Глава 163 Там, где никто не знает моего имени
Даня не знал, сколько времени прошло. Он шёл. Иногда стоял. Иногда садился на упавшее дерево и просто смотрел в землю.
Лес встречал его молча. Безразлично. Как будто — принял как своего. Здесь никто не задавал вопросов. Никто не смеялся. Никто не называл его "солнцем", "дураком", "слабым", "молчи, Даня", "сейчас не до тебя", "всё нормально, ты просто преувеличиваешь". Здесь он был никем, и именно в этом была вся прелесть.
Сначала он просто шёл.
Тропинка была — как будто нарочно оставлена кем-то до него. Ветки хлестали по куртке. В кедах набралось немного влаги. Но ему было всё равно.
Сумка тянула плечо.
Значки чуть звенели — металлический щелчок, как секундомер, отбивающий время его отсутствия из мира людей.
Он не включал музыку. Лес сам звучал — птицами, хрустом под ногами, иногда — далёким щелчком ветки, который заставлял сердце замирать на секунду.
Он остановился, когда увидел поваленное дерево. Не большое, не маленькое. Просто удобное. Природная скамейка. Он опустился на него, выдохнул, расстегнул карман сумки и достал флакон.
Белый. Крышка зелёная. Простой, аптечный антисептик. Без лишних слов. Как и он сам.
Он открыл его медленно, почти церемониально. Поднёс к носу. Вдохнул. Запах ударил резко — резче, чем обычно, на фоне запаха леса, сырой земли и хвои.
И всё снова стало ясным.
Воспоминания о больничной палате всплыли — не как ужас, а как спасение. Не как «тебя спасли», а как «ты был в безопасности, потому что за тобой следили».
А здесь — никто не следит.
И в этом была свобода.
И в этом была тревога.
Он вдохнул ещё раз. Долго. В носу защипало. В глазах тоже. Но он даже не моргнул.
Он вспомнил, как тогда зимой лежал с капельницей и молчал. Медсестра говорила:
— Даня, поешь.
Он не отвечал. Просто смотрел в потолок. Там была трещина, похожая на молнию. И сейчас, в небе над лесом, он искал ту же трещину. Но небо было ровным, мутным, тяжёлым. Как внутри.
Он засунул флакон обратно в карман, обнял себя руками и просто сидел.
Иногда он разговаривал внутри головы. Представлял, как кто-то садится рядом и спрашивает:
— Даня, ты чего тут?
А он в ответ:
— А где ещё мне быть?
В лесу хотя бы не было Катиного визга. Не было чужих рук, которые рвали рубашки и толкали в стену. Не было Лёши, целующего в висок, когда сам только вчера трахал Катю. Не было дурацких "извини", которые ничего не значат.
В лесу был только он.
И запах спирта.
Он встал. Пошёл дальше.
Иногда он спотыкался. Иногда — ловил себя на том, что смеётся. Тихо, беззвучно. Просто от мысли: а если сейчас волки? А если я провалюсь в яму? Кто узнает? Кто будет искать? Никто. Никто даже не знает, где он сейчас.
И в этом было облегчение.
Он достал антисептик ещё пару раз. Уже не чтобы успокоиться, а просто — напомнить себе: да, ты всё ещё здесь. Да, ты всё ещё один. Да, ты не спишь — это не сон.
Он нашёл какую-то вырубку — как будто старый лагерь. Остатки костра, бревно. Пусто. Природа забрала обратно то, что когда-то принадлежало людям.
Он лёг прямо на мох. Мягкий. Сырой. Противный. Но — живой.
В ушах шумела кровь. Он смотрел в небо.
И впервые за много дней не думал о Лёше. Не думал о Кате. Не думал, как выглядят его волосы. Не думал, кто с кем переспал, и кто кого предал.
Он просто дышал.
И пусть это дыхание пахло спиртом и гниющей травой — это всё равно было его собственное дыхание.