Глава 170 Сломаться рядом
Всё внутри Дани гудело. Не громко — не так, как сирена, не как крик. А тише. Как будто кто-то внутри сидел и медленно, монотонно повторял: ты не выдержишь, ты не справишься, ты всё испортил.
Он сидел молча, обняв колени, уткнувшись лбом в свой затёкший, дрожащий живот. Воздух на чердаке был тёплый, пыльный, даже немного сладкий — пах старым деревом, шерстью кота и чем-то детским, давно забытым. Но внутри у него всё равно было холодно. Не от погоды — от себя.
От собственного тела, которое предавало.
От головы, которая не давала покоя.
От сердца, которое билось слишком быстро и всё равно казалось пустым.
Лёша сидел рядом. Тихо. Как будто понимал, что любое лишнее движение может разломать то хрупкое равновесие, на котором сейчас держался Даня. Не говорил ни слова. Просто был.
А Даня...
Он пытался держаться. До последнего.
Старался казаться нормальным. Сильным. Таким, каким, по его мнению, его должны были видеть.
Но внутри уже давно всё трещало.
Стыд — как кислотой — разъедал изнутри. Стыд за слёзы. За дрожь. За свою слабость. За то, что даже сейчас, при всём этом тепле и заботе, он не мог перестать ненавидеть себя. И это, казалось, делает его ещё хуже.
Он устал. Так, как устают не телом — а душой.
Той самой глубинной частью себя, где обычно живёт вера, что ещё будет хорошо.
А у него — этой веры не осталось.
Он не знал, как это произошло. Просто в какой-то момент перестал держаться. Перестал пытаться сидеть ровно, дышать глубже, держать лицо.
И лег.
Просто. Молча. Осторожно.
Головой — на Лешины колени.
И всё.
В этом не было драмы.
Это было тихо. Словно он сказал: я больше не могу, пожалуйста, будь здесь.
Лёша не отпрянул. Не напрягся. Не начал расспрашивать.
Он посмотрел вниз — и на лице у него появилась улыбка. Теплейшая, мягкая, бережная. Та, которую не рисуют специально. Та, что рождается только из любви.
— Эй... ну, солнце моё... ты чего? — сказал он почти шепотом, с той самой нотой, как будто говорил не словами, а ладонью по щеке.
Даня не ответил. Только закрыл глаза — и слёзы сами покатились по щекам, оставляя дорожки на бледной коже. Не истерика, не буря — просто тёплые, стыдные слёзы. Медленные, как снег весной.
Он прижался крепче. Уткнулся в колени, как в подушку, пахнущую солнцем, пылью и чем-то, что было только у Лёши. Домом. Детством. Тишиной.
Лёша не стал ждать слов.
Он просто медленно начал гладить его по голове. Пальцы — мягкие, бережные. Он даже не запутывался в волосах, просто водил рукой по бордовым прядям, будто распутывал клубок тревоги.
— Устал, да? — прошептал он.
Только два слова. Но в них было всё.
И разрешение. И принятие. И обещание.
Ты можешь быть уставшим рядом со мной.
Ты не обязан быть сильным.
Ты можешь сломаться — и я не уйду.
Даня всхлипнул тише, почти беззвучно.
И в этой тишине — впервые за много дней — появилось ощущение, что он не один на этом свете. Что не всё в нём уродливо. Что он всё ещё достоин... хотя бы быть рядом.
Лёша продолжал гладить. И что-то тихо мурлыкал — не слова, а звуки, как lullaby, как успокаивающий шум дождя по крыше. Кот прижался к боку Дани и задрожал, замурлыкал тоже, будто подхватил этот ритм. Даже воздух будто стал мягче, теплее. Чердак — не местом боли, а убежищем. Пространством, где можно быть собой. Даже в слезах. Даже в трещинах.
— Слушай... — вдруг сказал Лёша чуть позже, продолжая гладить. — Ты не представляешь, как ты мне важен. И пусть ты сейчас думаешь, что весь поломан — я всё равно вижу в тебе свет. Такой, что я сам тянусь к нему, когда мне плохо. Понял?
Даня не ответил. Но кивнул. Медленно, сквозь слёзы.
И этого было достаточно.