Глава 197 «Ты мой уют»
Иногда любовь — это не цветы, не громкие признания и не поцелуи под дождём. Иногда любовь — это просто сидеть рядом. Смотреть. Замечать. Запоминать. Быть рядом так, чтобы человек чувствовал: с ним всё в порядке. Он может просто дышать — и быть любимым.
В тот вечер Даня молчал. Молчание его было не тяжёлым, не острым, как бывало раньше, когда внутри всё ломало и скребло. Нет. Это было молчание простое, тёплое, как тишина поздней деревенской ночи, когда слышно только, как скрипит деревянный пол, как где-то далеко журчит речка, и как звёзды мерцают, будто дышат вместе с тобой.
Они сидели на веранде. Старая деревянная скамья, два пледа, кружки с чаем, давно остывшим. В воздухе пахло вечерней свежестью, травой и чем-то сладким — виноградным паром от Даниной электронной сигареты.
Лёша сидел с чуть приподнятыми бровями, наблюдая за ним. И, как всегда, не мог налюбоваться. Даня снова и снова хрустел пальцами — привычно, автоматически, словно прокручивал какую-то старую плёнку в голове. Для кого-то — просто жест. Для Леши — целая симфония.
Он любил всё в этом парне. Особенно то, чего никто не замечал. Хруст суставов. Слегка хриплый голос по утрам. Тень, которая появлялась на его лице, когда он задумчиво смотрел в точку. И как он держал в руках сигарету — всегда аккуратно, почти церемониально.
— Ты опять смотришь, как будто я картина в музее, — лениво заметил Даня, не поворачивая головы.
— А ты не в курсе? — Лёша потянулся ближе, устроился плечом к его плечу. — Ты самая любимая моя экспозиция. Только нельзя трогать? А я вот всё трогаю.
Даня усмехнулся. Хруст. Щелчок. Облако пара вырвалось из его губ и разошлось в воздухе, будто лёгкое воспоминание. Он прикрыл глаза. Лёша не сводил с него взгляда.
— Тебе, правда, нравится, как я щёлкаю пальцами? — почти недоверчиво спросил Даня.
— Не то слово. Это... как пульс. Когда я слышу, как ты это делаешь, я знаю — ты рядом. Живой. Здесь. Со мной.
Даня вздрогнул от этих слов — не от холода, от нежности, которую он всё ещё не научился спокойно принимать. Он чуть отвернулся, но Лёша всё равно видел, как уголок его губ дрогнул — слабая улыбка, как первый луч солнца после долгой зимы.
— Ты идиот, — буркнул Даня, снова делая затяжку.
— Знаю. Но твой.
Они сидели молча. Время текло медленно. Даня убрал сигарету, обхватил ладонями кружку, в которой чай уже остыл, но Лёша тут же встал, вошёл в дом и вернулся с новой. Горячей. Обжигающей.
— Я не просил, — сказал Даня.
— А я не спрашивал, — спокойно ответил Лёша.
Он сел рядом и накрыл Данины руки своим пледом. Потом взял одну руку, поднёс к губам и поцеловал костяшки пальцев. Даня вздрогнул.
— Ты ебанутый, — слабо прошептал он. — Кто вообще любит такое дерьмо?
— Я. Люблю. Всё. В. Тебе. — с каждым словом Лёша целовал его пальцы. — Твоё дерьмо — самое любимое на свете.
Даня сдался. Просто опустил голову на плечо Леши. Лёша сразу обнял его второй рукой, притянул ближе, так, чтобы их дыхание стало единым. Он снова ткнулся носом в его волосы — бордовые, тёплые, пахнущие корицей и чем-то чуть лавандовым.
— И запах у тебя любимый. Ну как так можно? — прошептал он, улыбаясь.
— Я сдохну от сахарного диабета с тобой, — пробормотал Даня в его рубашку. — Хватит так...
— Никогда, — серьёзно ответил Лёша. — Мне вообще всё равно, как ты выглядишь, как ты злишься, куришь, материшься. Ты весь — ты. И я весь в тебе.
Он гладил Дани по спине, по плечам, по волосам. И Даня не отстранился. Он всё ещё удивлялся, как Лёша мог любить его не только за лучшие стороны, но даже за странности, за привычки, за то, что он всегда скрывал.
И впервые за долгое время Даня почувствовал: его можно не бояться показывать. Можно быть. Просто быть.
Хруст. Ещё один. Ещё. Лёша прижал губы к макушке.
— Щёлкай сколько хочешь. Это музыка. Для меня.