25
Март в Петербурге всегда был обманщиком — то притворялся весной, разгоняя тучи и заставляя солнце светить так ярко, что глаза слезились, а сугробы начинали оседать, превращаясь в грязную кашу, а потом набрасывал на город новый пласт снега.
Но двадцать третьего марта, в Международный день магии, который ведьмы с удовольствием себе присвоили, потому что ценили каждый повод собраться вместе. В этот день можно просто быть собой, колдовать для удовольствия, пить вино и есть сыр, смеяться.
Ваня приехала к сестре за час до того, как должны были собраться гости, и помогала накрывать на стол, и это было странно, потому что обычно она приходила позже, когда всё уже готово, и сидела в углу, делая вид, что ей неловко, хотя на самом деле ей было просто страшно быть среди тех, кто знает, кто она, и кто ждёт от неё того, что она не может дать. Но после Йоля что-то изменилось, не то чтобы она стала сильнее или увереннее, но она перестала бояться смотреть на этих женщин, и перестала чувствовать себя чужой в их окружении, кажется, они не ждут от неё ничего, кроме того, что она может им дать.
— Ты сегодня какая-то другая, — сказала Вита, раскладывая на подносе куски домашнего хлеба, который испекла сама, потому что магазинный для такого дня не годится, в нём нет той теплоты, которая бывает, когда месишь тесто руками и думаешь о том, для кого ты это делаешь. — Расслабленная. Спокойная. Я не видела тебя такой вовлеченной... не знаю, может, с тех пор, как бабушка была жива. Что случилось?
— Ничего, — сказала Ваня, и это было правдой, потому что не случилось ничего особенного, просто она перестала бояться. — Просто мне снова начало это нравиться, я чувствую себя частью семьи, когда присутствую на таких встречах. Наверное, это началось с Купалы, а во время Йоля я поговорила с Ингрид и поняла, зачем такие вечера проводятся. Всё это время я старалась быть вдалеке от ковена, но ведь эти ведьмы наши сестры, мы одна семья... а возможно, я просто ощущала себя одинокой в последнее время, не бери в голову. Люблю выпить и развеяться, ты же знаешь.
Вита посмотрела на неё долгим и тяжёлым взглядом, Ваня чувствовала, как этот взгляд проходит сквозь неё, как проходит свет сквозь стекло, и вдруг поняла, что сестра знает, что она говорит не всё, и знает, почему она не говорит, но не спрашивает. Казалось, что стена, которая была между ними, под тёплым светом кухонной лампы становилась тоньше, прозрачнее, почти невидимой.
— Я тоже чувствую себя одинокой, — сказала сестра, и её голос был таким тихим, что Ваня сначала не поняла, что услышала, потому что Вита не могла быть одинокой, Вита была той, у кого есть всё — муж, дети, дом, ковен, уважение, власть, то самое место будущей Верховной, к которому она шла всю жизнь, и которое теперь, казалось, было уже совсем близко, и она не имела права быть одинокой, потому что если она одинока, то что тогда говорить о Ване, у которой ничего этого нет. — Знаешь, когда я вышла замуж, я думала, что одиночество кончится, что если рядом есть человек, который любит тебя, и которого любишь ты, то ты больше никогда не будешь одна. А потом родились дети, и я думала, что теперь точно, что теперь я часть чего-то, что не разорвётся, что я нужна и меня всегда ждут. И это правда, я не одна, у меня есть Егор, и Кирюша с Кристиной, и я люблю их, и они любят меня. Но есть что-то ещё. Какая-то часть меня, которая всегда была одна. Эта часть помнит боль от потери бабушки, от ухода матери, она боится, что однажды я проснусь, и никого не будет рядом.
Она замолчала, Ваня смотрела на неё и видела, как её лицо, которое она так хорошо научилась контролировать, стало совсем отчаянным. Вита стояла перед ней и говорила о том, что она тоже одинока, и что она тоже боится и не знает, как быть сильной, когда внутри всё дрожит, и это было так непохоже на ту Виту, которую Ваня знала всю жизнь. Она не могла не поверить, что сестра, которая никогда не жаловалась и никогда не показывала, что ей страшно, вдруг открыла ей своё сердце.
— Я не знала, — сказала Ваня, и это было глупо, потому что она должна была знать, она была её сестрой, и она должна была видеть, что Вита, которая всегда была сильной, на самом деле просто не показывала свою слабость, потому что ей приходилось быть сильной за них троих. От Вика было мало толку, эмпат из него никудышный, Ваня всю жизнь была зациклена на своих травмах и проблемах, и Вити приходилось тащить всё на себе в одиночку. Потому что если она опустит, то всё рухнет, и тогда некому будет держать круг и некому будет защищать семью, всё развалится.
— А я не говорила, — сказала Вита, и в её голосе не было упрёка или обиды.
— Знаешь, — сказала Ваня, и её голос стал тихим, почти шёпотом, но Вита услышала, потому что они стояли близко. — Я так рада, что ты есть. Что мы можем... что мы говорим. Мы есть друг у друга, и это главное.
Вита не ответила, но Ваня и не ждала ответа, потому что весь ответ был в том, как Виталина смотрела, и как её руки, ещё минуту назад лежащие на столе, вдруг поднялись и крепко обняли сестру, поглаживая её по спине, они стояли так не меньше пары минут, что для объятий в их семье было чересчур долго.
Гости начали собираться, когда на улице окончательно стемнело, и в окнах дома Виты зажёгся свет, Ваня помогала сестре расставлять тарелки и бокалы и открывать вино.
Первой пришла Лариса, которую Ваня помнила по Йолю. Она была высокой, стройной, с длинными тёмными волосами, которые она никогда не собирала, и они падали на плечи. Молодая ведьма удивительной красоты, они говорили всего раз или два за всё время знакомства.
— Ваня, — сказала Лариса, и в её голосе было что-то, чего Ваня не ожидала, — тепло, и радость, она подошла и обняла её, и её руки, сильные, горячие, пахнущие лесом, в утешающем жесте погладили Ванессу.
— Тебе было грустно, — сказала Лариса, и это было не вопросом, а утверждением, Ваня кивнула, потому что не знала, как ответить и нуждалась ли ведьма в ответе.
Следом пришли другие — сёстры-близняшки, которых Ваня всегда путала, но сегодня, почему-то, заметила, что они совсем разные, и что их лица, которые казались одинаковыми, на самом деле имели различия. У Лизаветы была горбинка на носу, а Лады была родинка над правой бровью, совсем маленькая, но Ванесса удивилась, как раньше её не заметила. Ещё Лада была более открытой и чаще начинала разговор первой, а Лизавета старалась только отвечать на вопросы, которые были адресованы конкретно ей, а в остальном молчала и внимательно слушала.
Ведьмы расселись за длинным столом, который Вита накрыла белой скатертью, и на котором стояли тарелки с едой, и бокалы с вином, и свечи, которые горели просто так, для красоты, а не для очередного ритуала, и это было непривычно.
— За магию, — сказала Вита, поднимая бокал, и все подхватили, Ваня подняла свой, и почувствовала, как вино, тёплое и терпкое, разливается по горлу и стекает в желудок.
Ваня сидела между Ладой и молодой рыжей ведьмой, которую видела на Йоле, но так и не запомнила, как зовут, и чувствовала, как тепло от их тел, от их смеха, от их голосов, которые переплетались над столом, как те самые ветки омелы, что они бросали в огонь в самую длинную ночь.
Она слушала, как Лариса рассказывала о том, как её кот — живой, рыжий и наглый — научился открывать холодильник и теперь ворует колбасу по ночам, и как она пыталась поставить на дверцу защитное заклинание, но кот оказался сильнее, и теперь они живут в состоянии холодной войны, и она уже не знает, кто в доме хозяин, и смеялась вместе со всеми, потому что это было смешно, и потому что это было так просто, так обыденно, этого ей не хватало.
— А ты, Ваня, — начала Лада, — у тебя же тоже есть кот, да? Призрачный, говорят. Он тоже колбасу ворует? Или призракам колбаса не нужна? Я никогда не сталкивалась с призраками животных, только один раз случайно в лесу видела призрачную лисицу.
Ваня рассмеялась, потому что представить Энгельса, который ворует колбасу, было невозможно, он был слишком важным, слишком гордым для таких простых удовольствий, и она сказала:
— Иногда охотится на мышей и приносит мне на подушку. Думает, что это подарок. По совету ветеринара я полностью перевела его на кошачий корм, но инстинкты охотника никуда не ушли. Приходится хвалить его, иначе он расстраивается.
Ведьмы ели, и пили, и смеялись, и рассказывали истории, Ваня слушала, и удивлялась, потому что эти женщины, которые на обрядах с жертвоприношениями были такими серьёзными и сосредоточенными, здесь, за этим столом, были просто людьми со своими радостями, горестями, глупостями и шутками.
Сегодня Ваня как никогда чувствовала себя частью этого круга, частью семьи, частью ковена. Магия кружила в воздухе возле них, лёгкая, живая, не требующая ничего, кроме того, чтобы её замечали, и Ванесса ощущала гордость и радость за то, что является ведьмой.
Она улыбнулась, и Вита, которая сидела напротив, улыбнулась ей в ответ, и в этой улыбке было всё, что они не говорили друг другу все эти годы, и что, может быть, никогда не скажут, но это было неважно. Они начали понимать друг друга.