31 глава
Неделя пути через леса и поля стала испытанием, проверяющим нашу волю. Мы двигались ночью, избегая дорог и деревень. Каждый шорох заставлял сердце замирать, а взгляд метаться в поисках укрытия. На четвёртый день пути мы наткнулись на группу партизан, которые приняли нас за шпионов.
Это были суровые люди, закалённые жизнью в постоянной опасности. Их недоверие было ощутимо в каждом слове и взгляде, пока мы рассказывали о плене и нашем побеге. Чтобы доказать нашу лояльность, нам пришлось выполнить их задание — пробраться к складу с провизией и вернуться с грузом, избежав патрулей.
Эта миссия чуть не стала нашей последней. Французский патруль заметил нас, и только благодаря навыкам Фридриха и нашей силе мы смогли выбраться из очередной западни. Партизаны, увидев нас с добычей, сменили своё отношение. Теперь мы были для них не просто бродягами, а союзниками, заслужившими право на помощь.
Через несколько дней, полных напряжения и голода, нас довели до границы с немецкими позициями. Там мы снова оказались под подозрением, на этот раз со стороны своих. Вопросы, проверки, допросы — всё это казалось ничтожным, когда мы наконец ступили на территорию, где каждый флаг был уже чем-то родным.
***
Окончание Первой мировой войны в ноябре 1918 года принесло с собой ощущение облегчения, смешанного с растерянностью. Германия, истощённая и сломленная, подписала Компьенское перемирие, признавая своё поражение. Войска начали отводить с фронта, а мир готовился к переговорам, которые позже приведут к Версальскому договору.
Для меня, Фридриха и Герта война закончилась не в тот момент, когда замолкли пушки, а тогда, когда мы вернулись на немецкую территорию. Нам предоставили временное жильё в одном из городов, где мы ожидали дальнейших указаний.
Герт, совсем недавно обратившийся, жил между двух миров: человек и вампир. Он часто жаловался на голод, на боль, на жгучее желание утолить жажду. Мы с Фридрихом поочерёдно обучали его.
— Ты не можешь бросаться на каждого человека, которого видишь, — объяснял Фридрих, указывая на прохожих в городе. — Люди заметят, что с тобой что-то не так. Тайна — это наша защита.
Я дополнял его, передавая то, что знал сам:
— Ты должен научиться контролировать себя. Пей понемногу и только у тех, кто не вызовет подозрений. Бродяги, одинокие путники... Мы никому не нужны, но если нас разоблачат, всё закончится быстро.
Герт слушал, но я видел, как тяжело ему дался этот новый образ жизни. Когда ты только что стал бессмертным, ты чувствуешь, что мир принадлежит тебе, но реальность быстро возвращает тебя на место.
Мы обсуждали многое: как скрываться от людей, как справляться с долгим голодом, как взаимодействовать с другими вампирами — если вдруг они встретятся. У Герта возникало множество вопросов, на которые у нас не всегда находились ответы.
— Сколько мы будем жить? — однажды спросил он.
— До тех пор, пока сможем выживать, — ответил я, сам задаваясь тем же вопросом: а бессмертны ли мы?
Это обучение шло фоном на фоне разрушенных зданий, очередей за хлебом и слухов о судьбе страны. Я видел, как война изменила нас всех. Фридрих стал ещё более замкнутым, Герт — нервным, а я... Я всё больше чувствовал пустоту, как будто даже моя кровожадная природа не способна была заполнить дыру внутри.
Письма Эльзы были для меня как редкие лучи света в бесконечной тьме. Вернувшись на немецкую часть после плена, мы быстро влились в строгий режим военной жизни. Спустя пару месяцев мне принесли несколько писем. Конверты были потрёпаны, с запылёнными углами и разводами от воды. Видимо, они долго блуждали по разным адресам, пока наконец не нашли меня. Я сразу узнал аккуратный почерк Эльзы. В груди что-то дрогнуло, замерло, а потом заколотилось, будто сердце вот-вот вырвется из клетки. Я хранил каждую строку, перечитывал их сотни раз, будто пытаясь услышать её голос сквозь бумагу. Но одно из них, последнее, что я прочитал, разбило мне сердце.
«Дорогой Уилл,
Я долго думала, писать ли это письмо. Каждый раз, когда брала ручку, мои руки дрожали, а слова путались. Но я не могу больше молчать. Уилл, я должна тебе кое-что сказать, и мне больно знать, что эти строки причинят тебе страдание.
Я встретила мужчину. Он хороший человек, добрый и надёжный. И у нас будет ребёнок. Я не знаю, как сказать это мягче, чтобы ты меня понял. Я так долго ждала тебя, писала, надеялась, но это ожидание стало слишком тяжёлым. Неизвестность и одиночество разъедали меня изнутри, и я не смогла противостоять этому.
Прости меня. Я знаю, ты верил в меня. Я знаю, что скучал. Я тоже скучала, Уилл, больше, чем могу выразить словами. Но с каждым днём надежда тускнела. Я так давно не видела тебя, что, кажется, начала забывать твой голос, твой смех. Я помню, как ты спас меня, как вытащил из плена, и мне никогда не было так спокойно и тепло, как с тобой. Ты был замечательным человеком. Таким и останешься в моих воспоминаниях.
Уилл, прошу, не держи зла. Я никогда никому не расскажу о твоей тайне, клянусь. Ты заслуживаешь больше, чем я могу тебе дать. Прости меня за всё.
С любовью и благодарностью за всё, что ты сделал для меня,
Эльза.»
Я перечитывал эти строки снова и снова, будто надеялся, что слова изменятся, что это какая-то ошибка. Боль в груди становилась невыносимой, будто кто-то вырвал моё сердце и сжал его в кулаке.
Я же верил. Свято верил, что она дождётся, что наши письма были мостом через все расстояния и годы. Я держался за эту веру, как за якорь, когда вокруг был только хаос войны. А это письмо стерло всё, что я так упорно пытался сохранить.
Внутри меня была только ярость, смешанная с бесконечной тоской. Я сжал письмо так сильно, что оно порвалось. Но даже этот жест не принёс мне облегчения. Каждый раз я терял, как будто на мою долю была уготована эта боль. Каждый раз женщины, которых я любил, уходили, находя утешение и любовь в ком-то другом.
Я начал понимать: женщины — существа, движимые эмоциями. Им нужна постоянная подпитка чувствами, нежностью, романтикой. Когда этого нет, когда наступает пустота, они ищут её заполнения. Я понимал Эльзу: она молода, красива, ей хотелось любви, хотелось этих мимолётных, но таких желанных чувств: нежности, романтики, защищённости. А я был далеко, на фронте, где-то там, и она не знала, жив ли я, вернусь ли. Ей хотелось надежности, чего-то реального, того, что можно было держать за руку, видеть, чувствовать рядом. Я не мог её винить. Но осознание этого не делало боль легче, оно лишь добавляло к ней оттенок горечи. В конце концов, я понял, что не могу винить их за то, что они искали счастья. Я был тем, кто не мог дать им этого, хотя и пытался.
Мы жили в квартире в пригороде Берлина. Герт вернулся недавно из деревни, где навещал свою мать. Фридрих ушёл куда-то, сказав, что ему нужно решить дела. Мы пока обосновались здесь, живя вместе и поддерживая друг друга, ведь, кажется, этой поддержки не хватало каждому из нас. Я, наконец, нашёл того, кто разделял мою участь, мог делиться своим опытом и черпать опыт Фридриха. Квартира была небольшой, казалась пустой и холодной; скрип деревянных половиц, тихий гул ветра за окном и свет керосиновой лампы наполняли это место тягучей, почти осязаемой безмятежностью. В квартире стояла простая мебель: обшарпанный стол, несколько стульев, потрепанный диван, маленькие кровати в каждой комнате и деревянные шкафы. Когда мы находились втроем здесь, эта пустота и серость заполнялась дружеской атмосферой.
Одежда Герта всё ещё пахла деревенским сеном. Он сел на кухне напротив меня, потягивая крепкий кофе из чашки. На столе между стояла лампа, её мягкий свет отбрасывал длинные тени на стены.
— Кофе теперь кажется не таким вкусным, как раньше, — отметил Герт немного расстроено. — Теперь всё кажется безвкусным, кроме крови.
— Почему ты не остался с матерью? — спросил я, поглядывая на Герта поверх чашки.
Герт опустил взгляд, а его пальцы крепко сжали чашку.
— Не хочу, чтобы она видела меня таким. Не хочу, чтобы я был таким рядом с ней.
Я кивнул: я его понимал.
Некоторое время мы просидели в молчании, каждый в своих раздумьях, пока Герт не нарушил тишину.
— А что у тебя с Эльзой?
— Я тебе не сказал... — глухо произнес я, тяжело вздыхая. — Она не дождалась. Вышла замуж, у неё будет ребёнок.
Я хотел сказать это безэмоционально, но выражение моего лица выразило боль, которую Герт заметил.
— Знаешь, Уилл, — медленно начал он, — в такие моменты кажется, будто всё обрушивается. Но ты не виноват. Ты сделал всё, что мог. Ты был там, где должен был быть, не по своей воле. Она тоже пыталась жить.
— Я хочу к ней поехать, — вдруг сказал я почти воодушевленно. — Хочу поговорить. Увидеть её. Хоть последний раз...
— Уилл, — Герт наклонился чуть ближе, — я понимаю. Но только не натвори глупостей. Ты сейчас на эмоциях. Это её выбор. Ты правда хочешь быть для неё напоминанием о прошлом?
Я задумчиво отвел взгляд куда-то в пустоту.
— Я хочу просто понять — продолжил я, всё ещё цепляясь за свои мысли. — Спросить, как... как можно так забыть?
— Уилл, она молоденькая, красивая девушка. Ей нужен кто-то рядом, кто-то, кто будет здесь и сейчас, а не где-то в далёком окопе. Поэтому она... забыла. Потому что ты был слишком далеко и слишком долго без неё.
Герт видел, как я борюсь с собой.
— Любовь, Уилл, — продолжил Герт, после долгой паузы, — это не вечно. Иногда это просто момент. Тот, что есть сейчас. И если её любовь к тебе была искренней, она всё равно осталась с тобой. Просто в другом виде, в прошлом. Девушки... часто причиняют боль нам. Их сложно понять.
Я горько улыбнулся ему.
— Ты всё это время был мудрецом?
— Да нет, — Герт откинулся на спинку стула, — просто сам не раз был в таких ситуациях. Девушки – они... помогают тебе на миг почувствовать себя любимым, а потом бросают, молча и беспощадно, как будто никогда ничего к тебе не чувствовали.
Этот разговор вновь напомнил мне о том, кем я был, скольких любил и скольких еще буду любить, скольких терял и потеряю. Зацикливаться на одной девушке не было смысла, но всё же я очень хотел увидеться с ней, обсудить, хотел, как напоминание о прошлом, появиться в её новой жизни.