Этим летом холодно.

Тишина на чердаке была почти физической. Тёплой. Плотной.
Мир снаружи замедлился, замолк, как будто дал им передышку.

Даня лежал, свернувшись, уткнувшись щекой в колени Лёши. Он не плакал — уже нет. Но глаза оставались тёплыми и влажными.
Плач никогда не уходил просто так. Он оставлял за собой след — как дождь на стекле: не льёт, но всё ещё видно.

Тело его, несмотря на успокоение, не отпускало напряжение. В пальцах — спазм. В плечах — всё ещё дрожь, как будто с ним говорила не реальность, а последствия того, что могло случиться.

Лёша смотрел на него сверху вниз. Не с жалостью, не с тревогой — с таким взглядом, каким смотришь на человека, которого хочешь обнять всей душой, но боишься дотронуться слишком резко, чтобы не спугнуть.
Он уже не гладил его — просто держал ладонь на затылке, чувствуя, как под ней медленно и хрупко возвращается жизнь.

Вдруг он почувствовал: рука у Дани — холодная.
Не просто прохладная.
Ледяная.

Он взял её осторожно в свои ладони.
Пальцы твёрдые, чуть посиневшие, как будто он держал их в снегу.

— Чёрт... — пробормотал Лёша. — Ну и замёрз ты, солнце...

Он поднёс его руку к своим губам.
Не из героизма. Не из романтики.
Просто так, как будто было очевидно: если любимый человек замёрз — его надо согреть.
Он поцеловал сначала одну костяшку. Потом другую. Потом чуть ниже, ближе к запястью.
Не торопясь.
Как будто каждый поцелуй говорил: я здесь. я рядом. ты не один.

Даня дёрнулся. Резко. И тут же, будто инстинктивно, зашипел:

— Ты чё, блядь, ебанулся?

Голос был неуверенным, осипшим. Он сказал это, как всегда — грубо, резко, будто выстрелом, как бронёй.
Но щёки у него порозовели.
Глаза метнулись в сторону, будто он сам испугался собственного тона.

Лёша оторвался от его руки, замер. А потом... засмеялся.
Настоящим, хрипловатым, чистым смехом, которого у него не было, кажется, уже сто лет.

— Даня, ну ты чудо. Ты даже на грани истощения успеваешь меня послать.

— Ты меня пугаешь, когда вот это начинаешь, — Даня спрятал лицо в локоть, — как в романах, тьфу. Пошёл ты, Лёша.

— Знаешь, что самое смешное? — Лёша убирает волосы с его лба, — мне это безумно нравится. Я, наверное, псих. Но я обожаю, когда ты ругаешься. Особенно вот так — после того, как ревел на мне, как мокрый котёнок. Материшься — и всё, значит, возвращаешься. Живой.

— Ты какой-то дурак, — буркнул Даня, тихо.

— Возможно. Но я твой дурак. И я не перестану целовать твои руки, даже если ты будешь называть меня последним уебаном, понял?

Он снова взял его руку, и на этот раз Даня не дёрнулся.
Он только выдохнул — долго, тяжело. Как будто наконец позволил себе это принять.

— Они правда... были как лёд, — сказал он чуть тише, — я даже не замечал.

— А я замечаю, — мягко сказал Лёша. — Всегда.

— Это бесит.

— Почему?

— Потому что... — Даня замолчал, а потом выдавил, — потому что ты знаешь про меня больше, чем я хочу.
— А я и не лезу в те двери, которые ты не открываешь. Просто жду снаружи. Иногда с чаем. Иногда с поцелуем в руку. Иногда с глупой шуткой.

Даня приподнялся чуть, посмотрел ему в лицо. Глаза были красные, ресницы слипшиеся, лицо усталое.
Но внутри этого взгляда — появилось что-то новое.

Смятение.
Нежность.
И, самое главное — доверие.

— Ты мудак.
— Я знаю.
— Но почему-то с тобой теплее.

— Потому что я не даю тебе замерзать, — Лёша снова улыбнулся. — Особенно внутри.