17. БОЛЬШАЯ БАДЬЯ (ч.1)
В последующие дни Талия раз за разом возвращалась мыслями к этому странному разговору. В отличие от постоянных упрёков и придирок Инона, таких же пространных и, как казалось алайке, имеющих под собой так же мало почвы, слова Ирсона накрепко засели у неё в голове. Что могло настроить его на такой лад? Откуда столько горечи, подозрительности и беспокойства? Её внутренний Энаор настаивал, что дело в банальной неудовлетворённости жизнью, чувстве нереализованности, которые Ирсон успешно давил, занимаясь таверной, и которые распустились теперь махровым цветом рядом с зажившей куда более активной духовной жизнью Талией.
– Тебе же Паой-недопредатель про такие случаи на лекции рассказывал. Опять в одно ухо влетело, в другое вылетело? Твой Ирсон – высший танай. У него душа просит прозревать и вещать, а он что? Р-рюмки полир-рует. Как огр-раниченно, как пр-риземлённо, – мурлыкал эал.
– Одно другому не мешает, – возражала Талия.
– Отцовская история ему мешает. Ему бы к лекар-рям душ сходить, разобр-раться со всем этим. Но он не пойдёт, ещё не дозр-рел. И пока не дозреет, так и будет ср-рываться. А ты вдобавок подлила масла в огонь, упомянув его расцелованную Тианой в каждую чешуйку мамашу.
– Но, мне казалось, он уже... пережил всё это.
– Казалось. Прежняя ты – таблетка ничуть не хуже, чем все эти ребята из Соцветия, Талия. Пока вы путешествовали вместе, твои кошачьи чары вдохновляли его на самокопание и в то же время служили анестезией, когда он нарывал в своих недр-рах что-то особенно болезненное. А когда тебя не стало, весь груз снова лёг на его плечи.
– Почему же он тогда, действительно, не пошёл к лекарю душ? Ему же ничего не мешало.
– Испугался боли, решил вернуться в привычное болотце.
– Не надо мне тут, он не неудачник какой-то, – негодующе фыркнула Талия. – У него отличная таверна, и он чудесный, вдохновенный зельевар.
– Да-да, конечно-конечно. Только вот ему на самом деле этого мало. Ты сама понимаешь: то, что станет великим достижением для одного, прекрасно может быть провалом для другого. А чтобы получить нечто стоящее, частенько нужно пострадать – что далеко не все любят, в отличие от твоего покорного слуги.
– И ты думаешь, он приехал ко мне за этими самыми вдохновением и анестезией?
– Ага. Нашёл благовидный предлог и явился за новой порцией. За лёгким путём.
– А лёгкого пути не оказалось.
– Вот-вот. Никаких увлекательных приключений – одна рутина, да ещё и риск оказаться замазанным во всякие спорные делишки. И замотанная жрица, которую не поддержишь парой шаблонных фраз под стаканчик коктейля, вся такая себе на уме, вместо очаровашки с веснушками, радостно таскавшейся за ним хвостиком по его делам. Тут кто угодно сочтёт себя обманутым.
– Может, ты в чём-то и прав: в нём чувствуется какая-то непонятная досада. Но не только она.
– И что же там ещё пр-римешивается?
– Искреннее беспокойство, очень глубокое, словно он и впрямь что-то во мне увидел. Или что-то предвидел. Но, хоть убей, я не могу отыскать ничего настолько... тревожащего ни в себе, ни в нашем цветущем трио, ни в эзлуре Сепхоре.
– Ну, может, на тебя положил глаз кто-то ещё – мало ли в Анлиморе коварных особ с далеко идущими планами. Здесь уж, скорее, простака найти сложнее, чем в Линдорге общественный сортир, – загадочно заявил Энаор и, болезненно взмякнув, вдруг как в воду канул: видимо, это направление мыслей грозило завести алайку в такие параноидальные дебри, что её бедный разум превентивно избавился и от идеи, и от её «автора».
Но тревоги Талии остались при ней. Она придирчиво всматривалась в себя и окружающих, благодаря Бесконечный, что родилась в состоятельной семье и могла не подозревать себя хотя бы в том, что продалась за посулы роскошной анлиморской жизни.
Дошло до того, что подозрения алайки начали просачиваться в её сны. Разыгравшееся воображение то демонстрировало Талии расширенную версию давешнего видения с огненным червяком, где удочку с ним закидывал в озеро эзлур Сепхор, щеголявший в смешных штанишках в кильку, подвёрнутых на чешуйчатых щиколотках; то показывало ей Ларе, занимавшуюся каким-то жутким макияжем, сидя на лесной полянке. Глядя в парящее перед ней магическое зеркало, шаами наносила сочно-апельсиновые тени, нежно проводя по векам пушистой кистью. Сверкающие пылинки срывались с ворсинок и разлетались вокруг, оседая на цветах, травинках, палой листве и панцирях копошащихся в ней насекомых, утопая в шерсти лежащего полукольцом вокруг Ларе Сиамора. Алай даже не замечал этого, а вот муравьи, жуки, гусеницы и кузнечики вдруг замирали, а потом, будто забыв, куда шли, начинали карабкаться на корни, стволы и стебли – всё выше, выше, выше. Кто-то из них погибал почти сразу, вдруг прорастая морковно-рыжими грибами, точно в палетке Ларе были никакие не тени, а споры кордицепса. Кому-то удавалось прожить подольше. Запрокинув головы, шаами и её верный страж с заворожённым видом провожали их глазами – оранжевыми и бирюзовыми, как анлиморские флаги.
«Навещала» ночами Талию и Эба. Варварски наступив благословенной госпоже на хвост, каргнорианка пичкала её пирожками с глазами. И отнюдь не агшеллийскими слойками с выглядывающей из разрезов голубикой, а буквально – пирогами с глазами. Каждый раз после этого Талия просыпалась от мучительных приступов тошноты, но вовсе не потому, что глаза были скользкими и мерзко лопались. Алайка захлёбывалась последними воспоминаниями их бывших обладателей – одно другого отвратительней и безумней.
Она продолжала видеть сны и о... физическом единении с коллективом. Они всё так же приносили ей странный покой, ощущение гармоничности происходящего. Но только до утра. Проснувшись, Талия пугалась своих чувств, вспоминая слова Ирсона о том, что все окружающие существа свелись для неё к элементам прихотливого узора, который она создавала. Сколько бы алайка ни вглядывалась в свою душу, ни анализировала свои слова, чувства и действия, она не замечала за собой никакого пренебрежения друзьями, коллегами, подопечными, но, возможно, со стороны было виднее?..
К счастью, свободного времени, чтобы терзаться и изводиться, у Талии по-прежнему было в обрез. Наученная горьким опытом Эба зорко следила за этим.
– Никаких больше выходных. Даже не надейся, детка. Ты опять расклеишься и, лиар его знает, что ещё с горя в дом потащишь. Нет уж. Будешь скакать, пока не упадёшь. И не надо прожигать меня взглядом. Бабушка огнеупорная.
Она наседала на Талию так, что даже Ларе уже начала посматривать на Эбу с неудовольствием. А Парвел так и вовсе пару раз попытался отбить у древнего чудища беззащитную прекрасную принцессу. Но всё было тщетно. Управы на Эбу не находилось... до одного случая.
Разыскивая куда-то запропастившуюся Ларе, Талия оказалась перед покоями Сиамора. Дверь была приоткрыта. Находившаяся в кошачьей форме алайка всунула морду внутрь и подумала, что, видать, не её одну Эба довела до умопомрачения... а потом похолодела, вспомнив свой кошмар про макияж на поляне: Ларе стояла у левой стены и пальцами сосредоточенно размазывала по обоям искристые тени из длинной палетки, где уже не осталось ни одного чистого цвета. Талия собралась было деликатно прикрыть дверь, но художница заметила её и радостно взмахнула своей «палитрой», приглашая войти.
– Мне кажется, отлично получилось и, главное, похоже, – заявила шаами, задумчиво откинувшись назад и подперев подбородок перепачканным кулачком.
– Краски... очень красивые, – выдавила Талия, силясь уловить в хаотичных разводах хотя бы намёк на какой-то образ; понимание искусства никогда не было её сильной стороной. – И пахнет вкусно.
– Но чего-то всё-таки не хватает. Чего-то... кошачьего. Да, определённо кошачьего. Дай-ка мне лапу.
– Что? – оторопело переспросила Талия.
– Ну будь хорошей девочкой, дай мне лапку! – присев на корточки и хлопая себя по колену, словно разговаривала с большой собакой, попросила Ларе.
Удержаться было невозможно. Сделав максимально идиотскую морду и вывалив на сторону язык, Талия вручила шаами свою правую переднюю конечность. Вытряся искрошившиеся тени из палетки в крышку, Ларе повозила по ним подушечками алайки, а затем с неожиданной силой потянула её вверх, поднимаясь сама и заставляя Талию встать на задние лапы.
– Финальный штрих. Барабанная дробь, все задерживают дыхание. И когти не выпускают тоже. – Ларе собранно поджала губы, поудобнее перехватила свою мохнатую «кисть» и широко мазнула ею по краю «картины». – Да. Именно так. Одинарный отпечаток смотрелся бы слишком нарочито.
– О, вне всякого сомнения, – с наисерьёзнейшим видом покивала Талия, рассматривая получившуюся загогулину.
Ларе отпустила лапу алайки и зашуршала чем-то в вазе на соседней полке. Собираясь прилизаться, Талия посмотрела на свои расписные подушки... и грустно шмыгнула носом.
– Не спорю, без слёз не взглянешь, – сочувственно вздохнул разбуженный вспыхнувшими в её голове воспоминаниями Энаор. – Какая роспись лап без дыбы? Да и мастерица твоя – так себе. Куда ей до великолепной Монео! Жизненный опыт не тот.
– Да уж, шкур она ни с кого не сдирала, – хмыкнула Талия и хитро прищурилась: – Думаю, ей просто не было нужды: все сами радостно из кожи выпрыгивали, чтобы ей угодить.
– Ну из тебя-то она уже успешно узлы вяжет. С руки ещё не кормит, нет?
– Прекрати! – давясь смехом, потребовала Талия.
– Будет, – мрачно посулил Энаор, и алайка чуть не покатилась от хохота, когда через мгновение Ларе вернулась с горстью леденцов.
– Я пыталась найти аланаевые, но противный Сиамор их все уже выбрал. Однако шпионские сводки подсказывают, что вишнёвые тоже подойдут. М-м, вкусные, – довольно прищурилась Ларе, отправив парочку карамелек за щеку, и, погрозив пальцем, протянула Талии ещё несколько: – Не кусайся, хорошо возьми.
Алайка испытывала огромное искушение цапнуть Ларе или, на худой конец, напустить слюней ей в ладонь, но устояла и деликатно взяла лакомство передними зубами.
– О, великий мур-рдрый Энаор-прозорливец, бесценный и неподражаемый, – самодовольно заворковал эал.
– И-и что мы только что делали? – покосилась на стену Талия.
– Помогали кое-кому почувствовать себя как дома – у нас там была точно такая же безумная стенка. Мы с госпожой Амфери однажды подурачились, а Сиамор решил не стирать, – сделав несколько шагов по комнате сказала Ларе. – Всем известно, кошкам свойственно привязываться к жилищам и любимым игрушкам, а кое-кто у нас в этом смысле кот в квадрате. Даже в кубе. Он жутко привередливый, но если уж что-то ему понравилось, то, не приведи Линола, это куда-то денется. А мы сейчас остались без большей части обстановки. Вот и приходится восстанавливать, что возможно. Хорошо, что у меня были запасы...
– Но ведь есть же переездные заклинания, они позволяют переносить всё, включая обои, паркет и даже фрески всякие.
– Да, конечно, у Соцветия в этой области есть и свои, запатентованные, разработки, – кивнула Ларе. – Но, если бы мы ими воспользовались, наш дом уже не получилось бы так дорого сдать. Это же Анлимор, здесь многие готовы переплатить в несколько раз, чтобы пожить в интерьере, в котором до этого обитал кто-то известный. Так что...
– Так что не мешай, Талия, анлиморцам давиться за медяк. Это как-никак их главная национальная забава, – закончил за шаами Энаор.
– Ничего себе у вас остатки, – поразилась Талия, окинув взглядом просторную, уже полностью отделанную комнату.
– Я ничего не говорила про остатки, Талия. Я сказала – запасы, – лукаво улыбнувшись, поправила её Ларе. – Если Сиамор прикипает к чему-то душой, я стараюсь, если возможно, обзавестись копией этого, а то и несколькими. Так сказать, во избежание.
Талия попыталась представить себе Сиамора, стенающего в лучших Энаоровых традициях по каким-нибудь пуфикам и подушкам, и не смогла.
– Он не ноет, он мужественно страдает молча. Но смотреть на это совершенно невыносимо, – точно прочитав её мысли, возвела глаза к потолку Ларе. – Вот я и делаю запасы посуды, мебели, обуви, одежды, разного текстиля...
– Носков патриотической расцветки? – подсказала Талия.
– Их – пока нет, он ещё недостаточно благосклонно высказывался по их поводу. Но, если выскажется, они будут закуплены незамедлительно, – заявила Ларе, оттопырив мизинчик. – Вот ты смеёшься, а он уже два с половиной века проходил в одинаковых сандалиях. Ну как их разлучить?
«Никак», – подумала Талия, потупившись. Глядя на лучащиеся нежностью глаза Ларе, невозможно было не вспомнить её рассказ о том, какую цену приходилось платить шаами за эту неуместную для особы её профессии дружескую привязанность.
– Какая же всё-таки это гнусность – требовать от кого-то, чтобы он разогнал всех своих друзей, – мысленно проворчала алайка, брезгливо царапнув ковёр задней лапой. – Фу.
– А ты-то у нас – щедрая душа, – фыркнул Энаор. – Я бы на тебя посмотрел, если бы ты захотела заполучить кого-то одного из них, а двое других тебе совсем не понравились. Или если бы им не понравилась ты.
– Это было бы неприятно, конечно. Но я уж точно не стала бы их клеймить за то, что они так дорожат своей дружбой. Просто смирилась бы и прошла мимо. На такое... гармоничное единство нельзя покушаться. Можно или вписаться в него, или молча отчалить.
– «Гармоничное единство», – где ты только этого набралась.
– В книжках. Ты ведь знаешь, стоит мне капитально напортачить, во мне просыпается страсть к самообразованию.
– Жаль, что ненадолго, – вздохнул Энаор.
Поддавшись кошачьему любопытству, Талия прошлась по жёсткому ковру, разглядывая незнакомый интерьер. Как и подавляющему большинству эалов, Сиамору нравились тёмные оттенки, но комната не выглядела мрачной из-за множества тускло-золотистых ламп и светящихся лент, спрятанных кое-где за колоннами и плинтусами. Эалийское тут прекрасно уживалось с энвирзийским: обивка стульев с гранёными ножками была стилизована под мох, полки для многочисленных магических безделушек мимикрировали под чёрные пористые трутовики, а по-анлиморски широкую кровать дополняла спальная ветка под потолком, хитро изогнутая, чтобы по сторонам её было удобно свешивать лапы.
– Не любишь такие? – проследив её взгляд, спросила Ларе.
– Я с них вечно шмякаюсь, – прижала уши Талия. – Да и жёсткие они. Мне больше нравятся всякие подушки, гамаки и корзинки, где можно... поклубиться всласть. А кто это у тебя?
– Линола Компрометирующая, – сказала Ларе, передавая ей золотистую статуэтку, изображающую прекрасную женщину в длинном платье с глубоким узким вырезом. В правой, вытянутой вперёд, руке она держала цветок, а в левой, заведённой за спину, странное оружие – лезвие без рукояти, будто свёрнутое из мелко исписанных листков бумаги. – Ты ведь знаешь, что гражданскую войну у нас остановила не только великая любовь Первой Шаами и Вознесшегося Эзлура, но и те... ценные сведения, которые им удалось собрать о зачинщиках беспорядков с обеих сторон. Вот бедный Зизи и захотел это изобразить. Он планировал отлить большую статую для одного из парков, но власти её забраковали.
– Почему? Она же такая красивая и со смыслом.
– Именно из-за смысла. Линола – олицетворение Соцветия, его божественная покровительница. А Соцветие ни при каких обстоятельствах не использует сведения, полученные от своих клиентов, против них. Так что такая статуя наводила бы зрителей на неверные мысли. Я люблю Зизи, но и с властями тут не поспоришь.
– А Сиамору, значит, хотелось бы, чтобы Соцветие... почаще показывало шипы?
– Сиамору? Нет, конечно! – даже рассмеялась Ларе. – Ему нравится, что мы такие нежные, безобидные цветочки – не плетём никаких интриг, не вынашиваем никаких коварных замыслов, лишь украшаем мир и даже не помышляем о том, чтобы...
– Ой, Ларе, об украшении мира! Я ведь шла к тебе поговорить по поводу интерьера – с какими-то аквариумами и скелетными рыбами, – спохватилась Талия. – Сарвах в них влюбился и очень переживает, что мы выберем что-то другое. Он даже пообещал пожертвовать в пользу кафетерия половину своих пайков – не знаю, что уж его так проняло.
– Я показала ему наброски за обедом, и его будто скат ужалил. Кажется, это что-то из детства. Погоди, они были у меня где-то здесь, – она забегала глазами по столу Сиамора. – Так, нет, сейчас...
Не найдя на донельзя захламлённой крышке ни нужных бумаг, ни достойного места Линоле, Ларе определила статуэтку на один из «трутовиков» и принялась рыться в пространственном кармане, вшитом в широкую штанину.
– Сиамору разонравился его кабинет? – спросила Талия, глядя на уже знакомый ей треугольный стол с вращающейся серединой.
– Эба превзошла себя и сумела-таки допечь и его, так что он решил теперь работать здесь.
– А на эти покои, надо полагать, наложено могучее антиэбовое заклятие?
– Почти. Они с Сиамором условились, что она сюда никогда не заходит без приглашения. И не колотит в дверь. И не мучает никого под дверью, вынуждая впустить её.
– И как же, интересно узнать, он этого добился? – завистливо протянула Талия.
– Шантажом и угрозами, – без улыбки ответила Ларе, и алайка так и не смогла понять, шутит ли её собеседница. – Кстати, я бываю здесь с трёх до пяти, в остальное время этот подоконник совершенно вакантен.
– Это... как-то неловко.
– Вы такие смешные! Одному неловко пригласить, другой неловко напроситься. Вы – товарищи по несчастью, с вами обоими случилась Эба, какие тут могут быть условности?! – всплеснула руками Ларе. – Давай-ка, иди, устройся как следует и спокойно изучи свои эскизы. Ну же, прыг! – широко улыбнулась она, гостеприимно похлопав по разложенным за шторой подушкам наконец-то найденной папкой с набросками.
***
Талия далеко не сразу отважилась воспользоваться приглашением шаами. Однако Эба продолжала лютовать, и мысли благословенной госпожи раз за разом невольно утекали в сторону укромного уголка с пахнущими ирисами подушками и гроздью стеклянных ламп под сводом. Просто так объявиться на Сиаморовом пороге – хотя, в сущности, это был её собственный порог – Талия себя заставить не смогла. Улучив момент, она улизнула в город и в какой-то антикварной лавчонке обзавелась кружкой с крышкой. Фарфоровая, но выглядящая точь-в-точь как обрубок ветки с ручкой-сучком, она была великовата для алайской руки, зато в качестве грелки должна была подойти идеально. Продавец, явно заинтригованный выбором именитой покупательницы, похвалил её вкус, заявив, что отныне благословенная госпожа может снимать с подчинённых стружку, не опасаясь, что та угодит ей в чай. Талия собралась было простонать, что это ещё не понятно, кто тут чего с кого снимает, но смолчала, напомнив себе, где находится.
Наполнив кружку аланаевым мармеладом в горьком шоколаде – любимым, как она знала от Ларе, хозяином убежища – Талия постучала в дверь. Ей открыли не сразу, и алайка, косясь на руки, успела засомневаться, не переборщила ли с подготовкой к своему визиту, но Сиамор так искренне обрадовался подарку, что её смущение пропало... чтобы тут же вернуться, когда он галантно придвинул к подоконнику табурет и взбил пару подушек, дурашливо ворча что-то про примявшую их лежебоку-Ларе. Это слово настолько не подходило деятельной, подвижной шаами, что Талия аж хрюкнула от смеха. К её облегчению, почти сразу после этого Сиамор вернулся к своим делам, и она смогла, юркнув за портьеру, перевести дух. Самое неловкое было позади.
Вид из комнаты Сиамора был ещё неказистее, чем из её собственной. Их общий скальный дворик здесь сужался всего до тройки-четвёрки хвостов. Сбегающий со стены водопад плюща разливался по полу, обтекая горшки с замшелыми обрезками карнизов, образцами обивки и странного вида железками, отчего проход и вовсе превращался в какой-то замусоренный овраг. Почему ни Сиамор, ни Ларе до сих пор не извели всё это непотребство, так и осталось загадкой: Талия не решилась спросить, боясь, что её слова могут прозвучать как упрёк.
Они вообще нечасто общались. Иногда Сиамор делился с ней забавными ляпсусами и интересными фактами из исследований, с которыми работал, или рассказывал, как продвигается разбирательство по поводу инцидента в Ар-Диреллейт. Иногда Талия зачитывала ему что-то из прихваченных с собой книг. Она подумывала наладить сотрудничество с «Клубом Подёнок» – небольшой общественной организацией, поддерживавшей обладателей устающих душ, помогавшей им осознать, что они могут добиться в жизни ничуть не меньшего, чем их более долгоживущие собратья. Талия недавно побывала на их благотворительном вечере и так вдохновилась, что теперь поглощала на досуге всю выпускаемую ими литературу: от биографических брошюр и статистических подборок до сборников частушек и поучительных детских сказочек про трудолюбивых смертных мотыльков и беспечных бессмертных косиножек.
Поразительно, сколько было в Бесконечном напрямую связанных с её работой вещей, о которых Талия никогда толком не задумывалась! Например, хотя она, конечно же, слышала о том, что многие правительства охотнее берут на госслужбу смертных существ, алайка только теперь осознала, чем они при этом руководствовались. А, казалось бы, это было прозрачно, как бекло: если ты бессмертен, хорошо устроился в жизни и не обладаешь особо отзывчивым сердцем, у тебя куда меньше стимулов заботиться о благе общества в целом, чем у смертного существа, которое, скончавшись, с высокой долей вероятности переродится на той же территории, вот только неизвестно кем. Когда понятия не имеешь, к какой национальности, полу или классу ты будешь принадлежать, «подстилать соломки» приходится везде и всюду.
– Да уж, ты десять раз подумаешь, стоит ли решать проблемы за счёт какой-то группы сегодня, если сам можешь оказаться её членом завтра, – усмехнулся Сиамор, когда Талия невольно поделилась с ним своим «открытием». – Поэтому смертные в среднем и эмпатичнее бессмертных.
– Одни мы, котики, блистательное исключение, – блаженно потянулась Талия.
Сиамор лишь улыбнулся, пробормотав что-то незначительное в ответ, и разговор стремительно затух. Так случалось практически всегда: пара-тройка, реже десяток реплик – и комната снова наполнялась тихим перешёптыванием бумаг и плюща. Странное дело, но Талия, и сама вечно трещавшая, как сорока, и всю жизнь окружённая такими же неугомонными друзьями, чувствовала себя в этой тишине на удивление комфортно. Она согревала алайку, мягко обволакивала, баюкала, поддерживала, точно пропитанная солнцем вода – натруженное тело. Талия расползалась по подушкам подтаявшей смолой и порой даже задрёмывала, роняя с подоконника ногу. Когда это случилось впервые, она проснулась от боли в продавленном острым краем бедре. Но, на её счастье, Сиамор ещё не закончил обставлять комнату, и в один прекрасный день возле окна появилось кресло, со спинкой достаточно широкой и потрёпанной, чтобы алайка не постеснялась пристроить на ней свою пятку.
Талии нравилось наблюдать, как Сиамор возится с бумагами: то горделиво возносится над ними, застыв статуэткой на медленно вращающемся постаменте (глаза его почти неподвижны – он читает по-эалийски, схватывая страницы целиком), то залегает, будто в засаде, азартно трепеща хвостом, то пытливо роет их носом, словно между листов завалялся аланаевый листок; как, одолев очередную стопку диссертаций, он торжествующе тянется, выгибаясь триумфальной аркой, а если какие-нибудь выкладки всё же отказываются сходиться – стрекочет, точно домашний кот на недосягаемую добычу, кривя морду и уморительно трепеща усами.
Ему вечно не хватало поверхности стола, чтобы уместить на нём все материалы, и он заставлял листы подниматься в воздух. Иногда их оказывалось так много, что они складывались вокруг алая в целый лоскутный шалаш. Как то раз, наблюдая эту картину, Талия подумала, что, если воспроизвести её в миниатюре и подсветить изнутри, может получиться забавный ночник с таинственным кошачьим силуэтом внутри. Тем же вечером она подбросила эту идею Ларе, и вскоре к кружке с крышкой добавилась лампа из папье-маше.
Глаза у бумажного Сиамора светились так сильно, что сверкали и сквозь пёстрый абажур. Оригинал, конечно, не мог похвастаться такой яркостью, но цвет его был куда богаче, чем у бирюзовых камешков Ларе. Талия ни у кого не видела такого необычного зеленовато-голубого оттенка. Как то раз, поглядывая на Сиамора через дымку тюля, она всю голову себе сломала, пытаясь вспомнить название минерала с таким же интересным переливом. Банальные изумруды, алмазы и сапфиры были отвергнуты сходу. Бериллы отправились следом. Малахит? Нет. Нефрит? Аналогично. На языке почему-то крутился хризолит, но на него походила её собственная радужка, а она выглядела совсем иначе. Талия добралась до уже каких-то совсем экзотических демантоидов с гроссулярами, когда её осенило – хризопраз! Алайка чуть в ладоши не хлопнула от радости и облегчения.
Но коситься на Сиамора почему-то не перестала. И в какой-то момент докосилась до того, что поймала себя на мысли: а как бы она почувствовала себя, если бы он вот прямо сейчас спрыгнул со стола, сменил форму, подошёл к ней и, отведя от лица тюль, будто вуаль, взял и поцеловал? Этот образ вспыхнул у неё в сознании настолько ярко, что Талия, испугавшись, как бы его отсветы не долетели до Сиамора, тихонько скатилась с подоконника наружу и засеменила прочь. «Ан Камианское ты отродье, еле ползаешь, а всё туда же», – ворчала она на себя, стараясь не увязнуть в плюще. Алайке казалось, что его жёсткие листья хрустят под ногами, как битая черепица. Но Сиамор, к счастью, не выглянул на звук.
Зато в общем дворе её тут же сцапала Эба.
– Попалась?! – радостно прорычала она в ухо своей жертве.
И та только вздохнула. Она действительно попалась... Никогда ещё Талия не была так рада видеть каргнорианку – лучше уж тонуть в делах, чем в таком мучительном смущении.
Однако, раз появившись, мысли о Сиаморе больше не захотели её оставлять. Хуже того, они крепли с каждым днём. Талии пришлось взять проявления своих чувств под жесточайший контроль, чтобы не оконфузиться окончательно, но краешек её сознания продолжал ехидно отмечать, что происходило бы с ней, не подавляй она естественных реакций. Алайка точно угодила в какой-то любовный роман, полный пошлейших ремарок. Сиамор бросал ей на ходу, что в буфете сегодня отличные креветки, а чья-то рука будто дописывала к её вялому «спасибо» – «сказала она, чувствуя, как подкашиваются колени». Он мелькал за окном, в прыжке ловя улетевшую страницу, и у благословенной госпожи «перехватывало дыхание от восхитительной игры мышц под его лоснящейся шкурой». И это было ещё самое пристойное из списка.
Нет, лукавить не имело смысла – Талия была очарована Сиамором. Причём очарована уже давно. Возможно, с того самого момента, как он рассказывал ей басню об озолоченном землекопе, и она, прознав о его травме, поражалась самообладанию своего собеседника. Но тогда, неверно поняв связь между ним и Ларе, Талия даже не обратила на эту симпатию внимания. А потом, когда всё прояснилось, на алайку навалились дела и ей стало вовсе не до чего и не до кого – включая саму себя. Однако стоило горизонту немного проясниться, как и с Талией всё стало кристально ясно. В этом была даже какая-то ирония: все кругом боялись, что её приберёт к рукам Ларе, а подлинная угроза клубилась себе по углам... и столам. И это была очень, очень серьёзная угроза – прислушиваясь к себе, Талия не переставала поражаться насколько.
Она никогда не считала себя особой ценительницей благовоспитанности. Элементарная опрятность, членораздельная речь без брани через слово – и сойдёт. Изысканное обхождение, подчёркнутое внимание к её персоне, скорее, даже портили ей удовольствие от общения. Не то чтобы откровенно настораживали, но заставляли чувствовать себя неуютно, вынуждая соответствовать. А Талии не хотелось. Ей нравилось валять дурочку, вгонять всех в ступор, грозясь отведать сырку из мышеловки и накручивая волосы на вилки вместо бигуди. Не была она и поклонницей созерцательных, сдержанных, а уж тем более замкнутых натур.
Но с Сиамором всё виделось под совершенно иным углом. Причудливое сочетание мягкости манер, тактичности и чуткости с цепкостью и быстротой ума, душевной стойкостью и решительностью завораживало. Она обмирала от одного того, как он смотрел на неё. В последнее время Талии доставалось много выразительных взглядов: Эба смотрела на неё как на внучку-лентяйку, которую необходимо протащить за руку по всем репетиторам, кружкам и секциям и при этом проследить, чтобы она не наелась кристаллов-запоминалок вместо конфет; Ларе – с весёлым лукавством, чуть покровительственно, но с уважением; Парвел – с тревожной надеждой; Инон – с пессимизмом и затаённым негодованием; Вимон и Мадон – с каким-то почти оскорбительным удивлением, будто поражаясь, как от такой пакости может быть столько пользы; Мехмарбев – с неприкрытой жалостью.
Взгляд Сиамора тоже был сочувственным, но это было сочувствие совершенно иного толка: от него не хотелось бросить всё и забиться в угол, причитая, за что же ей, бедняжечке, эти муки, а напротив, появлялись силы... продолжать мучиться дальше. Сиамор словно говорил: «Мне очень жаль, что тебе приходится так тяжело, я, как никто, понимаю, насколько сложно столкнуться с подобными испытаниями в столь юном возрасте. Но, посмотри на меня, я справился, и ты справишься, непременно, и через десяток лет тоже будешь вспоминать эти моменты едва ли не с ностальгией. Не сдавайся, твоя цель того стоит. Мы все рядом с тобой».
Предаваться самоедству в его присутствии казалось таким же неприличным, как ковырять в носу, а Талии вовсе не хотелось чем-то задеть его чувства. Рядом с Сиамором на неё нападала какая-то упоительная робость, точно она стояла в музее перед произведением искусства, спрятав руки за спину, чтобы не оскорбить его невольным касанием. И это было тем забавнее, что телепат уж никак не походил на хрупкую вазу, скорее такой вазой была она сама. Но Талии... Талии было страшно разрушить то зыбкое и чудесное, что зарождалось между ними. А в том, что оно зарождалось с обеих сторон, её ан Камианское чутьё не оставляло сомнений.
Едва ли она заинтересовала Сиамора с первых дней, во всяком случае – в романтическом плане. Он, как и Эба, изначально видел в ней лишь возможность поддержать чахнущую от бесприютности Ларе. Но, видимо, узнав больше о благословенной госпоже и, главное, её деле, постепенно проникся – ими обоими. Хорошенько прошерстив свою память, Талия обнаружила множество мелких знаков внимания, благополучно пропущенных ею между глаз и ушей. Но ярче всего выделялся момент, когда она наткнулась на Сиамора, вылетев с подпалённым хвостом из покоев ректорш Ар-Диреллейт. Теперь-то она понимала: он любовался вовсе не изяществом замысла головоломки, он любовался ею самой. Не той растрёпой, что, как пьяная, вывалилась перед ним из дверей, а вдохновенной защитницей устоев Бесконечного, которой она была за несколько минут до того. Тогда-то он, видимо, и решил, что она ему... по ноге.
Талия не могла сдержать досадливой улыбки, вспоминая давешний разговор с Ларе возле разукрашенной тенями стенки. Ну правда, до какой же степени она отупела от усталости, если не уловила тогда ни единого намёка шаами? От этого нарочитого «одному неловко пригласить» до рассуждений о Сиаморовой разборчивости и верности сделанному выбору. Хорошо, что поблизости не оказалось Ирсона – ему «обувные» параллели вряд ли пришлись бы по душе. А вот Талию они ничуть не смутили. В конце концов, к лицу ли жаловаться на подобное особе, сделавшей карьеру на работе с одушевлёнными предметами? Да и ступни у Сиамора были красивые, даже очень. И к благополучию её собственных лапок он был неравнодушен – ведь ради них он поселил у себя самое уродливое кресло в Бесконечном. А для услады её прекрасных глаз – не стал расхламлять свой двор, хотя сам явно предпочитал иные виды.
Почему-то вместо теплоты эта мысль вдруг обдала алайку холодом. Не-ет, это не она вела себя как дурочка. Это всё он. Он, коварная телепатическая морда, наперёд просчитал весь веер её возможных реакций на свои действия и решил затаиться, выждать, пока она дозреет сама. Подбадривающее слово здесь, мимолётный тёплый взгляд там, совет, данный будто невзначай... Да что там слова и взгляды – Сиамор сделал для Талии не многим меньше, чем Эба или Ларе, но провернул это с таким изяществом, что она ни разу толком не ощутила неловкости, не испугалась не оправдать его ожиданий, оказаться в неоплатном долгу или уж тем более стать жертвой каких-то махинаций. Ни единого подозрения не закралось в её голову. В результате, Сиамор – в отличие от тех же Эбы с Ларе и эзлура Сепхора – если и появлялся в её кошмарах, то лишь мельком, на фоне, и никогда не делал ничего предосудительного. О да, его план сработал по всем фронтам. Поведи он себя откровеннее, как у них тут в Анлиморе принято, Талия неминуемо начала бы избегать его, посчитав, что худшего момента для воркования по дуплам просто невозможно отыскать. Она бранила бы себя озабоченной ан Камианкой не в шутку, а всерьёз; постаралась бы задавить в зародыше неуместное чувство и, кто знает, может быть, и преуспела в этом. А так, исподволь, оно преспокойно росло, постепенно заполняя освобождавшееся от дел и тревог место, пока не окрепло достаточно, чтобы без риска проклюнуться в сознание. И пёс его теперь оттуда выкорчуешь. И ведь даже не постеснялся похвастаться своим... хитроумием! «У всех свои стратегии охоты...» Вот тебе и «подушенька-подруженька». Жуткие, ушлые анлиморцы, расчётливые, как незнамо что!
Случись это озарение пару недель назад, всё закончилось бы тем, что Талия посмеялась бы над собой, посочувствовала бы Сиамору, что он перемудрил самого себя, выбрав для своих манёвров самый проблемный объект из всех возможных, а потом просто наслаждалась бы его обществом. Но, увы, разговор с Ирсоном всё испортил.
Не был ли и Сиамор приманкой или даже одним из клыков в пасти вознамерившегося переварить её города? Талия твердила себе, что, конечно же нет. И Сиамор слишком сильная личность, чтобы быть чьим-то клыком, и она сама... не лыком шита. Она, конечно, очень молода, неопытна, но никак не пустышка – заполняй, чем хочешь. «Да неужели? Ты слышала собственные речи, их благословенная госпожа? Сколько в них твоего, а сколько – чуждого? Взять хотя бы ту проповедь, которую ты прочитала нам...» – шипел в её сознании издевательский голос Диреллеи. Талия оглядывалась назад и с ужасом понимала, что волшебница права. Многие из идей, за которые ратовала алайка, принадлежали вовсе не ей. А в «той проповеди» и вовсе нашлись отголоски слов жреца Кворха, так ужаснувших её всего месяц назад – слов о необходимости перестать нежничать с «залюбленными детьми» наэй, жалующимся на них по пустякам, забывшими, какой ужас творился в Бесконечном до их прихода. От подобных мыслей Талии начинало казаться, что она, как абажур нового Сиаморова ночника – полая и вся сшита из листков с чужими текстами.
И Сиамор... У него прекрасная душа, в этом нет сомнений. Но не пойман ли он сам в какую-нибудь изощрённую ловушку, не стал ли невольным инструментом чьей-то воли? Да, когда-то он сумел перехитрить самого Ректора, но, кто знает, не нашлось ли в Анлиморе кого-то ещё коварнее? Одурачили же линдоргцы умницу явера Паоя...
Приятного в этих размышлениях, разумеется, было мало, и Талия благодарила отчима Сиамора за подкинутый десяток совершенно зубодробильных задач по работе с плотью, вечерами просто валившими её с ног. Проблемы это, конечно, не решало, но... помогало хоть как-то держаться.