29 глава
Я не думал, что моя жизнь способна повернуться так: быть пленённым, терпеть голод, работать среди вражеских солдат, постоянно подавляя желание поддаться своей природе. Это казалось сюрреалистичным, каким-то кошмаром, из которого вот-вот разбудит чей-то грубый окрик или шум сражения. Но нет, это была реальность.
Я думал о том, что раньше считал испытаниями. Оливер и его угрозы? Трудности, которые тогда казались невыносимыми, теперь выглядели почти комично. Они были лишь цветочками. Лёгким ветром перед настоящей бурей.
Сейчас я понимал ценность жизни иначе. Здесь, в этом пропитанном кровью помещении, ценность жизни была не в её бесконечности, не в её ярких мгновениях. Она была в выживании, в том, чтобы двигаться вперёд, даже когда кажется, что выхода нет. Эта мысль была как тяжёлая поступь сапог, каждый шаг которых звучал громче и громче в моей голове.
Я не знал, каким выйду из этого плена, если вообще выйду. Но одно было ясно: я уже не тот, кем был раньше. Все эти смерти, боль и страх выковывали что-то новое внутри меня. Что-то, что, возможно, я ещё не до конца понимал, но что точно изменит моё восприятие мира.
Я взглянул на Герта. Его лицо, бледное и измождённое, напоминало мне, что мы в этой борьбе не одни. У нас был долг: помочь друг другу выжить и не потерять себя окончательно.
Лазарет встретил нас тяжёлым запахом спирта, пота и застарелой крови. Кровь. Я почувствовал, как горло перехватило знакомое жжение. Мой разум начал блуждать, поддаваясь голоду, но я заставил себя сосредоточиться. Помещение было длинным и узким, с низким потолком, который словно давил на нас сверху. Ряд узких коек тянулся вдоль стен. На них лежали раненые солдаты: кто-то без сознания, кто-то стонал, у кого-то из-под бинтов всё ещё сочилась кровь. Их тела, изуродованные шрапнелью и пулями, были зримым напоминанием о цене войны. Среди всей этой человеческой боли мелькали фигуры медсестёр и врачей. В их движениях не было суеты, только усталая рутинная собранность.
Мы с Фридрихом и Гертом стали частью этого механизма. У стены нас встретил офицер. Его выражение лица было гнетущим, но в глазах читался интерес. За его спиной стояли два солдата с винтовками наготове.
— Вы будете работать здесь, — пояснил он, скрестив руки на груди. — Я хочу видеть эффективность. Любая попытка бегства — расстрел.
Я коротко кивнул, скрывая свои истинные мысли. Они думают, что мы всего лишь пленные врачи.
Фридрих сразу же принялся за работу. Его уверенные движения выдавали опыт хирурга. Он осматривал раны, отдавал приказы медсёстрам и даже сам накладывал швы. Его руки не дрожали, даже когда он ампутировал ногу одного из солдат. Это было одновременно завораживающе и жутко.
Герт держался позади. Его кожа была ещё бледнее обычного, а взгляд блуждал. Он переступал с ноги на ногу, и я знал, что причина не в страхе перед кровью. Это был голод. Я видел, как он смотрит на раны, как его пальцы инстинктивно сжимаются, будто он пытается удержать себя.
— Герт, иди сюда, — тихо сказал я, когда заметил, что его взгляд задержался на кровоточащей ране солдата.
Он подошёл, потупив взгляд, но его плечи дрожали. Я положил руку ему на плечо и притянул ближе.
— Смотри на меня, — сказал я. — Ты выдаёшь себя диким взглядом. Сейчас нужно, чтобы ты держался, слышишь? Они — люди. Они не пища.
Его голубые глаза встретились с моими. Он понимающе кивнул, глубоко вдохнул и вернулся к работе.
Я же держался на периферии, помогая то тут, то там. Больше всего меня интересовало другое: выходы из лазарета, количество охранников, ритм их смен. Солдаты сменялись каждые три часа. Один из них, рыжеволосый парень, казался самым ленивым. Он постоянно опирался на винтовку и отвлекался на разговоры с медсёстрами.
Через пару дней наша работа вызвала интерес. Солдаты стали замечать, что мы работаем быстрее и дольше, чем остальные. Один из них, молодой парень с широкими скулами, однажды спросил:
— Почему вы не устаёте?
— Наверное, адреналин, — усмехнулся я, не поднимая глаз. — Это держит нас в тонусе.
Но я видел, как офицер издали наблюдает за нами. Его взгляд был тяжёлым, подозрительным. Он не доверял нам, и это было понятно. Порой он подходил ближе, наблюдая, как Фридрих оперирует или как я перевязываю раны. Однажды он даже наклонился к Герту, изучая его побледневшее лицо.
— Как ты это делаешь? — спросил он. — На тебя смотреть страшно. Как будто ты полумёртвый.
Герт молчал, но я перехватил инициативу.
— Он перенёс тяжелое ранение, — проговорил я. — Его организм всё ещё восстанавливается. Но он сильный.
Офицер ничего не ответил, только выпрямился и удалился. В его взгляде всё ещё было сомнение. Чем дольше мы тянем, тем больше шансов на побег и на спасение. Вопрос был лишь в том, выдержим ли мы голод, который с каждым днём становился всё сильнее.
Первый раз я заметил её, когда мы с Фридрихом несли носилки с ранеными в дальний конец лазарета. Она склонилась над койкой, перевязывая руку молодому солдату. Золотистые волосы были спрятаны под белым чепцом, но несколько прядей выбились, падая на её щеки. Кожа светлая, чистая, а глаза — зелёные, такие, какими я помнил глаза Эльзы.
Эльза... Это имя мелькнуло в сознании, принеся с собой воспоминания. Её улыбка. Её тонкий голос, который шептал мне слова поддержки и пел песни. Её женственная фигура, сладкий вкус крови... Она казалась недосягаемой, почти эфемерной, а теперь я стоял здесь, в чужой стране, окружённый чужими людьми, среди которых вдруг возникло это призрачное напоминание о той, кто ждёт меня.
Мы столкнулись глазами на мгновение, и она слегка улыбнулась. Ничего особенного, просто вежливый жест, но сердце сжалось.
На следующий день я снова увидел её. Она помогала другому врачу накладывать швы на раненого. Её движения были медленными и аккуратными, а голос звучал мягко, когда она пыталась успокоить пациента. Я не понимал ни слова, но интонация говорила сама за себя. В какой-то момент она случайно уронила на пол лоток с инструментами. Я стоял рядом, поднимая раненого, но не смог удержаться.
Быстро подойдя, я поднял лоток, протянул ей. Она посмотрела на меня с удивлением, но снова улыбнулась.
— Merci, — произнесла она чуть громче шёпота.
— Пожалуйста, — ответил я на немецком языке, прекрасно понимая, что она не поймёт.
Ещё одна встреча произошла позднее, когда я помогал перевязывать солдата, который потерял половину ноги. Она подошла, чтобы помочь. Я заметил, как её руки дрожат, но она всё равно выполняла свою работу. Мне хотелось спросить, как её зовут, но мы говорили на разных языках.
В конце перевязки она тихо сказала:
— Клер.
Это было её имя. Простое, изящное. Я кивнул, коротко повторив:
— Клер.
Её глаза по-доброму блеснули, и она снова улыбнулась.
Но даже в таких кратких встречах не обошлось без напряжённых моментов. Как-то раз, когда я стоял у окна, наблюдая, как Клер заносит в лазарет корзину с бинтами, ко мне подошёл один из солдат. Невысокий, с грубыми чертами лица, он старательно выговаривал на ломаном немецком:
— Эй ты, немец, прекрати таращиться на нашу медсестру.
Я посмотрел на него, стараясь держать лицо непроницаемым. Спорить смысла не было. Я лишь вернулся к своей работе, позволяя этим словам затеряться в общем шуме.
Каждое утро начиналось одинаково. Скрип ржавых дверей, хриплый голос охранника и тяжёлый толчок в плечо будили нас раньше рассвета. В первые дни я ещё пытался поднимать голову, встречая этот новый день с какой-то надеждой, но вскоре понял, что это бесполезно. Утро приносило лишь одно — холодный пол под ногами, скудный паёк и очередные часы работы в лазарете, от которых внутри всё переворачивалось.
Лазарет стал для нас местом пытки, не только физической, но и моральной. Здесь всё было пропитано запахом смерти: густой аромат антисептиков, сырость мокрых бинтов, застоявшаяся кровь. Мы проходили мимо коек, как сквозь туннель из боли. Раненые, изувеченные осколками, обугленные ожогами, казались тенями людей, лишёнными индивидуальности. Их стоны сливались в невыносимый фон, который забирался под кожу, отравляя мысли.
Я работал молча, стараясь не смотреть им в глаза. Они не знали, кто мы такие, не знали, что у нас внутри бушует голод, который трудно сдерживать. Каждый кровоточащий порез, каждая капля, стекающая по бинтам, становились испытанием на выносливость.
Герт мучился больше всех. Его лицо, обычно полное жизнерадостной искренности, стало словно маской: заострившиеся черты, подёрнутые серой тенью. Я замечал, как его руки дрожат, когда он перевязывает очередную рану, как взгляд невольно цепляется за алые пятна. Несколько раз он срывался: облизывал пальцы с кровью, но вовремя приходил в себя.
Фридрих, напротив, выглядел холодным и собранным. Он работал методично, как механизм, будто каждая перевязка, каждая ампутация были лишь частью бесконечного процесса. Но иногда я ловил его взгляд, полный внутреннего напряжения. Он понимал, что наш голод — это не просто физическая слабость. Это монстр, который может вырваться наружу, стоит только ослабить контроль.
Спали мы на сыром полу, завёрнутые в грубые, пропахшие плесенью одеяла. Свет, падающий из маленького окна, отбрасывал на стены длинные тени, похожие на призраков. Эти тени играли с моим сознанием, порой напоминая фигуры людей из моего прошлого. Однажды ночью мне показалось, что я вижу силуэт Эльзы, её тонкий стан и волосы, спадающие на плечи. Но это была лишь игра света, которая исчезла, как только я моргнул.
Каждую ночь я лежал без сна, прислушиваясь к шумам снаружи. Ветер скрипел в старых досках, где-то далеко выли собаки, иногда раздавались приглушённые крики или выстрелы.