4. СЕРДЦЕ СОГРИА (ч.2)
Этой «ночью», как и во многие прошлые, Талия мысленно путешествовала по Согриа, но на этот раз грибница почему-то предстала ей не раскинувшейся по сотням пещер пёстрой сетью, а исполинским деревом, приютившим алайку в одном из своих бесчисленных дупел. Осознав это, Талия, не до конца понимая, проснулась или нет, выпустила на волю толстое грибное щупальце, которое обнимала вместо подушки, прошла в комнату с источником и рассекла когтями влажную плёнку, прежде каким-то чудом выдававшую себя за прочную стену.
В лицо Талии ударил прохладный воздух, но она даже не отшатнулась, зачарованная открывшимся видом. Снаружи повсюду – снизу, сверху, по бокам – была вода. Зыбкая сфера окружала парящую в воздухе Согриа-дерево со всех сторон. Её корни и ветви ныряли в это жидкое зеркало, пили его, меняли его, подпитывали своим соком.
– Так значит, значит анэис уходят сюда – к вам? – выдохнула Талия, запоздало сообразив, что ей так сильно напоминает увиденное.
– Нет, но их Дерево... отросток нашего, – ответила Согриа с какой-то странной заминкой. – Наш благодарственный дар их матери. Через него анэис черпают из вод нашей памяти. Они не помнят, что видели, и уносят лишь выводы, которые сделали. Они не знают про нас.
– То есть их мнения – всё же выводы из чего-то? Они не берутся из ниоткуда?
– В доступном нам мире ничто не возникает из ничего, – назидательно сказала грибница.
– Что-то заставило вас пожалеть о своём подарке? – всё же решилась спросить Талия.
– Почему ты думаешь так? – вроде бы вполне искренне удивилась Согриа.
– Мне кажется, вам стало... не по себе, когда вы сказали, что их Дерево – часть вашего.
– Мы любим Аласаис. Анэис принесли Бесконечному много пользы. Мы не жалеем, что приняли их под свою сень.
Талия нахмурилась. Согриа определённо не лгала, но что-то всё же крылось в её словах, что-то крайне важное. Алайка пожевала губу, пытаясь сформулировать подходящий вопрос, но тут вдруг вспомнила, что уже ощущала нечто подобное – вчера, во время своих кулинарных экспериментов, когда пыталась превратить парочку выростов Согриа в иномировое подобие картошки.
– Если дело не в анэис и Аласаис... так, может, дело в Дереве?
– Оно служит нам как подобает, – без колебаний возразила грибница, но Талия уже взяла след:
– Не в том, как оно служит, а в том, что оно – Дерево? – подозрительно прищурившись, спросила она. – Одна из таких гадких штук с линючими ветками и корнями, которые так и норовят подрыть фундамент и из которых пробивается подрост прямо посреди газона?
Перед глазами Талии заплясала дикая смесь воспоминаний: её собственного, где Согриа жаловалась троице своих хвостатых пленников, что, преображая Бесконечный, одновременно и искажает его, потому как её раны становятся ранами мира; и чьего-то чужого, Талия уже не помнила откуда почерпнутого. Его хозяин пробивался вслед за Мейвом Куцехвостом через толпу перепуганных существ, бегущих куда-то с тюками и котомками. Затем из моря голов вдруг выныривал обломок скалы, на котором стояла безумного вида старуха. Потрясая над головой ржавым серпом, она вопила усиленным магией голосом: «Наконец! Наконец-то гнев Хозяина обрушился на это противоестественное место! В Бездне нет места зелёному, цветущему, вонючему саду. Пыльце! Стеблям! Усам! Спорам! Скоро всему этому придёт законный конец! Хотите, чтобы он не пришёл и вам? Сожгите землю! В пепел, в пепел, в пыль! Задушите побеги! Втопчите их в камень! В ларшу, в ларшу жирные корни!». А за спиной самозваной пророчицы пестрели многоярусные грядки Сада – единственной пещеры Лэннэс, где завезённая в неё земля не превращалась в считанные дни в бесполезную студенистую массу.
– Кисельное проклятие. Это вы наслали на Бездну кисельное проклятие, – проговорила Талия; Согриа молчала, как померещилось алайке – пристыженно. – Нет, не наслали, вы... вызвали его. Непроизвольно. Вам почему-то не нравятся растения, и из-за вас Лэннэс тоже стала отторгать всё с ними связанное, верно?
Вместо ответа перед глазами Талии вспыхнул новый образ: она увидела погибающий в объятиях стремительно растущих деревьев город – причём вовсе не Линдорг, жертву Зеленобородых, а какой-то другой, много больше, раскинувшийся под тремя лунами на побережье лилового моря. Сотни летательных аппаратов пытались вырваться из окружения, но гигантские лианы неизменно перехватывали их, утаскивая вниз, в змеиное кубло извивающихся среди обломков зданий корней.
– Кто-то из вас был там?
– Да. Но мы не знаем, в нём ли дело. Как тебе уже известно, наша память давно стала общей. Её отпечатки – на всех. Не обязательно тот, кому принадлежит это воспоминание, и тот, кого оно повредило и через кого затем повредило всех нас – одно и то же лицо.
– Погодите, а как же вы тогда терпите лэнэссеры? Их почему не повывели? Они же в Лэннэс буквально царят.
Талия услышала какое-то копошение в мемориальной комнате, но прежде чем она успела пойти на звук, из стены вдруг выдавились боком диковинные колючие пяльцы. С грубой серой канвы алайке улыбалась, видимо, праматерь лэнэссер. Следом высыпалось ещё с десяток – больших и маленьких, с портретами, натюрмортами, пейзажами. Вышивки на них были выполнены в разных манерах, но на каждой неизменно присутствовал хотя бы один хищный одуванчик: он то назойливым утренним солнцем заглядывал в спальню влюблённых, то гербом горел на щите двухголового воителя, то становился оттиском на лежащем в луже вина письме.
– То есть... ботанофобия кого-то из вас не смогла одолеть ещё чью-то одуванчикофилию? – Талия уже не знала, плакать ей или смеяться.
– В нас нет согласия. Нет порядка. Мы неоднородны. Не едины. Нам не понадобилась бы ты, сложись всё иначе, – пробурчала Согриа.
– Но почему же, проектируя себя, вы не озаботились механизмами для борьбы с подобными... неполадками? Вашему организму нужен же какой-то... иммунитет? А если кто-то извне внедрил бы в вас что-нибудь похуже нежелания делить пещеры с фикусами в горшочках?
– Мы превосходно защищены от внешних угроз. Но с внутренними всё иначе. Грибница должна была объединить нас, умножить наши силы, сохранить нас, а не подавить. Мы слишком доверяли себе и друг другу. Нам казалось, что мы в достаточной мере знаем себя. И, если в ком-то из нас есть изъян, благотворное влияние окружающих исцелит его.
– Но оно не исцелило... Душевных блох чужими зубами не выщелкаешь.
– Верно. Не верно. Смотря чьи это зубы. Смотря какие это блохи. В любом случае теперь уже поздно сокрушаться о недостаточной подготовке. Мы больше не отдельные существа, которые могут отправиться к лекарям душ. Тебе придётся чинить нас как механизм – выпрямлять погнутые зубцы и вычищать песок из шестерёнок.
– Вы хотите, чтобы я просто стёрла это воспоминание? Вы и этого сами не можете?
– Нет. И нет. Мы не можем, но, если бы и могли, этого было бы мало. Дело не в воспоминании, а в уязвимости. В слабом месте, в которое оно, возможно, угодило. Не угоди оно, могло бы попасть нечто другое. Сходное. Или нет. Нас нужно исправить. Наладить. Усовершенствовать. Ты чуешь, ты можешь, ты не сойдёшь с ума и не злоупотребишь. А затем уже вырезать из нас всё родившееся из страха. И залатать прореху.
Талия снова подошла к разрыву в стене, чтобы отсечь противно хлопающую на сквозняке плёнку. Далеко внизу розово-фиолетовые корни Согриа-дерева таяли в беспокойной зеркальной поверхности. Приближаясь к ней, они теряли цвет и плотность. Казалось, они сами становятся водой прежде, чем нырнуть в неё. В точности, как у...
– «Но ведь Дерево же растёт не из земли...», – пробормотала Талия. – Кое-кто из анэис всё же знает про вас и даже видел вас такими, какими вы сейчас мне снитесь. Этих прозорливиц как минимум двое.
Согриа не ответила, но пятка алайки вдруг провалилась в появившийся в полу желобок. Он начал стремительно удлиняться, змеясь куда-то прочь из комнаты. Последовав за ним, Талия вошла в одну из расширившихся ниш в мемориальном зале, миновала ещё один покой, сплошь забитый металлическими ящиками, и оказалась в узком живом колодце. Почти весь его занимала винтовая лестница. Белёсая, с узкими скользкими ступенями и разбитым на сегменты центральным столбом, она походила на закрученный штопором позвоночник с торчащими во все стороны ребрами. Талии стало не по себе – не от вида лестницы, конечно, от предчувствия, что на другом её конце она обнаружит нечто... нечто такое, о чём потом захочет забыть. Но не сможет.
Посреди полости, тускло бежевой, точно старые кости, играли радужными красками широкий гамак под пологом и роскошный ковёр. Приметный долинничий ковёр с полукругом примятого ворса сбоку... там, где некогда стояла купальная бадья с резными корабликами.
– Так была... бывает здесь? – не в силах сдвинуться с места, спросила Талия. – Вы забрали её, но она вам почему-то не подошла?
– О, она подошла! Безупречно, идеально. Но для иных целей.
Алайка собралась было спросить – для каких, но осеклась. Как минимум об одной она уже догадывалась.
– Значит, я тот кандидат, который «сформировался случайно, обнаружен, испытан, усовершенствован и рекомендован»? И как давно? Как давно госпожа Амфери меня... совершенствует?
– Практически с самого твоего появления в Бездне. Она подумала, что ты можешь подойти нам. А потом решила, что никто не подойдёт лучше. Мы не поверили ей, но она доказала нам. Привела десятки, сотни примеров.
– Она следила за мной.
– Никто не знает тебя лучше, не дорожит тобой больше. Она пестовала тебя с котячества. Вела сюда – через множество промежуточных целей. В твой жизни не было существа важнее. Она – твоя личная Тиалианна.
– Промежуточных целей? Вроде служения Милосердному?
– Нам кажется, это была вполне логичная ступень. Ты многому научилась. Ты доказала нам, что Амфери не ошиблась в тебе.
Талия нервно расхохоталась, обхватив себя руками. Она многое выдержала в последние дни, но узнать, что дело твоей жизни, то, к чему, казалось, тебя вела сама судьба, окажется лишь тестовым заданием на собеседовании – это было уже слишком. Она представила госпожу Амфери, презентующую её Согриа, точно «охотница за головами» – совету директоров: «Прошу вас обратить внимание на эту хвостатую особу, да, она юна, но зато как перспективна!..» Пакость какая! Похищенная (которую саму следовало бы теперь переименовать в Похитительницу) наблюдала, документировала, а что-то, наверное, и организовывала, давая протеже шанс проявить себя нужным образом, а потом ещё и записи эти начальству показывала – подкрепляла пункты характеристики в резюме «соискательницы» примерами из её жизни.
Талия заявляла Сиамору, что пошла бы и против наэй, отвернись они от замысла Бесконечного – Амфери ставила галку напротив пункта «Ставит преданность делу на первое место». Талия растроганно признавалась себе, что никогда бы не попыталась разлучить Эбу, Сиамора и Ларе, если бы влюбилась в одного из них, но на дух не переносила бы других – Амфери выразительно стучала карандашиком по строчке «Не склонна разрушать гармоничные системы ради собственной выгоды». Пламенная речь Талия в защиту анлиморских порядков, чуждых её собственной душе, но идеально подходящих местным обитателям, превращалась в «Не склонна к попыткам переделывать души и навязывать существам своё представление об идеальном общественном устройстве». А сколько ещё таких эпизодов крылось в её прошлом? Десятки? Сотни? Вот Талия рассматривает души сирот в приюте Святого Куба, даёт рекомендации, в какой из филиалов их лучше определить. Вот она гневно царапает камни, впервые узнав о том, как часто до сих пор в Бесконечном нарушаются права душ. Вот не спит всю ночь, штудируя запрошенные из архива сводки о подобного рода преступлениях. Талия не удивилась бы, продемонстрируй Амфери Согриа и то, как её протеже бережно распутывает спятившие престарелые лэнэссеры, приговаривая при этом: «Посмотрите, эти нежные ручки могли бы принести порядок и в хаос ваших хитросплетений». А что, ведь и вправду похоже: отделить один одуванчик от другого, аккуратно удалить ранящие себя и соседей шипы, заклеить проколы парочкой лепестков, распорками и растяжками направить рост побегов в нужную сторону...
Вот, вот что на самом деле стояло за опасениями Ирсона и за её собственным бегством из дворика с Чем-то Странным и приступом паники, случившимся потом. Они оба чуяли: вокруг Талии плетётся какая-то сеть... только как им было догадаться, что сеть эта – грибная? «Так кормят только на убой»... Да. Так всё и вышло. Как и то, что Талии день за днём приходится собирать из живых существ большую мозаику.
Не выдержав наплыва воспоминаний, алайка сменила форму и судорожно свернулась клубком. Ей стоило огромного труда свыкнуться с тем, как много знала о ней анлиморская троица. Переварить же то, что она фактически прожила всю свою жизнь под лупой, казалось и вовсе нереальным. Возможно – только пока, но Талия в этом сильно сомневалась.
***
«Навязчивые страхи – своего рода самозарождающиеся проклятия. Душа извлекает неверный вывод из ситуации, реагирует неоправданно бурно и закрепляет в своих гибких структурах то, чему там не место. Эти злокачественные образования можно удалить двумя способами: изнутри и извне. Внутренний путь долгий и трудозатратный: вы, во-первых, беседуете с существом, помогая ему лучше узнать себя, ясно сформулировать основные особенности своего мировоззрения и начать жить, действовать в соответствии с ними – то есть проводите обычную духоформирующую работу. Во-вторых, вы говорите с существом собственно о предмете его страхов, постепенно подводя его к осознанию, что предмет этот не представляет для него угрозы, достойной таких переживаний. В результате ваших совместных усилий, укрепившийся дух существа отторгает ослабленный вредоносный элемент, будто палец занозу. Ваш тел алаит при этом задействован в работе минимально: он может подсказывать вам интересные направления беседы, оказывать на вашего подопечного вдохновляющее воздействие, но и только. Большую часть работы проделывает он сам.
Но бывает так, что подобный метод не срабатывает. Тогда в дело вступаем мы, ан Элиатаны, с нашей «туманной хирургией». Прежде чем рекомендовать существу операцию, вы должны убедиться в двух вещах: что его страх не проистекает из ядра души (такое бывает чрезвычайно редко, но, увы, случается) и что осознанное преодоление проблемы не является частью Пути доверившейся вам особы, то есть актом в такой степени душеполезным, что лишить её возможности совершить его самостоятельно – преступление перед ней. Если оба эти момента учтены, тогда да – можете смело прописывать просителю туманную ванну и...».
– Стоп. Долина Снов тоже связана с вами? – остановив запись лекции, спросила Согриа Талия.
– Разумеется. Она чинит существ. Мы чиним существ.
– Сапожники без сапог, – хмыкнула Талия и тут же устыдилась. – Извините, вы уже не раз объясняли мне, но всё это так сложно уложить в голове. Вы же такие... грандиозные! А тут, казалось бы, такая мелочь. То есть для моего ума это, конечно, не мелочь, но не для вашего же.
Талия больше не представляла Согриа деревом. Пытаясь хоть как-то заглушить так никуда и не девшееся навязчивое желание приняться за усовершенствование её тела, алайка запретила себе видеть его во время своих мысленных путешествий и придала максимально осязаемые очертания её многоликой душе. И вот теперь по водяной сфере дрейфовал хрустальный остров, точно сплетённый из тысяч живых медуз. Талия то прохаживалась по нему, то растягивалась на самом краю, качаясь на волнах, как в люльке, впитывая каждое чувство, каждую пульсацию духа своих подопечных. А когда ей требовалось узнать для работы нечто ещё, просто свешивала ногу в память Бесконечного. Стоило её пятке коснуться воды, как остров мгновенно выцветал, а поверхность сферы превращалась в расплавленную радугу, припорошенную тончайшей серебристой пылью. В расплавленную радугу... или, скорее, в «кровь радуги»? Неважно. Талия больше не задавала грибнице не относящихся к делу вопросов, не позволяла воспоминаниям отвлекать себя – иначе ей было не выдержать.
На этом этапе Согриа мало чем могла помочь ей, алайке до всего приходилось докапываться самой. Случайно натолкнувшись на нелюбовь своей подопечной к растениям, Талия, сколько ни билась, так и не смогла нащупать больше ни одного существенного сбоя. Но они наверняка были, только крылись где-то в глубине. Тогда она решила зайти с обратной стороны: стала припоминать все странности Бесконечного, а потом уже выискивать их отголоски в коллективном разуме Согриа. Первыми ей пришли на ум неприятие массового производства, многотиражных изданий, технического прогресса и ряда магических направлений.
Вглядевшись хорошенько, Талия с восторгом убедилась, что не ошиблась. Но радость её быстро угасла, сменившись озадаченностью: дело здесь явно обстояло не так просто, как с боязнью цветочков. На сей раз отторжение Согриа скорее походило не на безосновательный страх, а на подсознательно сформированную позицию, некий подспудный вывод. Да, некоторые из составляющих грибницу существ пострадали от вещей из списка Талии: кто-то наблюдал, как его соплеменники захлёбываются бездумным потреблением благ; чьи-то близкие начинали жить жизнью героев светской хроники, отринув собственную, как заведомо более тусклую и приносящую слишком много терзаний; чей-то родной мир был захвачен, потому что его обитатели потонули в сладких грёзах, навеянных магами, подосланными к ним коварным соседом. Однако грибница не панически содрогалась при мыслях о заводах и генераторах иллюзорных миров, она была уверена: Бесконечному будет лучше без них. Более того, алайке мерещилось, что в этой своей позиции Согриа будто бы резонировала с чем-то много большим, чем она сама – огромным, древним, гармоничным и... внушающим почтение. Так что Талия отступилась. Эти вещи явно были не тем, что ей следовало трогать.
Ей на расправу достались страхи помельче – вроде крайне распространённых в Энхиарге нелюбви к варёной моркови и беспричинной боязни лимонных жуков. Сколько лекарей душ сломало себе (и друг другу) головы, пытаясь докопаться до их причин, а вот на тебе. И ведь никому не расскажешь!
В ознаменование завершения этого этапа своих трудов, Талия торжественно превратила одно из напластований Согриа в салатную грядку – в салатную грядку имени господина Витерна, как гласила табличка, голубевшая в свете сырной луны имени шаами Ларе.