Chapitre 6/Глава 6
И ничего.
Просто, когда ты уставшая возвращаешься домой после учёбы и на нервах, то начинаешь замечать каждую мелочь, например, бессмысленные разговоры. Почему нельзя просто дома обсудить, какие носки лучше надеть сегодня: жёлтые или красные?
Мне наступили на ногу, а в конце вагона разгорелся спор о том, какой предмет в университете самый важный. Это не метро, а настоящий кошмар, который эхом отдаётся в моей голове.
Но вдруг меня обдало резким запахом мяты, и я почувствовала, как пульс бешено заколотился в висках. Подняв глаза, я увидела напротив себя высокого широкоплечего мужчину в длинном белом зимнем пальто. Меня как будто пронзило током. Незнакомец! Поэтому я судорожно натянула шарф на нос, надеясь, что он меня не узнает. А я-то его узнала сразу — собственной персоной Питерский.
Впрочем, сейчас учитель выглядел измученным, будто не спал несколько ночей подряд. И я слегка прищурилась, как китаец. На руках Константина красовались элегантные кожаные перчатки. Голову историка не покрывал головной убор. Не боится простудить свои мозги? Хотя, возможно, их там и нет.
Его тёмные волосы, как всегда, небрежно лежали, а зелёные глаза напоминали цвет тины на дне болота, губы плотно сжаты. Теперь я могла различить на лице доцента лишь одно чувство — раздражение, что показалось мне весьма странным. Неужели Питерский способен испытывать хоть какую-то настоящую эмоцию? Или им управляет кукловод, дёргающий его за ниточки, как марионетку в театре?
Константин Сергеевич повернулся ко мне боком — всё то же завораживающее лицо, но сейчас он просто достал из кармана своих строгих брюк телефон.
Боже, но меня настораживала эта дьявольски привлекательная пропорция его лица, хотя я часто встречала парней с нежными чертами — у него же они были острыми. Преподаватель лишь взглянул на экран и... улыбнулся.
Меня как будто ударило током — рука, лежащая на сером рюкзаке, неловко дёрнулась. Что это было?..
Сглотнув, я почувствовала, как на губах зарождается ответная улыбка — неужели улыбка доцента так повлияла на мой разум? Поэтому я слегка подвинулась на сиденье, заметив, что Константин тоже закинул ногу на ногу, как и я.
Неужели и впрямь не узнаёт? Или это нарочитая слепота? Когда только он успел опуститься на это сиденье?!
Сейчас мы находились на расстоянии, позволяющем начать серьёзный и откровенный разговор. Однако я понятия не имела, как это сделать, а Константин Сергеевич, вероятно, знал. И почему у меня так участилось дыхание? Неужели я действительно так остро ощущаю свою вину перед ним?
Поэтому я просто поджала губы, не позволяя себе заговорить, когда в вагон набилось ещё больше людей, а следующая остановка была моей. Может, стоит искренне извиниться перед ним, пока есть такая возможность? Но вдруг меня резко толкнули в плечо, бросив небрежное «извините», и я... просто сорвалась, прокричав вдогонку этому бестолковому человеку, чтобы он поскользнулся на чёртовом льду!
Закрыв глаза от отчаяния, я поняла, что выкрикнула это слишком громко. Теперь Питерский точно понял, кто сидит рядом с ним — сама невинность. Но внезапно меня пронзило осознание: Константина Сергеевича рядом не было, он исчез.
Я начала судорожно оглядываться, выискивая его взглядом, будто потеряла бесценный подарок. И вдруг увидела его. Это произошло как будто само собой, словно судьба подсказала мне, где искать историка. Константин стоял, уступив место пожилой женщине, которая благодарно улыбалась ему. Неужели ему нравятся женщины постарше?
Педагог одной рукой держался за поручень и смотрел вдаль. И тут я вспомнила этот стойкий аромат — ментол, который, оказывается, принадлежит этому старому зануде. Преподаватель медленно выдохнул, и перед ним возникло облачко пара — похоже, замёрз.
В вагоне вновь воцарилась суета, и я почувствовала, как на меня жадно и бесцеремонно смотрят. Питерский повернул ко мне голову и прищурился, будто изучая меня. Вероятно, он пытался понять, кто так настойчиво его разглядывал. И на мгновение на лице Константина промелькнуло что-то похожее на ухмылку — его губы слегка приоткрылись, и я...
Я снова впала в оцепенение: на нижней губе педагога виднелся небольшой шрам, как будто по ней провели острым лезвием. Получается, у него шрам не только на щеке, но и на губе... Выглядело жутко, так как маленькая рана покрылась тонкой корочкой, придавая ей стеклянный вид.
Незнакомые зелёные глаза встретились с моими голубыми, и в этот миг вся моя растерянность, словно бабочка, выпорхнула наружу, предав меня безмолвному суду чужого взгляда.
И Константин задержал взгляд на моих хрупких ладонях, судорожно сжатых в кулаки, а затем опять впился в глаза, будто пытался вычитать там... мою уязвимость. Лишь объявление системы метро о прибытии на «Площадь Ленина» вырвало меня из оцепенения. Моя станция! Но стоило мне пошевелиться, как питерский баритон прошептал слова, от которых по коже пробежали мурашки:
— Здравствуйте, Московская.
Это был удар под дых. Губы пересохли, и, едва удерживаясь на ногах, я поднялась, наблюдая, как историк с едва заметной усмешкой покидает вагон. Казалось, он дал мне понять, что узнал во мне ту самую настырную студентку, отчаянно пытавшуюся сохранить инкогнито.
Я несколько раз обернулась, будто ища другую Московскую, но внезапно мысль пронзила сознание: я не должна упустить Константина Сергеевича.
Схватив рюкзак, я пулей вылетела из вагона, слыша, как за спиной с приглушённым стуком сомкнулись двери. Скользя на гладкой подошве, я считала секунды, лихорадочно соображая, куда он мог направиться.
Вокруг слепили глаза рекламные вывески с лицами известных актёров. Взбираясь по эскалатору, я торопливо просила пропустить, как будто опаздывала на собственную казнь.
Достигнув середины подъёма, я выхватила взглядом знакомое белое пальто и прибавила ходу, проклиная ненавистную физкультуру, прогулянную наравне с лекциями Питерского.
В голове заиграла какая-то бравурная мелодия, и я невольно улыбнулась, почувствовав, как задела кого-то рюкзаком, выныривая из-за угла и едва не потеряв равновесие.
— Простите! Спешу! — крикнула я, не дожидаясь ответа, и, автоматически подтянув лямки рюкзака, распахнула тяжёлую дверь, ведущую из метро на улицу. Слава небесам!
Разум отказывался повиноваться. Он лишь смутно осознавал, что его хозяйка собирается совершить нечто совершенно немыслимое, что невозможно выразить словами. Окинув взглядом улицу, я рванула вправо, памятуя, что налево приличные девушки не ходят.
Было плевать, верным ли был выбор направления. И ещё запомню, что у историка дьявольски сильные и длинные ноги, позволяющие ему совершать нечеловеческие рывки. За такое короткое время он успел оторваться от меня на приличное расстояние. Или он нарочно бежал?
Огни города вспыхнули вокруг, больно ударив в глаза. Шум проезжающих машин мешался с ощущением, как горят щёки и кончик носа. Наверное, из-за внезапного холода или из-за пробежки по метро. Ещё один плюсик в мою копилку — я всегда добиваюсь своего.
Зима... В памяти всплыли слова Константина Сергеевича в вагоне. Его терпкий одеколон, ускользающее выражение лица... И внезапное осознание, что он явно не обрадовался нашей встрече. Я, честно говоря, тоже. Но почему тогда я всё равно преследую его, как бездомная собака?
Идя по заснеженному тротуару, я не обращала внимания на названия улиц. Хотя я и вышла на нужной станции, не было уверенности, что иду по Невскому проспекту — у метро была развилка.
Казалось, мысли мои тоже замёрзли, потому что я понимала, что сейчас действую совершенно нерационально. Едва почувствовав, как нога скользит, я невольно воскликнула:
— Египетская сила!
И в следующее мгновение я рухнула на спину, выронив из груди сдавленный стон. Несколько секунд я просто лежала, наблюдая, как снежинки кружатся в воздухе и тают на лице.
Снег скрипел под ногами прохожих, а я продолжала лежать, время от времени моргая. Сжав в кулаке пригоршню холодных снежинок, я села, потирая ушибленную спину. Хорошо хоть, рюкзак смягчил удар.
Оглядевшись, я убедилась, что никто не обращает на меня внимания. И ещё раз взглянув на серо-голубое небо, я попыталась подняться, но правая нога предательски подогнулась, и я вновь упала, на этот раз на пятую точку.
Скривившись от досады, я поняла, что сижу прямо на льду. Почувствовав, что широкие синие джинсы с мехом уже изрядно промокли, я осторожно поднялась и отошла от этого проклятого места.
Отряхнув снег, я выпрямилась и принялась разминать ноющую спину. И только тогда я заметила здание напротив и его серо-синюю табличку с надписью: «Невский проспект».
Плечи невольно опустились, хотя в душе затаилась досада — не удалось догнать этого Питерского. Зато вышла на улицу, где живёт мой брат. В общем, из-за Константина Сергеевича я поскользнулась. Он мне должен моральную компенсацию!
И вот, когда я уже собралась двинуться в сторону Олега, я услышала тяжёлые шаги, утопающие в хрустящем снегу.
Медленно обернувшись, я увидела перед собой доцента по гуманитарным наукам, сжимающего в руке чёрный кожаный портфель.
Я выдохнула, и в морозном воздухе возникло облачко пара. В этот миг Константин Сергеевич надменно вскинул подбородок, бросив взгляд на мои промокшие штаны. На его губах мелькнула злорадная усмешка, но тут же исчезла, уступив место колким словам:
— Знаете, Анастасия, такая навязчивость только выдаёт ваше трепетное ко мне расположение. Вы пытаетесь убедить себя и меня в моём безразличии, но истинная цель ваших колких выпадов — задеть меня. А боль, как известно, — предвестник зарождающейся симпатии. Не удивлюсь, если вскоре последует очередной выпад, призванный ранить меня.
Что?! Симпатия? Да что он мелет, придурочный? Неужто бедняге голову снегом набило?
Преподаватель поправил перчатки и взглянул на меня с серьёзным выражением.
И всё же слова его жалили, словно зимний ветер, хотя взгляд невольно пленяли ресницы, посеребрённые невесомыми снежинками, — я попросту утонула в этой ледяной красоте, пока он говорил...
— Нет, я бы сказала иначе, и скажу. Я бежала за вами только для того, чтобы отметить вашу чудовищную неоригинальность. И то, как однобоко вы мыслите, Константин Сергеевич, — произнесла я его имя с таким пренебрежением, что он даже не остановился. Но азарт подстёгивал меня, и я, не раздумывая, последовала за ним, чтобы продолжить разговор. — Как вы думаете, есть ли люди, которые вообще не умеют мыслить? — спросила я, нагнав Питерского и заглянув ему в лицо. — Я вот знаю, что есть не самые умные животные. Пропустим тему мышления, давайте поговорим о мозгах...
Я заметила, как блеснули его зелёные глаза, когда на его волосы упала большая снежинка. Константин Сергеевич лишь равнодушно посмотрел на меня, отстранённо произнеся:
— Я знаю только одного человека, который мыслит неразумно, и это вы. А если говорить о животных... Пожалуй, самым глупым из них является кролик. — Неожиданно учитель повернулся ко мне и прищурился. — Мне кажется, он чем-то на вас похож. Возможно, у вас с кроликом есть какая-то связь.
Питерский внезапно замолчал, давая понять, что разговор окончен. Странно, что он ещё не прогнал меня, ведь мы шли по одному тротуару, только доцент немного впереди — всё-таки у него преимущество в длине ног.
Спасибо, что не назвал бегемотом или страусом — кролики хотя бы милые. Погрузившись в молчание и собственные мысли, я осознала, что мне нужно его разговорить, чтобы найти подходящий момент для... для, чёрт возьми, этих извинений.