18. ЕЖЕВИЧНАЯ БЕСЕДКА (ч.1)
Талия как заворожённая смотрела на шлейф Ларе. Насыщенно-оранжевый, он эффектно выныривал из-под тёмной накидки и змеился по чёрно-белым плиткам мостовой, сверкая бисерной вышивкой в свете фонарей. Было в этом зрелище что-то удивительно родное, умиротворяющее – будто ларшевый ручеёк петляет по полу пещеры, усыпанному чьими-то косточками. Конец драгоценного пояса шаами, провисая красивой дугой, покачивался на галантно подставленном хвосте Сиамора. Он и Ларе являли собой весьма живописное зрелище.
А вот Талия с Парвелом таковое едва ли являли, хоть и старались. Ласковые лапки Эбы уже благополучно отучили одну сутулиться, нервно заправлять волосы за ухо и шаркать ногами, а другого – поддевать зубом ноготь на большом пальце и зябко обхватывать себя руками, но соблюдение этикета всё ещё требовало от них ощутимых усилий. Выходя из своих комнат благословенная госпожа и её верный помощник чувствовали себя солдатами перед смотром войск, готовыми в любой момент получить нагоняй за недостаточно начищенную амуницию, и держались соответственно. Ларе уверяла, что со временем это пройдёт. По поводу же сегодняшнего вечера, по её словам, им и вовсе не следовало беспокоиться: их ждёт всего лишь маленький приём на свежем воздухе, почти семейные посиделки, прекрасная возможность отдохнуть. Но они всё равно чувствовали себя скованно: оба поджимали губы, поводили напряжёнными шеями и смотрели себе под ноги. Разве что Талия таращилась в одну точку, а взгляд Парвела так и бегал по земле: от бордюра к скамейке, от урны к сточной решётке, точно он силился отыскать хоть один фантик на безупречно чистой мостовой. Но город, разумеется, не сделал ему такого подарка.
Талия провела ладонью по платью. Списать на него тревогу не получилось бы при всём желании: длинное, графитово-серое, с широкой мягкой юбкой, оно облегало её рёбра так ласково, словно её ободряюще поддерживали чьи-то тёплые ладони. В скромном вырезе, едва открывавшем плечи, блестели подкрашенные медью веснушки. Они смотрелись просто очаровательно. Талия даже подосадовала, что за всю свою лжеконопатую жизнь сама не додумалась до такой очевидной вещи.
– Мы почти пришли, – сказала Ларе, когда они свернули на улочку поменьше и справа на пару этажей вверх потянулась глухая каменная ограда.
Будучи персонами особо приближёнными к семье, они удостоились чести войти в особняк с заднего («частного», как здесь говорили, двора). Талия зажмурилась на мгновение, готовясь к типичному для Анлимора водопаду услужливого внимания, лести и расшаркиваний, но у широко распахнутых дверей их никто не встретил. В просторном гулком холле было прохладно и тихо. Талия улыбнулась, глядя на покоящуюся на столике в центре массивную мыльницу, превращённую в коробку для колец с заклинаниями-зонтами, на горшки с монстерами и чьи-то ботинки, опасливо выглядывающие из под резного листа. А потом приподнялась на цыпочки от неожиданности, заметив, что слева, из-за толстого стекла помещения охраны, на неё таращат мутноватые шары чёрных глаз неведомые твари, похожие на вставших на хвосты головастиков. Их длинные, тонкие полупрозрачные шеи, непонятно как выдерживающие вес гладких, склизких сероватых голов, непрестанно извивались, то укорачиваясь, то удлиняясь, точно хвосты пиявок. С трудом оторвав взгляд от этого жутковатого танца, Талия повертела головой. В обе стороны, насколько хватало глаз, тянулся высокий пустой коридор, видимо опоясывающий весь парк. Сплошь выложенный чёрной треугольной плиткой, он выглядел сурово-торжественно. На мгновение Талии показалось, что она находится в оборонительном туннеле внутри крепостной стены: продолговатые ниши в стенах превратились в бойницы, плоские колонны – в укрытия для стражи, декоративные выступы на потолке – в зубья готовых обрушиться и перегородить проход решёток.
Впереди справа, огороженный изящно изогнутой стойкой, располагался гардероб, похожий на кабинет энтомолога из-за плоско развешенных по стенам причудливых накидок. Ларе протянула поклонившемуся слуге свою, и та, повинуясь движению его руки, всплеснула бархатными полами и вспорхнула на крючок под самым потолком. Так и не решившись расстаться со своим палантином, Талия следом за остальной компанией вышла в сад.
Он раскинулся на склоне холма, мягкими уступами уходя вверх, к едва различимому в темноте дому. Могучие, необъятные деревья наводили на мысли о Великом Лесе, хотя им, конечно, было далеко до тамошних древних исполинов. Однако владения родителей Сиамора даже не пытались прикинуться дикой древесной чащей. Они больше походили на малую родину Талии – продуманно небрежный, полный живописных закутков прекрасный сад прекрасной Аэллы, где её младшие дочери раскрашивали физиономии цветочной пыльцой, сшибали друг друга с веток в пружинящие кусты, точно заправские ищейки, пылесосили носами влажный песок аллей, втягивая, как розовые макаронины, вымытых ливнем дождевых червяков, и уносили лапы от садовника, который, поймав их за этим чёрным делом, паковал прекрасных принцесс в авоську и оттаскивал к корыту с протоплотью, заставляя выращивать себе новых живых рыхлителей. Не хватало только тамошних глициний и сирени.
Большинство кустарников усыпали плоды. Ларе не отказывала себе в удовольствии перекусить по дороге, то лакомясь похожими на гранёные бусины ягодами, буквально облепившими кору кривого узловатого деревца, то прося Сиамора разрезать когтем сорванный с ветки орешек.
– Мама предпочитает не тратиться на фуршет. Разве что на напитки, – усмехнулся алай, снимая тонкий бокал с чем-то газированным с массивной чаги.
Хозяйка дома принимала гостей в беседке – асимметричной, раскидистой решетчатой конструкции со множеством гладких золотых рёбер, увитых угольными плетями дарларонской ежевики. Справа причудливую постройку огибал ручей, заросший ирисами, карликовым папирусом и болотными каллами, позади которых шелестели пальчатыми листьями несколько приземистых веерных клёнов. Левую часть поляны делили папоротники, разноцветные гейхеры и хосты.
Завидев гостей, госпожа Амфери прервала разговор и грациозно поднялась с рассыпанных по софе подушек.
– Эффектная женщина, – донеслась до Талии мысль Парвела.
С ним было не поспорить. Талия сглотнула, благодаря Бесконечный за то, что Сиамор завёл с ней разговор о своей семье до сегодняшнего вечера. Не сделай он этого, она испытала бы сейчас настоящий шок, настолько образ книжной Амфери – печальной, измождённой страдалицы, так и не оправившейся от пережитого кошмара, – не вязался с этой царственной госпожой. О нет, Амфери Похищенная явно не была пациенткой лекарей душ, как не были сиделками окружавшие её изящные особы – скорее, на ум приходило словосочетание «придворные дамы». Она выглядела донельзя довольной жизнью. И самой собой. Её мягкое тускло-золотое платье, с глубоким клиновидным вырезом и драгоценным пояском, на плечах перерастало в плащ, изящно обрамлявший тёмные руки. На гладко зачёсанных волосах лежала диадема из длинных, обращённых назад кристаллов, горевших таким же медовым огнём, как и глаза анэис – умные, проницательные и выразительные, очень похожие на глаза Сиамора. От матери же он явно унаследовал и широкие брови, и тонкие, чётко очерченные губы.
Талия знала, что у Амфери и Сиамора смешная для алаев разница в возрасте: анэис была старше его менее чем на сто лет. И в то же время между ними чувствовалась пропасть, которую Талия никогда не ощущала между собой и собственной матерью, родившейся многие тысячи лет назад. Если, идя сюда, она волновалась, как бы не сболтнуть лишнего, сейчас её проблема была в другом: как бы заставить себя вымолвить хоть слово. К счастью, Амфери заговорила первой.
– Благословенная госпожа, служитель Парвел, так приятно, что вы всё же добрались до наших дебрей. – Её низкий, чуть вибрирующий голос звучал покровительственно, как у всякой анэис, но в нём было гораздо больше радушия и теплоты.
– Благодарим за приглашение, госпожа Амфери. Мы очень тронуты, что вы с явером Касьяром позволили нам разделить с вами этот чудесный вечер. – Талия положила руки на её протянутые ладони, и эалийка, подавшись вперёд, вдруг по-кошачьи потёрлась щекой о её щёку. Это было настолько не по-анлиморски, что гостья замерла, не зная, как реагировать.
– Бедная девочка. Вижу, Эба не пожалела сил для твоей... адаптации, – понимающе улыбнувшись, мысленно сказала Амфери.
– Думаю, слово «дрессировка» тут было бы более уместно, госпожа. Надеюсь, когда-нибудь я смогу отнестись к её трудам с заслуженной признательностью, – чуть прижала уши Талия.
Амфери ответила на поклон Парвела любезным кивком, а затем с совершенно одинаковой нежностью обняла Сиамора и Ларе, назвав первого редким, но оттого ещё более ценным гостем, а вторую – своим прекрасным цветком.
Ларе потянула Талию куда-то вправо и усадила на подушку, велев кушать ежевику и ни о чём не думать. «Сегодня не только можно, но и нужно», – назидательно сказала шаами. Поначалу Талии, несмотря на пересохшее горло, тошно было даже глядеть на сочные ягоды. Но потом Ларе ойкнула, сильно уколов палец, и алайка, с её богатым опытом в распутывании лэнэссер, принялась собирать ежевику – для них обеих.
Не считая Амфери и её свиты, в беседке расположилось меньше дюжины существ. В основном говорили хозяйка дома и тучный господин в многослойном одеянии с десятками разрезов (как пояснила Ларе – крупный торговец тканями, вовсю подумывавший об анлиморском гражданстве и заказавшем у явера Касьяра яхту). Речь шла о развлечениях. Торговец велеречиво благодарил за устроенную ему подводную охоту, восторгался разнообразием и изворотливостью дичи и вкусом блюд, которые из неё приготовили. Амфери прикладывала руку к сердцу, уверяя, что это сущие пустяки. Она умело вела беседу, время от времени вовлекая в неё и других гостей – ровно настолько, насколько требовалось, чтобы никто не почувствовал себя ни покинутым, ни терзаемым назойливым вниманием.
К Талии она обратилась дважды. В первый раз – когда Ларе рассказала, как однажды они, засидевшись на пляже и проголодавшись, пожарили омлет из разорённой чаячьей кладки на раскалившейся на солнце Эбиной чешуе – Амфери спросила Талию, правда ли, что в безднианцы готовят яичницу прямо на ларше? Талия с энтузиазмом принялась описывать резвящихся в огненных водах хвоксов, их забавные повадки и неоценимый вклад в местное меню. Когда поток её ностальгических восторгов иссяк, Амфери, с не менее воодушевлённым видом, поведала гостям, как учила сына готовить – без магии, своими руками, чтобы перевесить дурное линдоргское влияние.
Второй раз Талию отвлекли от ежевики, когда торговец дошёл в своём восхищении озёрными приключениями до того, что задумался, а не наларская ли у него душа? Амфери предложила справиться на этот счёт у благословенной госпожи, что гость тут же и сделал с уморительно пытливым видом. Талия окинула его не менее пристальным взглядом и с извинениями сообщила, что, нет, никакой связи с водной стихией у него не просматривается. Хотя кое-что общее с наларами у торговца явно присутствует – семейственность. Талия, помня об анлиморской нелюбви к непотизму, выбрала наиболее нейтральное слово, но гость тут же покаянно закивал, причитая, что избаловал своих многочисленных отпрысков до неприличия, вечно прощая им то, чего прощать не следовало бы, за что и поплатился разбитым отцовским сердцем. А теперь ещё и опасается, как бы былые грехи не помешали ему стать достойным членом анлиморского общества.
Для Талии всё это прозвучало как несколько льстивое кокетство, Амфери же принялась утешать торговца, уверяя, что Анлимор бывает весьма снисходителен к чужим слабостям, если, конечно, само существо их осознаёт и борется с ними, а если по какой-то причине борьба невозможна – хотя бы не выпячивает их и не пытается выдавать за общественную норму. Взять хотя бы их с супругом: они уж точно не могут считаться образцовой анлиморской парой, так как оба – создания свободолюбивые и чрезвычайно увлечённые каждый своей работой. Однако они вовсе не чувствуют себя здесь изгоями, пусть и были вынуждены пойти на некоторые жертвы: если господин Ят-Адэр Касьяр получил полноценное гражданство и стал явером Касьяром, госпожа Амфери так госпожой Амфери и осталась, ограничившись гражданством почётным, дарованным ей эзлуром Сепхором за особые заслуги.
Набравшись храбрости после таких откровений, торговец заметил, что слышал об анлиморской терпимости прямо противоположное. Как-то до него даже доходил слух, будто городская элита устраивает настоящую охоту на нарушителей устоев.
– Вы имеете в виду хепхат? – ничуть не смутившись, спросила Амфери.
– Да, госпожа, – уже явно жалея о сказанном, сник торговец.
– О, в хепхат мы действительно играем. Много веков назад его придумал селзир Шахфаз, выходец из Танцующих Песков. Свой начальный капитал он нажил на традиционных илтейских поделках – рамках с двойными стёклами, между которыми зажат кусок древесины с несколькими короедами. Их тщательно зачаровывают, чтобы жуки могли непрестанно и довольно быстро прогрызать свои ходы, а древесина – постепенно восстанавливаться. Весьма расслабляющее зрелище. И совсем не жестокое, – добавила Амфери, насмешливо покосившись на своего слушателя.
– Вне всякого сомнения, – поспешил поддакнуть тот.
– Став селзиром, Шахфаз, так сказать, решил вернуться к истокам и организовал для своих ближайших друзей экзотическую забаву: он находил склонную к нарушению закона особу, приехавшую в Анлимор делать карьеру – по линии Союза или Соцветия, неважно – и устанавливал за ней круглосуточную слежку, записывая самые вопиющие моменты, а потом демонстрировал их гостям. Промышленный шпионаж, сбор компрометирующих сведений, шантаж, всевозможные аферы и провокации, использование должностного положения в личных целях, воровство, взяточничество – всему находилось место в его коллекции.
– Взяточничество? – удивился торговец. – Простите, госпожа, но я слышал, что Анлимор – один из немногих городов, которым удалось полностью искоренить эту напасть. Говорят, эзлур Сепхор...
– Всё, что говорят про достижения эзлура Сепхора, – святая правда. Благодаря внедрённой им системе контроля анлиморские госслужащие стали образцом эффективности и неподкупности. А вот про всех прочих наших граждан я такого, увы, сказать не могу. Да и анлиморское право смотрит на подобные вещи сквозь пальцы. Единственное, что грозит, ну допустим, секретарю какого-нибудь селзира, получившему от вас мзду за то, чтобы предложение ваших конкурентов не дошло до его начальника – это санкции за нарушение контракта (если в нём, разумеется, был прописан запрет на подобные действия), – терпеливо объяснила Амфери и вернулась к прежней теме: – Однако со временем вкусы Шахфаза стали более утончёнными: ему наскучило охотиться на простых злоумышленников, и он переключился на, скажем так, идейных противников – тех, кто не только нарушал закон, но и втайне, в кругу друзей, посмеивался над нашими традициями и считал, что сможет вывернуть их себе на пользу. Именно в таком виде развлечение и обрело настоящую популярность.
– А что же власти? Разве они не должны оберегать частную жизнь граждан? – спросил кто-то из полумрака беседки, когда Амфери замолчала, чтобы пригубить вина.
– Первые «древоточцы» Шахфаза были его служащими или служащими его друзей, уличёнными в целенаправленном нарушении контракта. А последующие – персонами, систематически, цинично совершающими преступления против общества, поэтому долгое время никому не приходило в голову за них вступиться. А когда всё же пришло и жалоба дошла до ушей эзлура, он лишь посмеялся, назвал Шахфаза большим затейником и пожаловал ему перстень за выдающийся патриотизм и неоценимый вклад в дело поддержания нравственного здоровья граждан. Каких экземпляров мы только ни повидали за эти годы! Признаться, я и сама пару раз испытывала искушение поделиться с Шахфазом кое-каким любопытным материалом. Как вы, должно быть, слышали, порой я по рекомендациям друзей беру на попечение юных особ, которые хотели бы пойти по линии Соцветия, но дарить не столько чувственное наслаждение, сколько заботу – будущих секретарей и домоправителей. Увы, не все из них оказываются... добродетельны.
– Они шпионили? Или пытались что-то украсть у вас?
– О да, они пытались похитить у меня самое большое моё сокровище – любовь моего супруга. Вопреки не только долгу признательности, но и, что куда хуже, значкам на его собственном браслете. Наблюдать за их маневрами было весьма забавно, но, к сожалению, явер Касьяр – человек не только ревностно оберегающий свою частную жизнь, но и чрезвычайно добросердечный. Он считает, что, забавляясь подобным образом, мы лишаем бедных заблудших созданий возможности одуматься, – вздохнула Амфери.
– Каким же образом? – тут же спросили её.
– Поступи мы как полагается, сразу же сдав их властям или хотя бы самостоятельно отчитав их, у нарушителей приличий была бы возможность одуматься, осознать свои ошибки и не пасть ещё ниже. Не вмешиваясь же в происходящее, мы в некотором роде потворствуем пороку, даём, так сказать, цветам зла пышно расцвети в душах ближних. А это яверу Касьяру не по нраву. Он вообще не большой любитель илтейской философии. – Амфери лукаво и как-то мечтательно улыбнулась и добавила, проницательно взглянув на торговца: – И, предвосхищая ваш вопрос, после изобличения «древоточцев» постигает та же самая судьба, что и их... не снискавших популярность коллег: собранные на них улики передаются властям и соответствующим образом рассматриваются. Кого-то приговаривают к штрафам, кого-то к общественным работам, кого-то изгоняют.
Талия чуть заметно покачала головой: эта тема определённо её преследовала. Было даже забавно: она пришла на ночной приём в городе алчности и разврата и что же слышит первым делом? Рассуждения об этике! Странное дело, но слушать Амфери было по-своему приятно. Не то чтобы Талия вдруг полностью прониклась анлиморскими воззрениями, но такая пылкая и в то же время осмысленная любовь к своим ценностям, традициям, жизненному укладу – причём не к цельным куском унаследованной от предков данности, а к продуманной, выстраданной живой ткани, наилучшим образом отвечающей чаяниям подавляющего большинства населяющих эту территорию душ – внушала почтение.
Гости потянулись к забытым на время рассказа Амфери закускам. Талия просто блаженно потянулась и с немалым удивлением обнаружила... что ей хорошо. Так легко и спокойно на сердце, как не было уже давным давно. Сейчас Талии с трудом верилось, что, идя сюда, она отчаянно тосковала по шумным застольям в прокуренных иномировых кабаках времён своей приключенческой юности. На языке её было сладко от ежевики. Плечи окутывало теплом, хотя палантин давно сполз на пол и притулился у бедра сонным зверьком. Она полулежала в подушках, слушая журчание чужой речи – плавной, негромкой, идеально правильной, и лениво скользила взглядом по ночному пейзажу: по бликующей воде, мягко покачивающей листья кувшинок; по замшелым валунам; по ярким цветкам тёзок Ларе – ирисов, между которыми посверкивали медью треснувшие прошлогодние коробочки, полные столбиков семян, похожих на толстые монетки; по длинным плетям ив, занавесом отгораживающих поляну от суматошного внешнего мира.
Всё было именно так, как хотелось её глазам, уставшим от бесконечных бумаг, ушам, измученным бранью и жалобами, её напряжённой до ломоты в пояснице спине и истрёпанным нервам. Ничто в Талии, всегда при первой же возможности сбегавшей со светских мероприятий, не восставало против происходящего, не тянуло её прочь из-под гнёта условностей, на вольную волю, где можно вести себя, как левая пятка зачешется. Из ярма анлиморский этикет вдруг превратился для неё в надёжный щит, в гарантию, что никто не украдёт у неё редкие минуты покоя, не нарушит её блаженства неуместными расспросами, назойливыми ухаживаниями, и уж тем более оглушительной похабной песней или пьяной потасовкой. Даже попросту дурным запахом. И взамен ей всего лишь требовалось самой не оскорблять чужого зрения и слуха. Пустяк да и только! Талия усмехнулась, заметив, как при этой мысли её рука сама собой потянулась расправить подол, чтобы он не лежал неряшливым комом. Благословенная госпожа поискала глазами Парвела, желая узнать, не чувствует ли он то же самое, но её верного секретаря нигде поблизости не оказалось. Сиамор тоже пропал. Осталась только Ларе, перешёптывающаяся о чем-то с главной «фрейлиной» Амфери – шааен Меврет, си'алайкой дарларонского происхождения, похожей на ожившую тень. А потом, поблагодарив хозяйку за некий подарок, куда-то ускользнула и Ларе. Талия осталась одна... и встревожилась, оттого что это ничуть её не обеспокоило.
Она повела ушами, несколько раз озадаченно моргнула и обнаружила, что уже не сидит в беседке, а шагает куда-то за госпожой Амфери. Мимо таинственно проплывали тёмные заросли, извивистая дорожка сверкала, будто вымощенная ромбическими золотыми слитками. Почему-то пахло весной – талым снегом, влажной корой, сосновой смолой и дикими флоксами. И на душе у Талии тоже была весна. Она запрокидывала голову, любуясь хитросплетениями искусно подсвеченных ветвей в вышине, улыбалась бородам лишайников на ветвях, скользила пальцами по древним стенам, вдруг выраставшим из-под земли то справа, то слева от дорожки. Тесня друг друга, плети плюща втекали в зиявшие в чёрном камне разломы, словно тянулись к чему-то не менее живительному, чем солнечный свет. Талию туда тоже тянуло, но она боялась потерять из виду свою проводницу, точно последнюю связь с реальностью.
– Вижу, мои угодья пришлись тебе по душе? – полуутвердительно сказала Амфери.
– О, тут чудесно! Как жаль, что я теперь важная дама, мне так хочется здесь всё излазить, – восторженно выдохнула Талия и тут же прикусила язык. – Простите, я будто пьяная.
– Ты расслабилась, только и всего. Впервые за очень долгое время. И это чрезвычайно лестно для меня, как для хозяйки: учитывая анлиморские реалии, создать и поддержать доверительную атмосферу бывает весьма непросто.
– Изысканное, томное умиротворение, в котором так и хочется раствориться... – проговорила Талия.
– Мне нравится такое определение.
– Мечта шпиона.
– Именно поэтому на подобных камерных мероприятиях считается дурным тоном говорить о делах.
– И никакой подковёрной возни? – недоверчиво подняла бровь Талия.
– Только подкустовная, – услышала она в ответ, но это, конечно, было лишь её развязное воображение.
– Мне не раз приходилось отказывать от дома нарушителям приличий, – на самом деле говорила Амфери. – Так сказать, пропалывать сорняки в своём саду.
– Но разве уследишь за таким пространством? В каждое дупло по стражнику не рассадишь. Даже по глазоуху не повесишь.
Амфери лукаво улыбнулась ей через плечо. И Талию озарило:
– Вы не анэис. Вы телепатка.
– Я и то и другое. Не будь у меня второго дара, причём яркого, как бы мы скрывали свою истинную суть в Линдорге, пока Сиамор был слишком мал? – Амфери затрепетала ухом, сгоняя с него наглую ночную бабочку
– Я как-то не подумала об этом, – призналась Талия. – А... а куда мы идём?
– К дереву, конечно же.
– А к... какому? Простите, мне очень неловко, но я не помню, о чём мы говорили.
– О великом Дереве Ал Эменаит, к которому отправляются избранные Чувствующие.
По спине Талии забегали мурашки.
– Не мучай свою бедную голову. Речь всего лишь о скульптуре, которую я хочу тебе показать. Ты ведь любишь безднианское стекло, не так ли?
– Обожаю, – облегчённо тряхнула головой благословенная госпожа.