ли, на эту роль пока не тянешь.
Вик усмехнулся, но усмешка вышла кривая, нервная. Он прислонился плечом к косяку, засунув руки в карманы пальто, и Ваня увидела, как он смотрит куда-то в сторону, на пустую улицу, на снег, который всё падал и падал, укрывая асфальт тонким, ещё не утрамбованным слоем.
— Я знаю, — сказал он тихо. — Знаю, что не тяну, что я последний человек, которому стоит доверять. Я испортил всё, к чему прикасался, и с ней, наверное, будет так же.
Он замолчал, и в этом молчании было столько всего, что Ваня невольно замерла, боясь спугнуть то, что вдруг открылось в нём. Виктор Гоголь, который всегда знал, что сказать, который никогда не сомневался в своей правоте, стоял перед ней и говорил такие слова, что у неё сердце сжималось.
— Но я не хочу, — продолжил он, и голос его стал глуше, будто он говорил не с сестрой, а с самим собой. — Я не хочу, чтобы с ней было так же, не хочу быть тем, кто делает ей больно.
Он провёл рукой по лицу, и Ваня увидела, как он устал. Не физически — от всего этого. От бесконечной гонки, от необходимости всё время быть на высоте, от чувства, что ты должен быть идеальным, чтобы тебя полюбили, а если покажешь своё настоящее лицо — тебя бросят. Она знала это чувство. Она сама носила его в себе столько лет, сколько себя помнила. Раньше она не замечала, что и брат настолько травмирован её уходом.
— Знаешь, — сказала Ваня тихо, — ты всегда казался мне таким... правильным. Уверенным. Знающим, что делаешь. А я всегда была той, кто всё портит, кто не может удержаться на месте, кто вечно ищет себя и не находит.
Она помолчала, собираясь с мыслями. Снег падал на её ресницы, таял, стекал по щекам, и она не вытирала его, потому что не знала, это снег или слёзы, и не хотела знать.
— А потом я выросла и поняла, что ты такой же потерянный, как и я. Просто умеешь это лучше прятать. И что твоя уверенность — это броня, а под ней — тот же страх, что и у меня. Что ты недостаточно хорош. Что тебя не за что любить. Что если ты покажешь себя настоящего — все уйдут.
Вик поднял на неё глаза, и в них не было привычной самоуверенности. Только тихая, почти детская растерянность.
— Я боюсь, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я боюсь, что она посмотрит на меня и увидит не того, кого я пытаюсь ей показать, а того, кто я есть на самом деле. И что этого будет достаточно, чтобы уйти.
Ваня смотрела на брата и чувствовала, как внутри неё что-то переворачивается. Она столько лет злилась на него, столько лет считала, что он — это проблема, что он — тот, кто делает больно, что он — причина всех их семейных бед. А он, оказывается, просто боялся. Так же, как она. Так же, как все они.
— На самом деле ты замечательный, заботливый, добрый и надежный, и я уверена, что она тоже это увидит, просто откройся ей.
Ванесса поцеловала брата в щеку и вошла в парадную. На улице стало откровенно холоднее, шерстяное пальто почти не грело, а платье было всё ещё влажным. Дома она повесила платье сушиться и пошла смывать макияж, вышла из ванной уже с распущенными волнистыми волосами. Просматривая свои новые снимки, чтобы выбрать подходящее фото для своей страницы, она снова подумала о том, что брат однажды доиграется. И надеялась, что это случится до встречи с Николь, потому что такой судьбы подруге она не хотела. Перед сном она увидела сообщение от брата, закатила глаза и накрылась одеялом с головой, чтобы скорее заснуть.
«Я дома, спи сладко, тыковка».