Глава 154 В деревне
Лето в деревне пахло горячей пылью, высохшей смолой, горелыми сосисками и детством, которое кто-то случайно выронил прямо в траву. День был ярким, безоблачным. Воздух дрожал от зноя, но никому не было дела. Устаревший магнитофон на веранде пел хрипло — «Король и Шут» звучал, как фон чьей-то затяжной юности. Собаки лениво гоняли мух, старый велосипед скрипел на каждом обороте колёс, а подростки — те, что называли себя «тусовкой» — лежали, смеялись, дурачились и жарили хлеб на палках прямо над костром.
Катя хохотала громче всех.
Она в коротких шортах и вытянутой футболке курила чужую сигарету и со смехом рассказывала, как «Даня, лошок, испугался лягушки». Смех подхватывали Маша, Игорь, Саша. Даже Денис, который обычно держался ровнее, захохотал. Кто-то предложил устроить «казнь Дани». Катя поддержала. «Только без крови, у него и так с головой не всё», — добавила она с фальшивым сожалением.
Все восприняли это как шутку.
Все, кроме Лёши.
Он сидел на коряге чуть в стороне. Пиво в его руке давно выдохлось, рука осела, а глаза смотрели в землю, будто пытались найти там объяснение. Он не слышал шуток. Он не смеялся.
Всё началось двадцать недель назад. Двадцать недель. Он считал.
Катя тогда впервые позвала его с собой: «Пойдём, покажу тебе, как мы "учим" одного задрота». Он пошёл. Сначала — из интереса, потом — потому что так было нужно, потом — по инерции. Издевательства над Даней стали чем-то вроде ритуала. Как будто это укрепляло их стаю. Как будто боль одного — цемент, скрепляющий их "дружбу".
Он рвал на Дане значки с рюкзака. Пинал его по рёбрам. Вырвал у него игрушечного кота — старого, грязного, но Даня всегда носил его с собой — и разорвал пополам, смеясь. Катя хлопала по плечу: «О, ты красавчик!»
Он чувствовал, что живой. Он чувствовал... что нужен.
И он не замечал ничего.
Он не замечал, как Даня всё реже поднимал глаза. Как руки у него дрожали даже тогда, когда никто не кричал. Как он начинал вздрагивать, когда слышал просто чей-то громкий голос.
Однажды Лёша сказал: «Ты, может, сам виноват? Слишком слабый, неудачник». Даня молча ушёл.
Но всё изменилось в один день. В один миг.
Они снова были в том же месте — за сараями, где не видно с веранды. Лёша снова схватил Даню. По сценарию. Руки привычно вцепились в воротник, тот как всегда попытался вырваться, но не сопротивлялся по-настоящему. Он никогда не сопротивлялся. Просто прикрывался, сгибался, будто хотел исчезнуть. Но в этот раз было иначе.
Он прикрыл голову руками. И прошептал:
— Пожалуйста... не бей... я больше не могу...
Лёша хотел ударить — по инерции. Но руки вдруг остановились. И тогда он увидел это.
Под задранной рубашкой — бледная, напряжённая кожа. И на ней — следы. Множество. Не порезы — не царапины. Настоящие, глубокие, резкие полосы. Некоторые свежие. Некоторые уже затянулись. Вся грудь и живот — как карта боли. И в самом центре — самое ужасное.
Слово.
Имя.
"Лёшенька"
Вырезанное. Канцелярским ножом. Неровно, но с каким-то безумным старанием. Как будто это была попытка доказать любовь — не словами, а мясом.
Лёша отшатнулся.
Мир вокруг как будто исчез. Солнце, деревня, лето — ничего не было. Только этот живот, залитый старыми и новыми шрамами. И имя. Его имя.
Он убрал руки. Он ничего не понимал. Внутри что-то обрушилось. Внутри стало так пусто, как не бывало никогда. Он хотел закричать. Но не смог.
А Даня смотрел на него снизу вверх. Не со страхом. С надеждой.
Будто хотел сказать: "Ты же теперь понял?"
Лёша не ответил. Он ушёл.
Сейчас он сидел на бревне. Вокруг — смех. Кто-то рассказывал, как Катя обливала Даню водой. Кто-то предложил устроить "конкурс синяков". Даже Маша, которая когда-то жалела его, теперь смеялась над его «драмой».
— Ты чего, Лёш? — спросил Денис, подходя с бутылкой пива. — Смотри, Катя сказала, завтра Даню в костёр сунем. Не по-настоящему, так, попугать.
Лёша поднял взгляд. Его лицо было пустым.
— Я не смеюсь, — сказал он тихо. — Мне... вообще не смешно.
Денис уставился на него, пожал плечами и ушёл. Смех продолжался.
А Лёша сидел. В его голове вертелись только одни слова:
"Лёшенька"
Кривое. Кровавое. Навсегда.