18. ЕЖЕВИЧНАЯ БЕСЕДКА (ч.2)
Дерево Амфери оказалось огромным (бекла на него ушло едва ли не больше, чем на куб в подвале Талии) и точно таким же странным, как в эалийских легендах – полупрозрачным, прихотливо перекрученным, с извивистыми безлистными ветвями, неотличимыми от корней. Отходя от золотисто-коричневого ствола, и те и другие дробились всё сильнее, постепенно выцветая. На концах стекло становилось таким тонким и прозрачным, что почти не преломляло свет. Казалось, отростки Дерева тают в пространстве, переходят... в иное состояние, становясь чем-то, для чего нет названия.
Очарованная, Талия не сразу заметила, что они на поляне не одни. В развилке корней, привалившись спиной Дереву, сидела смутно знакомая эалийка. Её откинутая голова покоилась в изгибе ствола. В открытой ладони розовела горсть недоеденной малины. Густые угольные пряди поблёскивали от росы.
Талия захотела было обернуться к Амфери, спросить её, кто это, не следует ли им тихонько ретироваться, чтобы не мешать чужому отдыху, но обнаружила, что не может двинуть и ухом.
Из кустов на дальнем конце поляны выскользнул котёнок. Эал в своей четвероногой форме. Немного покружив вокруг женщины, он глубоко вздохнул, смешно раздув впалые бока, и осторожно потыкал её бедро лапой. Его золотистые глаза лучились нетерпением.
– К'элене Ларе, – услышала Талия девичий голосок, – прости, пожалуйста, но мне очень нужно тебя кое о чём спросить. Иначе я не усну.
Он звучал робко, но лапа не опускалась до тех пор, пока наставница Чувствующих не простонала:
– Что тебе, неугомонная?
– Скажи, а вот зачем анэис уходить к Дереву? – пытливо развернув к ней все усы, выпалила девочка. – В смысле зачем к нему уходить? Ведь его корни и ветви повсюду. Почему нужно куда-то идти, чтобы забраться на одну из них?
– Потому что чем дальше ветка уходит от ствола, тем она тоньше и хрупче. И тем проще с неё упасть, – подавляя зевок, ответила анэис.
– И утонуть? – склонила голову набок девочка.
Ларе распахнула глаза, подалась вперёд.
– Почему ты сказала «утонуть»? Не разбиться, не напороться на что-то, не...
– Но ведь Дерево же растёт не из земли, – недоумённо вильнула хвостом её пушистая гостья... ненастоящая, как и она сама.
Глухо заворчав, Талия зажмурилась, стиснула руками виски. Но это не помогло. Видение просочилось между её век, разлилось по их изнанке яркими красками. Перед Талией сияли всё те же золотые глаза. Только теперь они смотрели не с мордочки котёнка, а с лица высокой, непривычно коротко стриженной эалийской женщины.
– Я не помню, чтобы мы встречались, – озадаченно хмурясь, говорит она высокому худому мужчине, переминающемуся с ноги на ногу на кричаще-ярком доллинничьем ковре.
– Госпожа Ам-мфери, м-мы никогда не встречались вживую. Но я наблюдал... был вынужден наблюдать за вами. Очень много, – выдавливает мужчина, не поднимая на неё глаз.
Его лицо белое, почти такое же белое, как волосы и длинная мажеская роба. И даже вымученное признание не заставляет впалые щёки порозоветь.
– Да-а? – тянет Амфери, скорее заинтригованная, чем испуганная. – И кого же заинтересовала моя скромная персона?
– Один из... один из моих могущественных коллег имеет на вас виды. И эти виды самого жестокого, противоестественного толка, – болезненно морщится гость.
– Я вся внимание, – говорит Амфери, и он принимается сбивчиво рассказывать ей о том, как его партнёр собирается использовать свойство алайского духа усиливать таланты котят-полукровок, «унаследованные» от второго родителя.
– Пожалуйста, отнеситесь к моим словам серьёзно. И бегите, бегите отсюда так далеко, как только сможете, – заканчивает он свою тираду, мучительно сцепляя тонкие пальцы.
Амфери по-прежнему не выглядит встревоженной. Она смотрит на гостя долгим, проникновенным взглядом. А потом вдруг широко, тепло улыбается.
– Почему... почему вы?.. Чему же здесь можно?.. – выдыхает тот.
– Мыслям о том, что порок должен быть наказан. А добродетель – вознаграждена, – шепчет Амфери, подходя ближе и ласково проводя пальцем по напряжённой жилке на его шее.
Маг буквально деревенеет, стискивая кулаки на вытянутых вдоль туловища руках.
– Я хочу спасти вас... уберечь – ради вас, а не ради себя, – произносит он наконец. – Мне это важно. Не надо меня благодарить. Просто уезжайте. Я буду знать, что вы в безопасности, этого достаточно.
– Только если ты поедешь со мной, – говорит Амфери.
Он смотрит на неё почти обиженно, ищет в её глазах издёвку, но не находит.
– Зачем я вам?
– Хочешь, чтобы я прямо так тебе и сказала?
– Вы же не можете меня на самом деле...
– Я большая мастерица по части невозможного. И недопустимого, – со вздохом склоняет к плечу голову Амфери. – Это вечно всех нервирует. Вот как тебя сейчас. Печально, конечно, но что поделать, насильно мила не будешь.
Она отстраняется с деланным разочарованием на лице, и тут он судорожно хватает её за руку, прижимает к губам когтистые пальцы, и Талии предстаёт редкостное зрелище: признающийся в любви линдоргский маг. И не какой-нибудь выпускник столетней давности, живущий в каком-нибудь Змеином Глазу, а действующий! Слов почти не разобрать: он говорит тихо, глядя в пол, зато его чувства и мечущиеся в голове образы текут через Талию мощным потоком.
Вот его обожаемая Амфери в кошачьей форме охотится на куропаток. Уши прижаты, хвост хлещет над примятыми колосьями, облитые рассветным сиропом лопатки ходят ходуном. Прыжок, сочный хруст и довольное ворчание. Сколько силы, сколько жизни, сколько красоты! Амфери очаровательна даже тогда, когда свежует свою добычу, отплёвывается от перьев, потешно кривя морду. Когда же она, позавтракав, а заодно и отобедав, начинает приводить себя в порядок, у мага и вовсе перехватывает дыхание от восторга. Как, как, находясь в презренном зверином теле, можно излучать такое гармоничное величие? С азартом заниматься самыми приземлёнными, тварными вещами и сохранять в глазах эту бездну лукавой проницательности и ума? Восхитительная женщина! А он... он и в самом совершенном человеческом теле чувствует себя жалким, вялым червяком, которого приличный рыбак постеснялся бы насадить на крючок. Всё, что в нём есть хоть сколько-нибудь ценного, – его магия. А магию как таковую, увы, она не оценит.
Вот несравненная Амфери о чём-то переговаривается с мэром городка на центральной площади. В длинном платье, с живыми мотыльками в ещё длинных тогда распущенных волосах, она походит на мудрую шаманку, вокруг которой столпились члены первобытного племени во главе с почтительно внимающим её речам вождём.
Вот бесподобная Амфери наполняет магическим светом гроздья сирени в своём палисаднике. В её изящных руках волшебство превращается в чудо. Вот она мурлычет, опустив голову на лежащую на подоконнике руку, и ресницы её едва заметно трепещут от вибрации.
Вот... Амфери, Амфери и ещё раз Амфери.
Волна чужой нежности захлестнула Талию. Сердце ёкнуло, и у неё помутнело в глазах.
Когда картина проясняется, Талия видит всё ту же парочку всё в той же гостиной. Только теперь Амфери в расшитой золотыми бабочками пижаме со смешными рукавами-фонариками и панталонами в сборочку сидит верхом на коленях у мага, также одетого в домашнее. Одна рука эалийки расслабленно покоится на его плече, а другой она ласково заправляет за ухо светлые прядки. Пушистый кончик хвоста игриво метёт по его босым ногам, иногда задевая край широкой бадьи, где покачивается на волнах деревянная лодочка – вся кособокая и занозистая, зато покрытая по одному борту на удивление изящной резьбой.
Вряд ли с их первой встречи прошло много дней: маг по-прежнему держится несколько скованно. Его руки едва касаются бёдер Амфери. И она прекрасно знает почему. Как бы она ни пыталась его растормошить, он по-прежнему ощущает себя едва ли не ходячим мертвецом, покусившимся на кровь и плоть юной девы. Ему буквально мерещится, что позволь он себе чуть больше, и его пальцы, точно пиявки, прокусят тонкую ткань и высосут всю жизнь из прекрасного, нежного создания. На его счастье, «прекрасное нежное создание» любит брать инициативу на себя и радо делиться – не только потому, что влюблено в него по уши, а ещё и потому, что созданию этому частенько кажется: ещё чуть-чуть и оно лопнет от переполняющей его жизни – чувств, мыслей, идей, стремлений – и ему для собственного здоровья не помешало бы небольшое кровопускание на благо ближнему.
Ближнему... Амфери до сих пор не может уложить в голове, как они умудрились так сблизиться. В первую очередь потому, что оба они – ужасные ксенофобы. Он сгорает от стыда, когда ловит себя на том, что находит привлекательными кошачьи части её тела. Точь-в-точь крестьянин, вдруг воспылавший порочной страстью к кобылице. Это разделение тела на «дозволенные» и «недозволенные» зоны настолько причудливо и забавно, что Амфери и не думает обижаться. Да что там – она откровенно смакует эти пикантные ощущения. Особенно когда он терзается по поводу её глаз, с категоризацией которых всё никак не может определиться.
Её собственный дискомфорт не так остр, но она то и дело ощущает... неуместность и недостачу. Ероша его волосы, она раз за разом вздрагивает, когда палец натыкается на его ухо, а то и вовсе проваливается в слуховой проход. Она не может без жалости взглянуть на хрупкие, безобидные ноготки. И сколько бы Амфери не напоминала себе, что магических сил в его пальцах хватит, чтобы передвинуть гору, а в её собственных – разве что выудить камешек из сандалии, у неё не выходит избавиться от желания хотя бы упрятать его руки в перчатки. На его копчик тоже без боли не взглянешь. А уж это недоразумение на месте клыков...
Однажды, когда он в очередной раз решил безмолвно оплакать своё моральное падение, наевшаяся этого чувства вдосталь Амфери взяла и поделилась с ним тем, что он, в некотором роде, не одинок в своих терзаниях. Она тут же обругала себя за жестокость, ведь он и так постоянно мучился мыслью, что недостоин её. Но это, как ни странно, помогло. Нет, сначала он, конечно, весь скукожился от смущения. Зато потом вдруг облегчённо рассмеялся и, непередаваемо ласково чеша её за ушами, шёпотом предложил:
– А ты представь, что они у меня есть – и клыки, и когти – просто я их втянул, чтобы ненароком не поранить тебя.
– А хвост? – пискнула Амфери, изо всех сил пытаясь не рассмеяться.
– А хвост... хвост я потерял в неравном бою за благосклонность моей несравненной возлюбленной. Ревнивый соперник отхватил мне его когтями, так что он стал отваливаться и от каждого нового тела.
Он нёс всю эту восхитительную чушь с таким серьёзным, благоговейным видом, что Амфери неожиданно для себя обнаружила, какими на удивление пленительными могут быть открытость и беззащитность.
Как и всё в нём, как и всё в нём...
Это чувство до сих пор окутывает её тёплым облаком. И тем сложнее ей завести разговор, который она так хочет завести.
– Помнишь, мы давеча говорили о том, что я была бы совсем не против, если бы ты украл меня и подарил мне ребёнка? – как бы невзначай мурлычет Амфери, решившись.
– Помню. И мне до сих пор не по себе от этих твоих слов. Я понимаю, у всех свои фантазии. Но пусть они остаются в спальне, ладно?
– А если я не хочу? – спрашивает Амфери. – Если я не хочу, чтобы они оставались в спальне? Что если они завладели моим умом, а не телом?
– Это жестоко, Фери. Я мечтаю вырваться оттуда, понимаешь? И телом, и умом, и душой, если от неё хоть что-то ещё осталось. Возможно, когда мы наконец-то уедем и я отойду от всего этого, я смогу находить забавным то, что находишь забавным ты, но явно не сейчас.
– Мне кажется, «вырваться» звучит слишком мелко для личности твоего масштаба. Ты не мышка в совиных когтях. Ты сам... тот ещё филин, – она проводит пальцем по его нижним ресницам, но маг даже не моргает, по-птичьи тараща на неё округлившиеся глаза. – Да и у меня ноготки – загляденье.
– К чему ты клонишь?
– К тому, что я не хочу уходить тихо. Не хочу оставлять подонка, решившего превратить меня в инкубатор для своих ублюдков, безнаказанным. Но ещё сильнее, чем его самого, я хочу задушить идею, которую он вбросил в умы многоуважаемого магического сообщества. Она ведь теперь никуда не денется. Не выветрится, не истлеет, не истает. Если мы просто прикончим твоего дорогого коллегу, кто-то может захотеть продолжить его дело. И у жертвы этого кого-то может не найтись такого отважного защитника, как ты. Линдоргцев надо проучить. Проучить показательно, чтобы навсегда отбить у кого-либо охоту ставить подобные эксперименты.
– Если смотреть под таким углом и исключить из плана рождение детей, всё выглядит... приемлемее. Моя магия и твой телепатический дар могут...
– Той ночью мы ничего не исключали. Мы говорили о том, как было бы здорово, если бы у Аласаис нашлась душа, которая, воплотившись в нашем ребёнке, могла бы с радостью разделить с нами подобную аферу.
– Возможно. Я плохо помню. Мы были нетрезвы. Я, во всяком случае, точно. Слабое оправдание, конечно, но...
– И она нашлась, – игнорируя причитания, торжествующе шлёпает ладонями по его груди Амфери.
– Как это? Ты бер... – Он недоговаривает, кладя руки на её плоский живот; радость в его глазах мешается с беспокойством.
– Нет. Пока нет, – щёлкает мага по носу анэис. – Но я смогу забеременеть в любой момент, когда захочу. У Аласаис есть душа как раз под наши нужды, дело только за телом.
– «Нужды»? Фери! Ты говоришь о ребёнке. О маленьком, хрупком, доверчивом существе, которое...
– Я говорю о существе, которое имеет такую анатомию души и таким образом проявило себя в прошлых жизнях, что наэй Аласаис, ревнительница прав душ, без зазрения совести предложила мне его кандидатуру для подобного плана, – чётко произносит Амфери.
– А что если это искушение? – настороженно хмурится её собеседник. – Что если она испытывает тебя, проверяет – согласишься ли ты обречь невинную душу на муки? Лишить её нормального детства, превратив в орудие, в инструмент мести?
Амфери хрюкает от смеха и целует мага в глубокую морщинку между бровями. Морщинка не разглаживается.
– Я был бы рад разделить твою весёлость, но... – бурчит он.
– Это было бы оскорбительно лёгкое испытание, любимый. Я проходила куда более сложные, – перебивает его Амфери. – Аласаис прекрасно знает, что, если посланная ею душа покажется мне неподходящей, я без колебаний похватаю вещи и уже к вечеру утяну тебя за собой в Бриаэллар. Когда моя госпожа коснулась меня, я почувствовала её... благоволение, любопытство и немножко злорадства.
– Ты безумна. Безумна, Амфери. И твоя госпожа – под стать тебе, прости меня Бесконечный, – выдыхает маг, но и он, и его собеседница уже прекрасно знают, что в конце концов он уступит.
Темноволосый мужчина в белой пижаме разглядывает себя в ростовом зеркале. Поднимает бровь, скалит зубы в вымученной улыбке, оттягивает пальцами нижнее веко, чтобы полюбоваться белком в лопнувших сосудах, высокомерно задирает подбородок, сжав губы в тонкую линию. И со вздохом роняет голову на грудь. Он донельзя похож на Сиамора, только черты его чуть тяжелее, а радужки – льдисто-голубые и не светятся. И, разумеется, у него нет кошачьих ушей и хвоста.
Из соседней комнаты появляется анэис Амфери. Её волосы чуть растрёпаны, глаза лихорадочно блестят.
– Тебе некомфортно? – прижавшись щекой к плечу мужчины, спрашивает она его отражение.
– Нет. Удивительно, но нет. Может, потому, что моё тело тоже было всё переделанное. – Он поджимает губы. – Ты с ним... закончила?
– Да. Ни одно нежное, беззащитное создание больше от него не пострадает, – мягко улыбается Амфери, нежно гладя мужчину по щеке; за чёрными пальцами тянутся алые дорожки.
– Фери! – возмущается он.
– Что такое? – поднимает брови Амфери, и не думая убирать руку. – Это же теперь твоя собственная кровь. А это – твоя собственная волевая челюсть. И твои собственные точёные скулы. Твои брови, виски, уши... – мурлычет она, игриво кусая его за мочку.
Мужчина жмурится и краснеет, что совершенно не вяжется с его грозными чертами.
– Ты невозможная.
– Это хорошо или плохо? – не прекращая своего занятия, спрашивает Амфери.
– Это... это очень приятно, – сбивчиво шепчет он, взгляд его затуманивается, но поза по-прежнему напряжена: ему до дрожи не хочется, чтобы губы Амфери сползли на окровавленную щёку, и он готовится увернуться.
– Что ещё остаётся нам, беззащитным пичужкам, оказавшимся во власти беспринципных мерзавцев? Если мы не будем приятными во всех отношениях, кто знает, что ждёт нас дальше?
– Я обязательно подумаю об этом. Только сначала умоюсь, ладно? – бормочет мужчина, скользнув в сторону.
Амфери разочарованно закатывает глаза, хлестнув себя хвостом по боку. И демонстративно облизывает палец. Оглянувшийся на свою беду мужчина зеленеет.
Следующее видение – как раз под цвет его физиономии. Амфери обрезает кривое деревце с крошечными сморщенными ягодами, склонившись над стеклянным столиком в роскошной оранжерее. Запястья и шею анэис обхватывают ажурные ленты из белоснежного металла – изящные, но крепкие кандалы. Она давно притерпелась к ним – из-за левого браслета торчит парочка длинных пакетиков с семенами, к правому прикручены проволокой часы и ещё какие-то приборы. На пригорке неподалёку, сверкая явно самодельными заплатками на острых коленях, сидит мальчик лет двенадцати. Он выглядит как человек, только глаза его светятся бледной бирюзой, точно озёрная вода, в которой утонули звёзды. Мальчик пытается размешать в горшке смесь из песка, торфа и перегноя, но движения его настолько резки, неловки, что комки и щепки то и дело летят во все стороны.
– Прости, мама, – бурчит он, когда один из них ударяет Амфери по щиколотке.
– Ни в чём себе не отказывай. – Она бросает на сына обеспокоенный взгляд, но не торопится с расспросами.
В вышине, за глянцевитыми листьями, тяжёлыми гроздьями цветов и причудливыми мостиками, что-то вспыхивает. К счастью – по ту сторону стёкол.
– Уже пятый за сегодня, – лукаво косясь на сына, сообщает Амфери.
– Глазоух?
– Он самый. Мой вольер нынче пользуется подозрительной популярностью.
– Я подрался, – наконец выдавливает мальчик.
– И, видимо, настолько удачно, что всем вдруг стало любопытно, от какой такой яблоньки рождаются такие удачные яблочки, – скребёт когтем щёку Амфери.
– Знаешь, иногда мне жалко, что я маг, – поднимает на неё глаза мальчик.
– То, что в Линдорге собрались отборные негодяи, не делает магию... – назидательно начинает анэис.
– Я не о том. Мне хотелось бы наподдать им, будучи немагом. Чтобы им все рожи перекорёжило. Никогда бы их всех не видеть! – Он с грохотом кидает совок в ведро.
– Ты всегда можешь уехать отсюда, забыть про все эти грязные игры. Никто не будет на тебя в обиде, – подперев щёку рукой, подначивает Амфери.
– Ага, сейчас, – скалится мальчик и тут же меняется в лице: – Или это тебе, мама, стало тут совсем невмоготу? Ты только скажи, мы сразу же...
– Почему это мне должно вдруг стать невмоготу? – лукаво ведёт ухом Амфери, ласково глядя на него.
– Ну ты сидишь здесь, взаперти, совсем одна, уже много лет. Кому угодно станет от этого тошно, – озадаченно пожимает плечами мальчик.
– О нет, милый, мне не тошно, – блаженно щурится Амфери. – И... и я никогда не бываю ни одна, ни взаперти.
Прямая, как чёрная стрела, Амфери стоит перед эзлуром Сепхором в его помпезном приёмном покое. На ней платье-плащ, похожее на то, что Талия видела сегодня, но линии его куда строже, плечи жестче. Оно сверкает снежной белизной на фоне угольной эалийской кожи, словно трофейная мантия одного из линдоргских магов. Эзлур смотрит на Амфери с явным недовольством и, трепеща ноздрями, что-то цедит сквозь зубы. В какой-то момент он делает широкий шаг и вовсе нависает над ней, подавляя своим величием. Амфери не отступает, даже не отшатывается. Лицо её непроницаемо, но в глазах искрится смех. Она медленно – не иначе чтобы жест не выглядел угрожающим и охрана не парализовала её – протягивает к эзлуру руку. Раскрывает пальцы. На ладони её лежит мотылёк из медового стекла. Эзлур Сепхор осекается на полуслове. Жестом отпускает слуг. Его ноздри трепещут от чистейшего восторга. Он делает какое-то неловкое движение – Талии кажется, что он хочет сгрести Амфери в охапку, но не решается. Тогда она сама протягивает к нему руки со свойственной ей царственной теплотой. А потом анэис и эзлур обнимаются – крепко, неизящно, комкая дорогие ткани и без малейшего намёка на чувственность. Они, будто разлучённые в детстве брат и сестра, изредка, тайком обменивавшиеся краткими посланиями и наконец-то встретившиеся вживую.
– А я уж начал думать, что спятил, – наконец поставив Амфери на ковёр, признаётся Сепхор.
– Безумный эзлур у Анлимора уже был, думаю, одного ему вполне достаточно, – хихикает анэис и вдруг изящно приседает. – Уж лучше оставайся Вечным, о владетель бесценного города!
Это видение оказалось последним. Вокруг Талии снова зашелестел анлиморский сад. Стрекотали цикады, журчали ручьи. В тёмной вышине перешёптывались кроны исполинских деревьев. Амфери Похищенная смотрела на сбитую с толку гостью с нечитаемым выражением на лице.
– П-простите. Я не понимаю, как так вышло, откуда оно всё взялось. У меня и в мыслях не было лезть в вашу голову, – облизнула пересохшие губы Талия.
– Чем выше мы поднимаемся, тем меньше приватности у нас остаётся, – без особой печали сказала Амфери. – Можно судорожно кутать свою жизнь в сотни покрывал, надеясь, что на них не найдётся достаточно прожорливой моли. А можно просто жить так, чтобы тебе не было стыдно, кто бы ни проник в твою святая святых. Или кого бы ты сама туда ни пригласила.
– Но тогда... Я не понимаю, з-зачем вы всё это мне показали?
– Мы посчитали, что так будет справедливо. Мы так много знаем о тебе. Почему бы и тебе не узнать кое-что о нас?
Амфери мило улыбалась, точно сводила гостью в домашнюю галерею посмотреть на семейные портреты или дала ей полистать альбом с путевыми зарисовками. Но Талии было не до улыбок. Её почему-то до жути, до одури не понравилось это «мы». В сущности, в нём не было ничего такого: Амфери вполне могла иронизировать над смущённо «выкнувшей» ей ан Камианкой или над собственным величественным образом, говоря о себе во множественном числе, как было принято у монархов в некоторых странах, или подразумевать под этим «мы» себя, мужа и сына или себя и Сепхора, однако оно клещом впилось Талии в ухо и никак не хотело отцепляться. По спине её пробежала дрожь. Она шагнула назад и наткнулась на неслышно подошедшего Сиамора.
– Ты пришёл забрать нашу гостью? – ничуть не смущённая её реакцией, спросила сына Амфери.
– Ларе дала Эбе слово, что вернёт благословенную госпожу вовремя. У неё завтра трудный день.
– Полагаю, как и все прочие, – понимающе опустила ресницы анэис. – Что же, благословенная госпожа, я была очень рада знакомству.
– Й-й-я тоже. Спасибо за экскурсию. И за ежевику, – поблагодарила Талия, с огромным трудом выпихивая из себя слова.
– Надеюсь, приживётся. Лакомьтесь на здоровье. – Амфери ещё раз улыбнулась и, шелестя юбкой, скрылась в зарослях.
От её прощального взгляда Талии захотелось бухнуться на корточки и натянуть собственный подол себе на голову. Во взгляде Амфери вспыхнула гордость победительницы. И это было отнюдь не самодовольство властной женщины, сумевшей сбить с толку новое приобретение своего высокого покровителя. О нет. Амфери смотрела на Талию так, как её друзья-художники порой разглядывали собственные картины на выставках: сначала напряжённо, придирчиво – не выхватит ли иначе падающий свет ранее прятавшихся в тенях мастерской изъянов? А потом – с торжеством, что и в новой обстановке, среди шума и мелькания пёстрых одежд, полотно сохранило своё очарование. Но какое отношение анэис Амфери могла к ней иметь? Разве что это она замолвила за Талию словечко перед эзлуром Сепхором? Эта загадка пугала не меньше, чем злополучное «мы».
– Она тебя чем-то расстроила? – спросил Сиамор; в его голосе не было и намёка на удивление – ему, очевидно, не впервой было наблюдать подобную сцену.
– Она, видимо, хотела меня успокоить, а вышло наоборот, – не шелохнувшись, сказала Талия.
Ей бы следовало смутиться, отпрянуть, особенно после давешнего позорного бегства, но тело не слушалось, и она продолжала стоять, зябко вжимая в Сиамора лопатки, словно в нагретую солнцем стенку.
– Если бы она хотела успокоить, то успокоила бы. А раз не успокоила, значит не хотела. Мама, мама, – он глубоко вздохнул, и ухо Талии затрепетало, а по шее и открытым плечам рассыпались мурашки. «Давай же, наскреби хоть крупицу совести в своей душонке, шевельни лапками», – мысленно зашипела она на себя. И Талия шевельнула бы, непременно шевельнула, если бы не ощущала так остро, так обезоруживающе однозначно, насколько ему приятно чувствовать её рядом с собой, несмотря на все её метания и трепыхания.
– Ты... ты просил её поговорить со мной, что-то мне показать?
– Нет. Да что?..
– Вот вы где, – выступив из-за дерева, обрадовалась Ларе и тут же обеспокоенно сдвинула брови, глянув на бледную Талию: – Что-то случилось?
За шаами плыла целая стайка саженцев, заключённых в чуть поблескивающие магические оболочки. Тонкие корешки трогательно белели в аккуратных земляных комках.
– Ничего не случилось. Я просто мнительная дура. Не обращайте на меня, пожалуйста, внимания, – попросила Талия, не слишком изящно растирая ладонями одеревеневшее лицо.
– Думаю, ты просто устала, – ласково погладила её по щеке шаами. – Идёмте, нам ещё селить твоих новых питомцев.
Ловко вклинившись между алаями, Ларе взяла их обоих под руки и потянула прочь с лужайки. Саженцы поплыли следом. Талия то и дело подозрительно косилась на них. Ей до дрожи в хвосте не хотелось пускать в свой дом ничего из сада анэис Амфери. Не хотелось до такой степени, что она, пожалуй, не побоялась бы выставить себя невеждой, отказавшись от подарка без всякой разумной причины, если бы, похолодев, не сообразила: глупо бояться ежевики, когда уже давным-давно впустила под свою крышу алая, взращенного теми же самыми чёрными руками в тех же самых таинственных угодьях.
Этой ночью Талии приснился новый безумный кошмар.
Она сидела на берегу колодца Нечто Странного. Босые ступни её стыли в ледяной воде, но Талия никак не могла заставить себя вытащить ноги: на плече её сидел золотистый мотылёк, и она до одури боялась потревожить его. Почему – алайка не знала, но легче от этого не становилось.
Ухо её повернулось, уловив какое-то движение чуть позади. Это был Сиамор. Моховой ковёр скрадывал и без того тихие шаги его лап, и казалось, что алай чёрным облаком плывёт над зелёными волнами. Зависнув возле её плеча и щекоча кожу длинными усами, Сиамор несколько мгновений изучающе смотрел на зловещее чешуекрылое. А потом Талия услышала тихое влажное «клац» и поняла, что свободна. Её крошечный враг бился в клетке оскаленных фарфорово-белых зубов, ощупывая лапками клыки, пытаясь протиснуть голову между рядами смешных коротеньких резцов. Сиамор явно не собирался есть свою добычу. Когда она затихла, он и вовсе разжал челюсти. Помилованный мотылёк стремительно упорхнул прочь.
Талия облегчённо вздохнула и тут же запустила пальцы в густой кошачий мех, благодарно чеша своего спасителя под подбородком. Сиамор заурчал, она сама блаженно зажмурилась... А потом вдруг с ужасом поняла, что не расслышала за его мурлыканьем треска крошечных крыльев. И всё её левое плечо скрылось под мохнатым рукавом из деловито копошащихся золотистых мотыльков.
Талия завизжала и проснулась. Целая, невредимая, но совершенно разбитая. А она-то ещё думала обратиться к анэис Амфери по поводу своих предчувствий – и впрямь, к кому с ними идти, как не к Чувствующей? – хорошо, что не пошла.