Chapitre 3/Глава 3
Звук каблуков, словно настойчивый камертон, отдавался гулким эхом в голове, и без того раскалывающейся после обморока. Как это вышло?.. Только и помню, как рухнула на пол, не успев даже выставить руки. Бедро ощутимо приложилось о холодный бетон. Чёрт, что же было дальше?! Осознание пришло мгновенно — нас точно отчитают у директора. Ведь это строгий коридор, святая святых, где обитал его кабинет.
Этаж дышал казённым мраком. Стены увешаны галереей фотографий профессоров, и даже здесь, как неизбежное зло, красовался портрет ректора — немолодого мужчины с прилизанной лысиной. На портрете он источал елейную улыбку, будто заклиная: «Дети, несите ваши денежки в наше учебное заведение!» Знали бы эти дети, что творится за кулисами этого храма знаний, о царящей здесь несправедливости и унижениях... Вряд ли бы понесли.
Я осторожно примостилась на маленький серый диванчик у окна, откуда, с высоты третьего этажа, открывался вид на колючие лапы елей. И взгляд снова скользнул по номеру кабинета, расплывающемуся в туманной дымке из-за едкого запаха нашатыря, которым щедро оросила ватку медсестра. Одно воспоминание о том, как она, стараясь привести меня в чувство, усердно щипала за щёки, рождало новую волну головной боли.
Эх, и влипла же я... конкретно.
— Значит, после моего падения Воробьёв отнёс меня в медпункт, а ты прибежала следом... — Я с трудом собирала обрывки информации, которыми делилась Аня. — Потом меня еле откачали, а после... После я очнулась, и мы молча поплелись сюда? — Фраза повисла в воздухе, и я, нахмурившись, устремила взгляд вглубь коридора, как будто высматривая там кого-то. Тихо добавила: — Дай угадаю, мы столкнулись с сыном директора, и он нажаловался папочке? — Пальцы судорожно вцепились в обивку диванчика, продавливая мягкий материал. Истерический смешок сорвался с губ. — Хотя подожди, наверное, я просто сошла с ума, — прикусив губу до боли, я опять невольно сжала кулаки и опустила взгляд в пол, внезапно замолчав. Какое унижение... Чувствую себя провинившейся школьницей.
— Упаси Господь, что не в кровинушку ректора угодили. Всего лишь историка зацепили.
«В историка?! Какой же позор... Не думаю, что сегодня вообще стоит возвращаться к родителям. Лучше махну к брату, всё равно сто лет не виделись», — пронеслось в голове, и я встретилась взглядом с Аней, которая неотрывно наблюдала за мной. Я ожидала язвительных подколок, но вместо этого она просто села рядом и бережно обняла за плечи, прижавшись щекой к моему напряжённому плечу.
— Ну лучше же так, да, Насть?
— Безусловно, — с нажимом ответила я, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Гораздо приятнее впечататься на полном ходу в какого-то незнакомого дядьку и грохнуться в обморок у его ног, чем просто опозориться перед влиятельным старшекурсником, чьи связи простираются до небес.
Однако моя ирония, похоже, осталась незамеченной. Подруга, будто не расслышав ни слова, поспешила сменить тему. Видимо, буря, бушующая внутри меня, была ей совершенно непонятна.
— Переживаешь из-за реакции родителей? — с натянутой осторожностью спросила она, когда я поднялась и подошла к окну, наблюдая за унылым танцем снежинок на фоне серого неба.
Я никогда не любила долгие объятия. Ни с братом, ни с родителями. Исключение составляла только Амур. С ней я бы, не раздумывая, прыгнула с крыши небоскрёба в объятиях. Но сейчас обстановка была слишком трудной для расслабления.
Сосредоточившись, я уставилась на заснеженные верхушки елей и принялась мысленно подсчитывать причудливые узоры на фасаде старинного здания напротив университета.
— У нас сейчас всё в порядке, — спокойно отозвалась я, стараясь не задеть болезненную тему в стенах этого заведения, где, казалось, каждый камень имел свои уши. Здесь дьяволов, готовых подслушать, больше, чем обычных студентов. — Лучше расскажи, как мы умудрились врезаться в преподавателя, когда удирали с места преступления? — Я натянуто улыбнулась Анне. Признаться, было паршиво осознавать свою вину, особенно после попытки сбежать.
— Оказывается, я споткнулась о собственные шнурки, и ты не успела затормозить, врезавшись мне в спину. Вот так мы и рухнули, — Анька лукаво улыбнулась, заглядывая в мои глаза, которые уже не казались такими голубыми. — Так что не переживай, от историка нам ничего не грозит. А если что-то и будет, то только от...
Стоп, от кого?! Недоумённо вскинув брови, я ощутила нарастающее чувство неловкости. Неужели мы действительно свалились к ногам этому пожилому учителю с писклявым голосом и квадратными очками?! Ох, сколько же его лекций я прогуляла... Теперь мне точно не миновать разноса у директора.
Секунда, и в голове мелькнул смутный, недобрый образ: кажется, молодой доцент, хотя уверенности нет. Зато отчётливо врезалось в память: облачён во что-то чёрное, элегантное, словно театральный злодей. На запястье сверкнули роскошные часы, а в руках... папка. Но не игра ли это разгорячённого моего воображения, предвестник надвигающейся темноты? И могла ли я в своём смятении принять молодого человека за старца? Не знаю!
— Как он только в обморок не упал, увидев нас распростёртыми у своих ног, — пробормотала я, уставившись на слегка мерцающую лампочку на потолке, перебивая подругу. Но почему-то Аня смотрела на меня с каким-то странным выражением, что я начала сомневаться: возможно, я взаправду что-то перепутала и теперь ничего не понимаю. В её карих глазах читалось немое: «Дорогая, ты что-то перепутала... Ты же помнишь нашего доцента по политической экономике?» — Что? Я что-то не так сказала? — В полном замешательстве я уставилась на девушку.
Не понимая, что с ней происходит, Анька вдруг вскочила на ноги, отбросив свою недавнюю нежность, и принялась радостно скакать по коридору, притворяясь сумасшедшей, хотя ей, по правде говоря, и притворяться особо не приходилось. Когда подруга наконец угомонилась, она, трепеща, коснулась моих плеч, как будто желая передать мне свою энергию:
— О, матушка-роща, да ты, похоже, не в курсе последних событий! Я всё гадала, почему, когда я уговаривала тебя на прошлой неделе сходить на лекцию по экономике, ты отмахивалась, говоря, что и без преподавателя всё знаешь, и лучше пойти погулять по городу. Неужели ты до сих пор думаешь, что историю у нас ведёт этот старик? — с энтузиазмом выпалила Амур, активно жестикулируя. Я лишь несколько раз моргнула, чувствуя, как изображение перед глазами начинает расплываться.
— Получается, этого странного деда уволили? Или он сам ушёл? — с радостными нотками в голосе спросила я, облегчённо выдыхая.
Мне никогда не нравился наш бывший доцент, преподающий почти все основные предметы. В моей памяти он навсегда останется не учителем, а маньяком с писклявым голосом и тонкими усиками под носом.
— Он сам ушёл, но точной причины я не знаю. Слушай, ты даже не представляешь, что пропустила с первого сентября. Во-первых, ты совсем не готовишься к сессии по истории России, хотя прекрасно знаешь, что в этом году задания стали сложнее, и не каждый с ними справляется. А во-вторых, тебе повезло, что ты ещё не видела нового преподавателя по политической экономике, — Анна задумчиво посмотрела на свои руки, сжимая нежные, безупречно накрашенные пальцы в кулак. — Я вот теперь думаю, может, тоже сдать твою историю...
Как же я могла его не видеть? В моей памяти он запечатлелся лишь огромным зияющим чёрным квадратом — и больше ничем.
— Не дури! — воскликнула я, прикрывая рот ладонью, чтобы сдержать смех. — Ты и история — это вещи несовместимые. Напомнить, что ты ответила, когда у нас была замена по истории? — Я игриво подмигнула подруге, а она только закатила глаза, невольно усмехнувшись.
— Ну-у-у, — Амурская притворно потёрла подбородок, как будто не могла вспомнить свой ответ в тот день. — Разве я ошиблась, утверждая, что «Цезарь» — это салат?
Я рассмеялась, слегка хлопнув себя ладонью по лбу. Но вскоре умолкла, поняв, что мы слишком долго засиделись в коридоре. Вероятно, наш историк, как сказала Анька, сейчас отчитывается перед ректором. А тот, похоже, вцепился в него, как ядовитая змея, вонзающая свои клыки.
— Питерского уже давно нет... — Анна, посерьёзнев, задумчиво покрутила серебряное кольцо на пальце. Она поздоровалась с учебным психологом, которая проскользнула в свой кабинет, и взглянула на настенные часы. — Он там уже около двадцати минут. Похоже, Москва, у нас серьёзные проблемы.
Я рассеянно взглянула на неё, и по спине пробежал неприятный холодок, когда я вспомнила о молодом доценте. Как же его фамилия? Питерский. Странно, что у этого профессора такая фамилия. Может, он такой же загадочный?
Невольно накручивая светлую прядь на палец, я с придыханием произнесла, прикрыв глаза в тщетной попытке вызвать из глубин памяти хоть слабый отблеск ускользающего образа:
— И каков он?
Амурская, мгновенно поняв, о ком идёт речь, устремила взгляд в пустоту и без лишних предисловий заговорила:
— Знаешь, Константин Сергеевич напоминает добермана: чёткие черты лица, высокий, темноволосый, с тонкими губами. Но глаза... глаза у него странные — ярко-зелёные, кошачьи, — у подруги загорелись глаза, когда она перешла к теме животных. Она просто обожает этих маленьких пушистиков, особенно вислоухих. — И фамилия у него такая... Питерский. Все от него без ума, — она вдруг бросила на меня недоумённый взгляд. — Одна ты, как в танке, ничего не знаешь.
— А мимо лотка он тоже справляет нужду?
Доцент по политической экономике по фамилии Питерский — молодой преподаватель, на чьи лекции я почти не хожу. Он пользуется популярностью у студенток, но мы с ним так и не познакомились. Нас связывает лишь его предмет, но даже это обстоятельство создаёт какую-то невидимую дистанцию.
Говорят, судьба сводит людей, у которых есть хоть что-то общее, но я в эту чёртову судьбу не верю. Да и потом, он явно не в моём вкусе. Мне нравятся молодые парни, а не мужчины в возрасте. Может, ему пора подумать о повышении пенсии?
Чёртова судьба, в которую я давно разуверилась, история, предмет, который я всегда успешно сдаю на зимних сессиях, неожиданная драка и появление Константина Сергеевича... Что за нелепость? Кажется, это не просто случайное стечение обстоятельств, а чья-то хитрая игра. Кто-то намеренно столкнул нас сегодня вместе. Меня — неугомонную студентку и его — загадочного доцента. Ангела и демона. Только вот вопрос: кто из нас на самом деле дьявол?
Прикусывая губу, я почувствовала, как сердце забилось чаще, словно предчувствуя неминуемый разговор с директором. Хотя, надо признать, мне уже доводилось с ним общаться. Но в тот раз он меня хвалил, а не отчитывал.
Вру — меня могут только критиковать и снова критиковать, но похвалить — никогда.
— Москва, — прошептала Аня, вцепившись в моё запястье мёртвой хваткой. Взгляд её был полон смятения, будто она предвидела нечто ужасное. Она потянула меня за собой, не давая опомниться. — Директор опять вызывает нас в кабинет, а ты витаешь в облаках! Не время для раздумий!
Я лишь бросила на неё мрачный взгляд, заметив, как дрогнула тень тревоги на её обычно беззаботном лице. В голове как будто что-то щёлкнуло, и меня захлестнула волна необъяснимой паники. Видеть Амурскую, саму воплощённую бурю, в смятении — это было беспрецедентно. Даже в объятиях полиции она сохраняла ледяное спокойствие. Я знала, что потом она будет корить себя за эту минутную слабость.
Каждый шаг к кабинету директора отдавался гулким эхом в моей душе, словно предвещая неминуемую расплату. Войдя внутрь, я ощутила, как правда ускользает из моих рук. И сглотнув ком в горле, я опустилась на кожаный диван, чувствуя, как податливо прогибается материал под моим весом. Слева от меня, будто приговорённая к казни, сидела Аня. Тишина в кабинете давила на виски, обжигала нервы. Лучше бы накричали!
Казалось, я стою перед расстрельной командой, как предатель в окопах Великой Отечественной. Тяжёлый, удушающий страх сковал меня, словно крышка гроба. И перед глазами всё поплыло, теряя чёткость. Я отчаянно ухватилась взглядом за белые жалюзи на окне, будто за спасательный круг.
Помещение было оформлено в разных оттенках серого, только жалюзи выделялись белизной, и именно на них я сосредоточила всё своё внимание.
— Мне уже доложили о ваших... выходках. Честно говоря, не ожидал от вас подобного, — произнёс ректор ледяным тоном, поочерёдно оглядывая нас. Аня, не мигая, смотрела ему прямо в глаза, а я бессмысленно наблюдала за заснеженным пейзажем за окном, ища в нём хоть какое-то утешение. — У вас, кажется, неплохая успеваемость, кто-то даже участвует в значимых мероприятиях, — он перевёл взгляд на меня, и я, закусив губу, уставилась на свои руки, лежащие на гладкой коже дивана. — Тем не менее, все ваши достоинства меркнут перед сегодняшним отвратительным поступком... вашим необдуманным действием, — закончил Леонид Аркадьевич, выжидающе глядя на нас.
Куда подевалась вся моя смелость?! Я открыла рот, чтобы оправдаться, но Амурская, как всегда, опередила меня, принявшись рассказывать о случившемся. Директор, подперев голову рукой, внимательно слушал её.
Амур, ну почему ты всегда берёшь вину на себя? Дай мне хоть раз тебя защитить!
«Леонид Аркадьевич в курсе моих внеучебных достижений? Неужели ему действительно небезразлична жизнь студентов?» — промелькнуло в моей голове, пока Анна, не умолкая, живописала детали злополучной драки.
А я слышала только монотонное тиканье настенных часов, погрузившись в собственные мысли. Не вслушиваясь в слова подруги, я опустила веки, ощущая на себе чей-то пристальный, тяжёлый взгляд, проникающий в самую душу. Где-то я уже испытывала нечто подобное... Но где?
Повернув голову, я столкнулась с ними — глазами цвета далёкого изумруда, необыкновенно зелёными. Они поглощали меня с каждым вздохом, и я, словно заворожённая, переключила всё своё внимание на их обладателя.
Мужчина сидел, закинув ногу на ногу, в начищенных до блеска туфлях. На нём был строгий костюм, а на коленях лежала красно-прозрачная папка.
Боже, но в единый миг передо мной возникла окончательная картина: сам Питерский, развалившийся в кожаном кресле. Его длинные пальцы слегка сжимали подлокотники. Широкая грудь едва заметно вздымалась, плечи были расправлены. Историк выглядел внушительно: выше и массивнее тщедушного директора.
Моргнув несколько раз, будто отгоняя наваждение, я оторвала взгляд от его груди и скользнула по чётким линиям лица: прямой нос, чувственные губы, короткие ресницы. Сглотнув, я обратила внимание на небрежно уложенные тёмные волосы цвета горького шоколада. Теперь я понимала, почему студентки всех курсов так жаждут его внимания — внешность, достойная обложки журнала. И эта красота досталась какому-то доценту!
Ещё одной причиной моего внезапного нервного возбуждения стала расстёгнутая верхняя пуговица рубашки Питерского, обнажавшая напряжённые вены на его шее.
Вот она, слабость многих...
Слова ректора доносились как будто издалека, как эхо. И я чувствовала, как отдаляюсь от реальности, пока Амурская не толкнула меня локтем в бок. Вздрогнув, я неловко взглянула на Леонида Аркадьевича, который с разочарованием покачал головой и обратился уже непосредственно ко мне:
— Мы просмотрели записи с камер. Меркулова не причинила вам вреда, Анастасия. Тем не менее, ваша подруга всё же её ударила, — он на мгновение бросил взгляд на Аню. — Хотя Амурская утверждает, что вам угрожала опасность... Но инициатором драки были именно вы. И что же мне с вами делать? — устало спросил мужчина, глядя на нас, сидящих напротив него, и лишь изредка вставляющих невнятные оправдания.
Тишина. Я решила не рассказывать, какая Вика на самом деле. О её любви к унижению младших, порче чужих вещей, угрозах. Не хотелось усугублять ситуацию. Собрав всю свою волю в кулак, я ровным голосом произнесла:
— Простите нас всех. Если камеры не зафиксировали её удара, это не значит, что его не было. Просто ей повезло... — Я осеклась, почувствовав, что говорю лишнее. — Я не отрицаю своей вины, но и Виктория не ангел. То, что она учится на платном, не даёт ей права на вседозволенность.
На мгновение я почувствовала, как мои руки, лежащие на коленях, задрожали. Но тут же Аня сжала одну из них своей холодной ладонью, давая понять, что я не одна в этой западне.
— Я уже говорил: камеры всё зафиксировали, и ничего изменить нельзя, — сказал Леонид Аркадьевич, делая пометки в своём блокноте. — Анастасия Московская и Анна Амурская, в течение этой недели вы обязаны дежурить в столовой. На переменах после каждой пары приходите и занимайтесь расстановкой приборов и прочей работой. Я назначу доцентов, которые будут вас контролировать. Так что уклониться не получится. Понятно? — завершил он.
Его слова прозвучали как приговор. Собирать объедки за всеми студентами и выносить мусор! Возмущение вскипело во мне. И я резко выдернула руку из руки Ани. Подруга, казалось, смирилась с решением ректора. Но не я.
— Разве деньги имеют значение? Простите, но мои родители не так богаты, как родители Меркуловой. Ей позволено унижать студентов, а когда моя подруга заступилась за меня, сразу последовало наказание? Я не против наказания за наши проступки, но Викторию тоже стоит наказать! И вы после этого считаете себя директором учебного заведения? Это полный бред!
Откуда у меня взялась такая смелость, злость, негодование? Возможно, мне просто надоело всю жизнь терпеть эту несправедливость. Надоело быть на вторых ролях. Надоела эта, чёрт возьми, тьма в жизни!
— Как вы смеете?! — Дикий звон в ушах. Леонид Аркадьевич с силой ударил кулаком по столу, так что тот задрожал. — Вы вообще понимаете, с кем разговариваете? Прошу покинуть мой кабинет, пока я не придумал для вас что-то более серьёзное, — добавил он ледяным голосом, будто это я его унизила перед коллегой. Интересно, Анька заметила Питерского?
С раздражением фыркнув, я направилась к своему серому рюкзаку. Хорошо, что кто-то догадался принести его сюда. Я совсем забыла о нём в столовой.
Проверив содержимое рюкзака, я дёрнула Аню за плечо, молча показывая, что нам пора уходить. Амурская удивлённо уставилась на меня, не ожидая такой дерзости, и послушно последовала за мной к двери.
Кошмар, но в ушах стоял гул. И я потянула ручку двери, но та не поддалась. Руки дрожали от злости, дыхание сбилось. Но вдруг я почувствовала, как кто-то сзади помогает мне открыть дверь — мужская рука с разбитыми костяшками легла поверх моей. Неужели это рука ректора? Или... нашего историка? Он что, боец?
Дверь распахнулась, и свежий воздух коридора ударил мне в лицо. Я дёрнула плечом и, не оборачиваясь, бросила через плечо:
— Передайте пламенный привет родителям Меркуловой! — матерные слова рвались наружу, но я сдержала себя.
— Московская! — взревел ректор, ударив блокнотом по столу. — Вы ещё не успокоились? — Леонид Аркадьевич яростно выдохнул, закрыл глаза и обратился уже не ко мне, а к своему коллеге: — Константин Сергеевич, вы уже уходите? Я хотел бы с вами ещё поговорить...
— Не забывайте, что я преподаватель, и моя лекция уже началась. Боюсь, что занятие для меня важнее нашей беседы.