4. СЕРДЦЕ СОГРИА (ч.1)
Путешествие Талии в глубины Согриа вовсе не походило на обещанный спуск по детской горке. Скорее алайка почувствовала себя сосиской, которую выдавливают из непомерно длинной шкурки. Временами живой туннель становился таким узким, что ей приходилось извиваться, пихаться коленями и отталкиваться руками. Впору было испытать приступ клаустрофобии, но Талия, напротив, почувствовала себя лучше: к ней постепенно возвращалось ощущение реальности происходящего, собственное тело переставало казаться ей лишь наведённым Согриа мороком, а сама грибница – чем-то, что в принципе невозможно постичь. Невозможно пинаться и толкаться с кем-то, распекая его на все корки, и при этом цепенеть перед ним в благоговении.
Наконец грибница выплюнула её в овальную полость. Она не сильно отличалась от той, где пару часов назад Талия очнулась вместе с Анаром и Тимелой, разве что плоть Согриа тут была окрашена в более глубокие, тёмные оттенки и куда меньше пружинила под ногами. Возможно, из-за возраста этого места, возможно, из-за его назначения – кто знает? Сквозь пронизанные гифами плёнки на потолке сочился конфетно-розовый свет, вдоль стен причудливыми диванами и креслами застыли груды кожистых пузырей, стянутых воедино глянцевитыми «щупальцами». В центре возвышалась кособокая пародия на ротонду, сращённая из восьми тонконогих поганок. Её пластинчатая крыша отражалась в наполовину вросшей в пол мозаичной чаше с водой. Круглые головки полупрозрачных грибков, выныривавшие из неё возле одного из бортов, казались кладками икры какой-то гигантской жабы. С противоположной стороны шляпки других отпрысков Согриа – плоские, зелёные, треснувшие сбоку – старательно прикидывались листьями кувшинок. Среди них дохлыми рыбинами плавала парочка серебристых форм для выпечки и металлическая же стелька. Талия выловила их, сложила возле ближайшей «колонны» и с наслаждением умылась: в недрах Согриа было жарко.
– Куда мне... дальше? – спросила она, кое-как смахнув с лица капли.
– Мы хотим, чтобы ты взглянула на место, где всё закончилось. И всё началось. На наш Зал Преображённого Преображения. Сюда, направо, в арку.
Согриа шевельнула отростками вокруг одного из проходов. Во рту у Талии тут же настолько пересохло, что она снова нагнулась к чаше зачерпнуть воды. Разбушевавшееся воображение рисовало ей какие-то омерзительные картины: то сотни голых, скрюченных тел, кое-как сросшихся между собой в уродливое целое, от которого так и веяло страданиями и безысходностью; то жуткую лабораторию безумного анимолога, где в окованных медью сосудах томятся искажённые опытами жертвы предварительных исследований, которым не посчастливилось влиться в финальное целое. То это самое целое...
Талия прекрасно понимала, насколько глупы её страхи, но до конца перебороть их всё же не могла и следовала за голосом Согриа, еле волоча ноги. Новая полость оказалась куда просторнее прежней. Фиолетовое покрытие её стен напоминало шляпку сморчка, всю испещрённую неровными выемками. Большинство их них были пусты, но далеко не все. В одних сверкали переполненные драгоценностями шкатулки, из других таращили пустые глазницы измождённые идолы каких-то божков, в третьих ютились чучела незнакомых животных, четвёртые заполняли сосуды, своей костяной отделкой наводившие на мысли о погребальных урнах, а пятые чьи-то умелые руки превратили в потрясающе детальные диорамы незнакомых мест – от лесистых долин до захламлённых личных комнат.
Возле некоторых ниш белели скелеты – в одиночестве, парами, целыми компаниями. В отличие от плоти, одежды их прекрасно сохранилась. Не тронуло время и окружавшие их предметы. Кто-то из усопших решил забрать на тот свет любимые книги и восседал среди них, положив руки на стопки, точно на подлокотники кресла, кто-то прижимал к груди проржавевший механизм или кадку с растением, кто-то нацепил на себя столько побрякушек, что его остов едва просматривался под ними, а кто-то будто выбрался на пикник: компания длиннохвостых созданий упокоилась на пёстром покрывале, уставленном пустыми тарелками и бутылками. Над ними щербатой луной парила изрядно обкусанная голова голубого дырчатого сыра.
Талия улыбнулась и шмыгнула носом. Этот мемориальный музей прародителей Бесконечного внушал разве что тоску по ушедшим и светлую грусть. В нём не было абсолютно ничего пугающего. Ни одно из существ вокруг неё не ушло в терзаниях и муках, алайка ясно ощущала это даже сквозь разделявшую их необъятную временную пропасть. Выбор каждого из них был осознан и доброволен, пусть и нелёгок. Они пожертвовали своими жизнями...
– Какими жизнями, сиропные твои мозги? – лихорадочно затрясла головой Талия. – Кого ты собралась оплакивать? Ты же не на кладбище, ты в хранилище, в кладовке. Хозяева всего этого барахла живы-живёхоньки. Они прямо сейчас смотрят на тебя и наверняка помирают со смеху.
– Мы не смеёмся. Мы тронуты, – тут же заверила её Согриа. – Уже так много лет никто не помнит о нас. Не надеется на нас. Не благодарит нас. Даже на нас не злится.
– Я думала... я думала вас было больше, – проговорила Талия, сглатывая вставший в горле ком.
– Намного больше. Здесь собрались любители красивых ритуалов, остальные просто растворились внутри.
– А я... что следует сделать мне? Я не очень понимаю, как я буду...
– Для начала – взгляни на нас.
– Я уже пыталась, но я вас почему-то не вижу. Наверное, поэтому я и умудрилась забыть, что вы... живые.
– Ты не видишь потому, что мы не показывались тебе, дитя, – снисходительным старушечьим голосом объяснила грибница. – Приляг.
Талия послушно опустилась на пол. В голову её опять полезла какая-то жуть об опутывающих её, забирающихся куда ни попадя гифах, но на этот раз справиться с собой оказалось намного проще. Талия расслабила одеревеневшую шею, разжала кулаки, поёрзала на неровном покрытии, устраиваясь поудобнее – так, чтобы было комфортно и ей, и ему.
Чужие ощущения наполнили её и в считанные мгновения перестали быть чужими. Обнимавшее её затылок щупальце Согриа теперь пугало алайку не больше, чем её собственный хвост. Оно, пожалуй, ощущалось даже как-то роднее: щупальце было гладким и чувствительным, как вся остальная её кожа, а хвост покрывал изолирующий слой этой странной чёрной ороговелой штуки. Как там её?.. Позвонки Талии перемигивались световыми вспышками с сегментами похожего на сколопендру выроста на потолке. Одинокая, лишённая всяких украшений, пупочная впадина алайки завидовала тесному братству и замысловатому декору стенных ниш. Талии казалось, стоит лишь пожелать, и её ладони наполнятся радужным грибным соком, точно два крошечных бассейна сна. Это было бы так восхитительно! К ним могли бы приходить букашки, она читала бы их мысли и отправляла в муравейники их мечты. Они ведь такие разные – муравейники, есть и подземные лабиринты, и витые глиняные башни, и решетчатые полусферы. Так сложно найти тот, который тебе по нутру.
По нутру... По сравнению с пёстрыми недрами Согриа, собственные внутренности начали видеться Талии удручающе скучными. Красный, розовый, белёсый, серый – никакого разнообразия! В целом её тело было устроено недурно, но у него имелся один существенный недостаток: оно уже идеально подходило её душе, Талии не в чем было проявить здесь свои многочисленные таланты. А проявить остро, животрепещуще хотелось: извивы Согриа будоражили воображение, распаляли желание созидать, совершенствовать всё, до чего она могла дотянуться. И этот творческий голод стал ещё острее, когда Талия, наконец, увидела тех, кто разговаривал с ней всё это время.
Собственная душа показалась ей совсем крошечной на фоне эфемерного исполина, делившего с ней эту диковинную яркую обитель. Сотни душ, невероятным образом растянутых в пространстве, перетекали друг в друга, буквально срастаясь за счёт общих духовных структур и истончившихся оболочек. Талия и вообразить не могла ничего подобного. Это завораживало, ошеломляло, пугало... и давало простор для творчества. Здесь ей, определённо, нашлось бы к чему приложить руку. Их нынешнее вместилище можно было бы...
– Всему своё время: сначала суть, потом оболочка, – мягко напомнила ей Согриа.
– Да, вы правы, конечно, вы правы, – сбивчиво зашептала алайка, сглатывая слюну. – Но это так... манит, тянет, сложно терпеть.
– Не все проблемы души можно решить, подобрав ей новое тело. И его вовсе невозможно подобрать тому, кто ещё не оформился, не созрел, не уплотнился – с облака не снимешь мерок. А вода станет тем, во что ты её нальёшь, и так и не познает подлинную себя. Вглядись глубже, разве между гармонией и нами стоит лишь несовершенство плоти?
Талия повиновалась. Однако следовать за хитросплетениями душ оказалось куда сложнее, чем за извивами гиф. Её внутреннее зрение мутилось всякий раз, когда она пыталась охватить умом общую картину. Да и с деталями дело обстояло не лучше – то, как одна душа может до такой степени слиться с другой, да ещё и не пострадать при этом, не укладывалось в голове. В некоторых случаях Талия вовсе не могла прочертить между ними границу, под каким бы углом ни смотрела. Согриа увещевала её, что торопиться не следует, но алайка не слушала. Не в силах остановиться, она билась об эту загадку, точно бабочка о раскалённый плафон, пока сознание, наконец, не покинуло её.
***
В последующие дни Талия частенько вспоминала «Томные вздохи под сенью папоротников» – отборной пошлости любовный роман, который они с Зимрис когда-то с упоением читали вслух, съедая по конфете каждый раз, когда кто-то из его персонажей лишался чувств. Коробка опустела уже на второй трети истории, но теперь Талия думала, что зря смеялась над трепетными девами и их не менее впечатлительными кавалерами: по сравнению с ней все эти ребята были чистый кремень. Сама-то она отключалась по сорок раз на день, и то ценой неимоверных усилий.
Чувство собственной избранности и предопределённости благоприятного результата слетело с благословенной госпожи, как одуванчиковый пух. От былого азарта не осталось и следа. Талия корчилась от бессилия так, что трещали кости, не в состоянии не то что решить, даже просто вместить проблему, и чувствовала себя оглушительно одинокой под сотнями пристальных взглядов. Нет, авторы Бесконечного не смотрели на неё ни с разочарованием, ни с брезгливостью, ни даже с нетерпением. Они знали, они понимали, они были готовы к ограниченности своего приобретения. Но они были слишком... иными, инаковыми, чтобы их сочувствие могло стать для Талии утешением.
«Днём» её терзали неудачи, «ночью» – кошмары, всё такие же глупые, но от этого не менее жуткие. В них неизменно присутствовали грибы и вода – две вещи, которые она обожала всю свою жизнь. Талия то падала в подземное озеро с берегами, оплетёнными сетями Согриа, и вдруг обнаруживала, что и сама состоит лишь из спрессованных гиф, которые, оказавшись в тёплой воде, начинают расходиться, расправляться, лишая её тело и душу всякой формы; то оказывалась в шторм в открытом море. Хрипя, судорожно работая ногами и руками, она из последних сил боролась с волнами, пока одна из них всё же не накрывала её. В тот же миг пузыри на пенном гребне превращались в грибные шляпки, а ставшие ножками струи, скручиваясь, спелёнывали бьющуюся жертву в тесный кокон. И сдавливали, сдавливали, сдавливали... Талия с криком вскакивала со своего пузырчатого ложа, обзывала себя мнительной сосиской, но никакие шутки не могли изгнать поселившийся у неё под кожей сырой холод.
Конец этой пытке наступил внезапно. В очередной раз проснувшись совершенно разбитой, Талия не смогла заставить себя даже изобразить энтузиазм. Она была зла. Зла на себя и зла на Согриа. И вместе с этой злостью на алайку нахлынуло и какое-то отчаянное нахальство. Шаркая по полу босыми пятками, Талия умыкнула у трапезничающих скелетов сковородку-самогрейку, вилку и острый ножик, прошлась по комнатам и, найдя возле одного из живых «сталагнатов» кустик лапшеобразных грибов – точь-в-точь как в её сне – отхватила их под самый корень. Согриа никак не прокомментировала это вопиющее надругательство. На вкус грибы оказались прекрасны, а вот на ощупь – так себе, будто недоваренные макаронины. Некоторые из них слиплись. Не желая отправлять их в рот все скопом, Талия принялась отрывать по одному... и тут у неё в голове будто что-то щёлкнуло. Мгновенно забыв о еде, она рухнула на пол и потянулась мыслями к душе Согриа. Та больше не казалась ей единым целым.
– Я же вижу, да? Мне не кажется, я в самом деле вижу? – задыхаясь от радости, спросила она.
– Ты видишь. Ты умница. Ты справилась, – так же воодушевлённо откликнулась Согриа. – Теперь всё может получиться.
***
Разумеется, получилось не сразу, но усталость заставила Талию поумерить амбиции. «Ты не спятила и не сбежала отсюда, теряя когти – уже молодец», – твердила она себе и радовалась любой мелочи: тому, что смогла не терять сознание целый час и разобраться в устройстве какого-нибудь хитрого узла, обнаруженному разрыву в связях и новой найденной душе, едва заметной промеж вольготно раскинувшихся соседок. Отложив все решения на потом, Талия пока лишь знакомилась со своими подопечными, погружалась в их общую память, забираясь порой так глубоко, что, вынырнув, с трудом могла сообразить, кто она и как тут оказалась.
Согриа в мельчайших деталях помнила жизненный путь каждого из своих авторов до момента их... метаморфоза и не пыталась ничего скрыть от алайки. Талия сравнивала то, чем они были, с тем, чем они стали, впитывала их мысли, чувства, переживания, постигала движения души, приведшие её подопечных туда, где они оказалась. Наблюдала за зарождением духовных структур, позволившим им стать Согриа. Сердце алайки заходилось то от восхищения, то от нежности, то от печали, то от злости на давно умерших обидчиков этих восхитительных созданий. Но над всем этим полуденным солнцем сияло ошеломляющее чувство родства. Оно непрестанно накатывало на Талию тёплыми волнами, парализуя её порой не хуже давешних страхов: она здесь дома, среди своих, тут так хорошо, зачем что-то менять?..
Но менять, определённо, требовалось. Талия решила начать с самого простого и очевидного: отыскать все устающие души и отпустить их на волю. С первой половиной задачи она справилась влёт, а вот на второй забуксовала, осознав, что не может изъять кого-то из общей ткани, не повредив её. Функции освобождённого должен был взять кто-то из оставшихся, и к этой... передаче полномочий нужно было подготовиться самым тщательным образом, пробудив и укрепив особые структуры их душ, заснувшие за ненадобностью. Временами Талию мутило от одной мысли, что она осмелилась взять на себя ответственность за проведение подобной операции. Её ум разрывался от необходимости смотреть на своих подопечных будто двумя парами глаз: как на личности – живых, уникальных, чувствующих созданий, и как на элементы целого, со своими характеристиками, областями возможного применения и запасом прочности. Однако Талия не сдавалась. Она продолжала двигаться вперёд маленькими осторожными шажками, баюкая свои опасения бесчисленными поговорками Эбы. «И дракона можно съесть по кусочку, главное не жадничать и не разевать пасть так, чтобы заклинило».
Отделив первую душу, едва дышащая Талия подумала, что больше уж никогда не поднимется с пола. Вторая, третья и четвёртая дались много проще. А вот пятая, стоило оборваться последней связывающей её с целым «пуповине», неожиданно заголосила, что хочет назад, что готова пойти на любые жертвы, лишь бы продолжить служить Бесконечному, ведь без неё вся конструкция непременно рухнет. Талия проговорила с ней много часов и, показав, как именно и кем сможет её заменить, всё же убедила добровольную мученицу перестать истязать себя.
Успех наполнил Талию таким ликованием, что она решила устроить себе маленький праздник – вечеринку в склепе с призраками. Теперь она знала о своих соседях куда больше: от географии их родных миров, до того, как пахнут фрукты, косточки которых чудом уцелели на дне одной из пиал на покрывале любителей пирушек. Косточки и заронили в её голову безумную идею воссоздать застолье таким, каким оно было десятки тысяч лет назад.
С мясными закусками проблем не возникло. А вот попытка преобразовать плоть Согриа в овощи, зелень и фрукты закончилась ожидаемым провалом (хотя, казалось бы, какая принципиальная разница между растительной и животной клеткой?!). Более того, Талия вдруг отчётливо ощутила, что Согриа категорически не хочет становиться ничем растительным. Это было интригующе, но алайка слишком устала, чтобы разбираться прямо сейчас. После неудачи с гарниром, воспроизвести сладости, приправы и напитки не стоило и пытаться. Так что ей пришлось довольствоваться видоизменёнными грибами и водой из бассейна. К счастью, кошачьи чары остались при Талии, и ей не составило труда придать «заместителям» нужные вкусы. Пожелав здоровья усопшим, она отсалютовала стремительно всасывающему пар потолку бокалом и принялась за заслуженное угощение...
Талия не объедалась так неприлично, кажется, с самого детства. Лёжа с раздувшимся животом посреди опустевших тарелок, она осоловело думала об освобождённых душах: их прошлом, их будущем. Какие воплощения наэй подберут для них? Как вообще Веиндор отнесётся к таким неожиданным, необычным гостям? Удивится ли? Обрадуется? Заинтересуется ли, какими судьбами они к нему попали?.. А вот о том, как он отнесётся к сбежавшей посреди эксперимента в другую лабораторию подопытной кошке, думать как-то не хотелось.
Над её головой мягко сияла сырная луна, и алайка невольно вспомнила, как Ларе, устроив Талии экскурсию по своим покоям, показывала ей коллекцию ночных светил, которую собрала за века работы.
– Существа так интересно проявляют себя, когда ты просишь у них луну с неба. Кто-то просто отшучивается, создаёт иллюзию или преподносит тебе переливчатые камни; кто-то приглашает тебя в сад, захватив с собой зеркало; кто-то называет в твою честь новый колодец в пустыне, и в придачу к луне ты получаешь тысячи благословений от тех, кому доведётся из него напиться, – рассказывала шаами, касаясь пальцем то длинных серёг, то телескопа, то клетки с непомерно раздутыми летающими рыбами, то стеклянной полусферы, под которой дремал ночной оазис; Талия заглянула в бассейн посреди него и увидела сразу три мерцающие от водной ряби диска. – Один мой возлюбленный пригласил свою подругу, бывшую богиню луны. Мы танцевали, а она играла нам на арфе. Потом я много лет брала у неё уроки. И это она завещала мне мой самый прекрасный инструмент.
– А я подарила бы тебе сонную лэнэссеру, – тихо хихикнула Талия. – Обычно у них всё циклично: сначала они жёлтые с лепестками, потом белеют и опушаются, затем облетают, и всё начинается сначала. Но изредка некоторые все-таки решают уснуть насовсем. Тогда они плотно захлопывают пасть, скукоживаются и засыхают, оставив весь пух при себе. Из срезают и продают задорого – считается, что они оберегают от дурных снов и...
Она осеклась: дверь, которую толкнула Ларе, распахнулась в звёздную ночь и прямо перед Талией засияла полая хрустальная луна.
– Эта луна моя самая любимая, она принесла мне много счастья, – потянув подругу за руку, сказала шаами; оттолкнувшись от порога, они медленно поплыли сквозь мрак. – Много лет назад она освещала обитель богов в одном из отдалённых миров, место слишком прекрасное, чтобы его видели глаза простых смертных. А теперь я здесь сплю.
Они влетели в оказавшийся отверстием кратер, и, задрав голову, Талия заметила под куполом пять светящихся белоснежных шаров на колючих коричневых ножках.
– Ну вот, прямо щелчок по носу, а так хотелось соригинальничать, – вздохнула она.
– Думаю, еще одна мне не помешает, в наши суровые времена отгонять плохие сны становится все сложнее и сложнее, – приобняв её за плечо, сказала Ларе.
– И тебе хорошо спится в невесомости? Я как-то ночевала у друзей, драконов Изменчивого, и всё никак не могла устроиться. Только задремлешь – и вздрагиваешь: то рука куда-то уплывёт, то нога – непорядок. А вот на воде, даже неспокойной, я прекрасно сплю.
– Тут есть свои секреты, – улыбнулась ей Ларе.
Она упорхнула к противоположной стене и вернулась с чем-то похожим на спрятавшую голову под крыло экзотическую птицу. Талия не сразу поняла, что перед ней всего лишь отделанный перьями бархатный плащ.
– Можно хорошенько закутаться, – сказала Ларе, набрасывая его на плечи гостьи. – А можно просто сказать себе со всей решительностью и серьёзностью: сегодня я не желаю контролировать ничего!
Ларе засмеялась, широко раскинув руки. Распущенные волосы окутали её тёмным переливчатым облаком. Талия не последовала примеру шаами, ей был куда ближе первый способ. Завернувшись в мягкие полы и спрятав нос в высокий воротник, она, не проговорив с Ларе и десяти минут, задремала в своём коконе. Сладко-пресладко, как редко случалось с ней в те дни. Правда, покои Ларе, в отличие от комнат Сиамора, не охраняли никакие «эбозащитные чары», так что пробуждение у Талии выдалось то ещё, но даже это не смогло убить волшебства момента.
Ларе, Эба, Парвел... Сиамор. Талия скучала по ним так же сильно, как по собственным матери, дяде и сёстрам. Что там с ними теперь? Как пережили они её исчезновение? Знают ли, что она вообще жива? Думать о боли, которую она им наверняка причинила, было настолько невыносимо, что Талия впервые решила попросить Согриа о чём-то для себя:
– Я понимаю, вы не позволите мне поговорить с ними. Но вы можете хотя бы сообщить им, что я... пропала не просто так?
– Мы позволили Тимеле сделать это в первый же день, – к её облегчению, тут же откликнулась грибница. – Все те, кто должен знать, уже знают.
– С-спасибо, – только и смогла выдавить алайка.
– Мы сознаём, какой ущерб нанесли тебе, твоим близким и твоему делу. Как сознаём и то, что без этого было не обойтись. И ты сознаёшь.
Талия кивнула. С каждым днём она убеждалась всё твёрже: здесь следовало остаться именно ей, чем бы это ни грозило.