Chapitre 4/Глава 4
Что я слышу? Неужели эта дерзость исходит от... Константина... Как же его отчество? Ах да, Сергеевича! Его слова, как будто хлёсткая пощёчина, обрушились на помещение. Он, не дрогнув, осадил самого ректора, и всё это — под восхищёнными взглядами студенток.
Удивление всё-таки вырвалось из меня сдавленным, невнятным звуком, словно птица, бьющаяся в клетке горла. Иногда мне кажется, что лучшим подарком судьбы стала бы кляпа из грубой изоленты, навсегда приглушившая мой поток сознания.
Закатив глаза в ответ на собственные мысли, я обнаружила в непосредственной близости Константина Сергеевича, возвышающегося надо мной, будто гранитная скала. Не стану лукавить, его профиль завораживал: волевые скулы, прямой, будто стрела, нос и кадык, выступающий вперёд, как символ мужественности. Однако мой взгляд, словно примагниченный, зацепился за шрам, пролегающий по щеке. Зловещий и манящий одновременно, он заставил меня невольно поёжиться.
В голове, будто кадры пикантной киноленты, вспыхнули греховные фантазии. Какая-то смелая студентка (только не я!) трепетной рукой расстёгивает его пиджак, проникает под белоснежную рубашку, исследуя каждый изгиб его тела... Тьфу, проклятый университет, ты извращаешь мои мысли!
Напряжение в кабинете директора можно было резать ножом. И когда мы, наконец, вырвались на свободу, в спину нам неслось его ворчливое брюзжание о наглости студентов и даже доцентов. Если уж само руководство университета являет собой такой удручающий пример, то чего ждать от педагогов? Нимбов над головами?
После нескольких шагов, словно в замедленной съёмке, я почувствовала, как лёгкие взрываются от боли, требуя глоток воздуха. Держась за стены коридора, как будто утопающий за соломинку, и осторожно касаясь их кончиками дрожащих пальцев, мы с Амурской молча брели по коридору. Тяжёлые шаги за спиной возвестили о приближении Питерского, который, как мне казалось, нарочито неспешно следовал за нами.
— Москва, я, конечно, многое видела в этой жизни, но такой дерзости... — Аня запнулась, а затем тихо рассмеялась, обнимая меня за плечи. — Я просто онемела, когда ты начала отпарировать! Даже не нашлась, что сказать в твою защиту. Ты в порядке, Насть? — с тревогой спросила она, искоса поглядывая назад. Константин Сергеевич, потирая затёкшую шею, сверлил нас взглядом. Аня тут же отвернулась и прошептала: — За всё время в кабинете он не проронил ни слова. Даже не заикнулся, что мы прогуливаем его занятия... Какой-то он... не от мира сего.
— Скорее, не от моего мира, — печально выдохнула я, заворачивая за угол и скидывая руку подруги, чтобы накинуть на плечи рюкзак. — Ты так говоришь о Константине Сергеевиче, будто мне сейчас нужно встать перед ним на колени, — устало протянула я, замирая перед бетонной ступенькой. — Что ты на меня так смотришь?
Выражение лица Амурской не предвещало ничего хорошего. Она побледнела так, словно вот-вот потеряет сознание. Недоумённо взглянув на неё ещё раз, я обернулась и увидела за спиной преподавателя по политэкономии. Он стоял, заложив руки в карманы своих безупречно выглаженных брюк.
Необъяснимое молчание, несколько ударов сердца, эхом разнёсшихся в моей груди... Константин Сергеевич просто прошёл мимо, направляясь к лестнице, предназначенной для студентов, а не для таких, как он. Он даже не удостоил нас взглядом. Или удостоил, но полным презрения. Неужели мы настолько ему отвратительны? Что ж, это чувство взаимно, Питерский.
Амурская слегка покачнулась, как будто её толкнул поток спёртого воздуха. И в следующее мгновение она сорвалась с места, бросившись вниз по ступеням, чтобы догнать доцента в пролёте, украшенном мишурой и вырезанными снежинками, которые казались неуместными в этой гнетущей обстановке.
— Константин Сергеевич, подождите, мне нужно с вами поговорить! — крикнула она, заметив, что педагог остановился, но не собирается поворачиваться к ней лицом, словно игнорируя её мольбы. — Может, вы развернётесь? Не очень-то приятно разговаривать со спиной, — чуть тише добавила подруга.
Ужас, но я осторожно подошла к Ане, которая стояла, будто вкопанная. А Питерский уже приближался к нам, поднимаясь по ступенькам, ведущим к следующему пролёту. Ему пришлось подниматься обратно. Боже, это напоминало встречу с Петром Великим, снизошедшим до общения с челядью. Это высокомерие просто выводило из себя!
— Я вас внимательно слушаю, — произнёс он ледяным тоном, поочередно окидывая нас взглядом. Когда его взгляд задержался на мне, лицо его омрачилось, словно он увидел не живого человека, а ходячего мертвеца.
— Простите нас, пожалуйста! Вам, наверное, тоже досталось от директора. Честное слово, мы не хотели этого, просто защищали друг друга! — Анька исподтишка пнула меня ботинком по ноге, намекая, что я тоже должна извиниться. Но уж нет, дудки! С какой стати я должна просить прощения у этого самовлюблённого историка?
— Всё в порядке, Анна. Мне не привыкать, — на его лице не дрогнул ни один мускул. В этот момент он показался мне роботом, запрограммированным на преподавание. Но едва эта мысль промелькнула в голове, его зелёные глаза устремились на моё расслабленное лицо. — А вам нечего сказать? Я до сих пор не понимаю, как Леонид Аркадьевич позволил вам так разговаривать с ним. Это было крайне неуважительно. Ровно так же, как и пропускать мои лекции, — добавил он, и его слова, словно пули, вонзились мне прямо в сердце.
Несмотря на всю свою смелость и напористость, Амурская в присутствии «взрослых» превращалась в образец вежливости и учтивости. Ей просто становилось неловко. Меня же, напротив, это только раззадоривало. Видимо, сказывались последствия «трудного» воспитания.
Поэтому я невольно сморщилась, пытаясь скрыть досаду. Доцент затронул больную тему, связанную с его предметом. К счастью, он ещё не в курсе, что мне предстоит его сдавать. Сдавать эту чёртову историю.
— Ждёте извинений за ректора? Не дождётесь. Могу лишь извиниться за пропуски занятий, и не более, — упрямо глядя ему в глаза, я пыталась разгадать тайны его души. Но в этой безмолвной дуэли я сдалась первой, опустила взгляд и принялась рассматривать свои ботинки. — И я не считаю наказание справедливым. Не знаю, что вы там наговорили Леониду Аркадьевичу, что он вынес такой суровый приговор.
— Почему вы решили, Анастасия, что это сделал именно я? Вы и сами понимали, что в этой ситуации и в разговоре с руководителем вам не удастся выйти победительницей. Так и вышло, — Константин невольно вздохнул, оглядываясь вокруг, будто в пространстве витали флюиды неприязни. — Мне не нужны ваши извинения ни по какому поводу. Вы действуете по своей воле, я не могу вас заставить, — он обращался ко мне на «вы», и это звучало настолько странно, что по коже побежали мурашки.
Амурская что-то тихо пролепетала, но я полностью сосредоточилась на беседе с Питерским. Его голос был одновременно строгим и бархатным.
— А кто ещё мог это сделать? Вы старше, и каждое ваше слово здесь — закон. У вас больше авторитета в этих стенах, чем у нас, — я нетерпеливо дёрнула плечом, словно пытаясь сбросить с него усевшегося дьявола, и увидела, как в глазах преподавателя вспыхнули искры неприязни и разочарования.
— У вас, Анастасия, удивительный талант вызывать негативные эмоции. Неужели в вас столько эгоизма? —Доцент покрутил запястье с часами, как будто показывая, что разговор исчерпан и он жаждет поскорее избавиться от нашего общества. — Пока вы отсиживались в медпункте, Меркулова успела доложить директору всё в мельчайших подробностях. Леонид Аркадьевич даже поинтересовался, почему я не отправил её к медсестре, как и вас. Оказывается, у неё вся щека раскраснелась после удара Анны. И вы ещё смеете обвинять меня в том, что я вас сдал?
Я замерла, прикусив губу. Внезапный порыв ветра коснулся меня, когда Питерский приблизился, демонстрируя своё превосходство в росте и силе. Слегка наклонив голову, он произнёс:
— Запомните раз и навсегда, Анастасия: прежде чем обвинять кого-то, убедитесь в его виновности, а не наоборот, — отчеканил Костя, и его взгляд был полон отвращения. Боже, да я уже поняла, что вы меня терпеть не можете!
Стук сердца, отдававшийся в висках, заставил меня отступить назад, опустив голову и рисуя носком ботинка незамысловатые узоры на полу. Мне стало стыдно. Я обвинила человека, который оказался ни при чём. Выходит, Виктория снова нас перехитрила. Вот же крыса!
— А ты не думаешь, что она специально добавила этот румянец помадой? — тихо прошептала мне Аня, поражённая услышанным. Я лишь пожала плечами в ответ.
Вновь это гнетущее молчание, но на этот раз оно давило особенно сильно. Перебирая в памяти всё произошедшее за день, я пришла к неутешительному выводу: день явно не задался. И, кажется, я задела Константина Сергеевича за живое, ведь он смотрел на меня так, словно ждал искреннего раскаяния и глубоких извинений.
Сжав и разжав кулаки, я глубоко вздохнула и тихим голосом начала говорить:
— Простите, что сорвалась. Не думала, что мои слова зайдут так далеко... — Но доцент не обращал на меня ни малейшего внимания. Константин что-то писал в телефоне. Занервничав, я всё же продолжила: — Если есть возможность, я хотела бы загладить свою вину...
Но, чёрт возьми, он даже не слушал меня, просто уткнулся в свой телефон! Как можно сохранять спокойствие, когда ты с таким трудом выдавливаешь из себя извинения, а тебя демонстративно игнорируют?
— Продолжайте, продолжайте. Я вас внимательно слушаю, — произнёс педагог, пряча телефон в карман. Слегка склонив голову, как послушный щенок, он добавил: — И это всё?
Закатив глаза в ответ на его равнодушие, я просто кивнула, подтверждая, что он всё правильно понял. Питерский, закатив глаза в ответ на мою бестолковость, повернулся и начал спускаться по лестнице, давая понять, что разговор окончен.
— Как же он меня бесит, — прошипела я, бросив взгляд на Амурскую, которая лишь слабо улыбнулась в ответ. — Извинилась, кажется, искренне, а лицо у него словно высечено из камня, хуже, чем у гоблина. Ань, ну что я сделала не так?
— Да вроде бы всё правильно ты сказала. Может, стоит предложить ему кофе? Или горячего чая с лимоном? Вдруг оттает немного. А то я боюсь, ты его экзамен просто не сдашь.
Пока мы спускались по лестнице, обдумывая её слова, нас окликнул Константин Сергеевич. Мы с Аней обернулись.
— Я надеюсь, девушки, завтра увидеть вас на моей паре. И искренне надеюсь, что наш разговор пошёл вам на пользу, — его голос, холодный и резкий, как сталь, гулко разнёсся по лестничному пролёту.
Едва он закончил говорить, я прибавила шаг, потянув за собой подругу, которая с нескрываемым восхищением смотрела ему вслед. Я сердито фыркнула, оказавшись наконец внизу, у гардероба. Амурская недоумённо наблюдала за мной, когда я, не в силах сдержаться, дала волю своему раздражению.
— Да не нужен ему ни чай, ни кофе! Ему бензин нужен, как старому «Москвичу». У него же вообще никаких эмоций! Ты видела, какой он? — Я металась из стороны в сторону, пытаясь унять клокочущую злость. К счастью, этот уголок университета был пуст — все студенты сидели на парах, которые мы благополучно прогуляли. Иначе решили бы, что я окончательно сошла с ума.
— Да ладно тебе, Москва, успокойся. Не всем же ты обязана нравиться, и не все обязаны нравиться тебе. Может, вы ещё поладите. Он же учитель, в конце концов. Значит, должен быть терпимее, — Амур попыталась унять моё возбуждение.
Я устало вздохнула, закрыла лицо ладонями и уставилась в потолок. Хотелось заплакать, но я сдерживалась, не желая показывать свою слабость. Сжав кулаки, пробормотала:
— Пошли в столовую, а то мы так и не поели. А потом на оставшиеся пары.
Амурская, не раздумывая, согласилась. Однако, похоже, только во мне бушевала буря эмоций — злость, раздражение, обида. Почему он такой невозмутимый, когда я на грани срыва? И почему этот Питерский даже не вступился за нас перед директором, хотя сам прекрасно видел, что мы тонем в этой пучине несправедливости? Неужели он мстит нам за его прогулянные лекции? Ничего, дорогой мой, я не злопамятная. Просто у меня хорошая память. И иногда я бываю очень, очень злой.