Глава 162 Сумка со значками
Комната была в порядке. Слишком в порядке. В ней не было живого — только вещи, которые лежали ровно, потому что Даня ничего не трогал. Ни с утра, ни днём, ни вечером. Как будто с каждой минутой он старался меньше взаимодействовать с этим миром, чтобы потом не пришлось оставлять за собой следов.
Он сидел на полу, прислонившись к кровати, и смотрел на сумку. Ту самую — тканевую, местами протёртую до тонкости. Её он купил ещё в восьмом классе — в тот период, когда верил, что одежда и значки могут сказать за него то, что он сам не умеет. Ему казалось тогда: если я не говорю, но на мне написано «больно» — может, кто-то поймёт.
На сумке было всё его прошлое. Маленькие значки с тупыми надписями:
— «fuck this»
— «alive»
— стилизованный кот, который курит
— лицо Курта Кобейна
— и один единственный, почти невидимый, с розой — он его купил тогда, зимой, когда впервые понял, что хочет умереть не громко, а просто — исчезнуть, как вялый цветок на окне.
Он провёл пальцем по краям одного из значков. Металл был холодным. Знакомым. Почти родным.
Время было 03:21. За окнами — абсолютно чёрная ночь. В доме — мертвая тишина. Только еле слышный шум кулера из кухни. Даня лежал в этой тишине уже час, два, может, больше. Слушал, как ничего не происходит. Не приходят сообщения. Не открывается дверь. Не раздаётся голос: «Даня, ты тут?»
Никто не спрашивал, где он. Никто не заходил.
Он подошёл к окну. Осторожно, как будто оно могло закричать. Посмотрел вниз. Темно. Спокойно. Давяще. В такой темноте даже не видно себя. И это — прекрасно.
Он снова сел на пол. Протянул руку к тумбочке, взял маленький антисептик — тот самый, который помогал дышать, как будто возвращал в больницу, в ту самую постель под капельницей, где всё было на паузе.
Сделал один вдох. Второй. Спирт щипал нос, но в этом было что-то родное. Что-то, что не врёт.
В отличие от всех этих "мы тебя любим", "держись", "Лёша просто запутался", "Катя не со зла"...
Все врали. Даже Лёша.
Он встал. Плавно. Словно боялся расплескать внутреннюю хрупкость.
Он открыл шкаф и начал одеваться:
— рубашка, которая висела слишком долго,
— худи, растянутое, но без запаха чужого,
— джинсы, которые были чуть малы,
— куртка — самая обычная, с пятном на рукаве.
Телефон он выключил. Симку достал и оставил на столе. Пусть думают, что он есть. Пусть ждут сообщений. Пусть гадают, жив ли он. Он не обязан объяснять.
Он снова подошёл к сумке. Ткани не хватало на одно плечо — протиралась. Он перекинул её через голову, чтобы было удобнее идти.
В карман положил наушники. Не чтобы слушать, а чтобы были. Пусть по пути играет что-то — всё равно он не слышит слов. Он просто не хочет звуков этого мира.
Он медленно отпер дверь. Каждый щелчок казался громче, чем гром. Дом не шевельнулся. Все спали.
Он знал, где не ступать — какие половицы предательски скрипят. Какие ручки дверей издают "щёлк", когда отпускаешь. Как обойти комнату, где спит Игорь, и не задеть книжку на тумбочке, потому что она может упасть.
Он прошёл. На кухне — тёмно. Он не включал свет.
Одел кеды. Старые. С трещинами.
Открыл дверь. Вышел. Закрыл за собой. Без звука.
На улице пахло деревом, сырой травой и... свободой. Такой странной, холодной, чужой. Но честной. Он впервые не чувствовал взгляда в спину. Никто не стоял за шторой. Никто не шёл следом. Он один.
И это — идеально.
Он пошёл. Прямо. Без карты. Без плана. Без мыслей.
Сумка со значками болталась на боку. Стукала по бедру. И каждый удар был будто напоминанием:
Вот ты. Всё ещё ты. Всё ещё жив. Всё ещё идёшь. Без них.