Глава 152 «Истерика»
Всё могло бы закончиться на том, что случилось у костра.
Но Катя не успокоилась.
Она умела ждать. Терпеливо, ядовито, как змея в траве. Несколько дней она не приближалась. Делала вид, что всё нормально. Все вокруг расслабились. Даже Даня начал дышать хоть чуть-чуть спокойнее. Сумку снова держал у груди, словно амулет. Даже один значок — тот, что Лёша когда-то дарил — он попытался приклеить обратно, склеить осколки суперклеем. Получилось неровно, но он носил его всё равно.
И вот — снова вечер. Снова толпа. Снова шум, хихиканье, костёр, сигареты, жара.
Даня сидел чуть в стороне, как всегда. Лёша был рядом, но отстранён — разговаривал с кем-то, смеялся. Даня ловил его голос, цеплялся за него, как за верёвку над пропастью.
И вдруг — Катя снова появилась. Подошла молча. Даня отпрянул сразу, вжался в лавку.
— Не трогай меня, — прошептал.
Но Катя только усмехнулась, резко наклонилась — и сдёрнула ещё один значок. Не тот, склеенный. Другой. Мелкий, но очень дорогой — с двумя человечками, нарисованными от руки. Лёша делал его сам. Подарил когда-то, в день, когда Даня признался, что хочет исчезнуть. Тогда Лёша сказал:
— Если исчезнешь — эти двое будут искать тебя.
Катя держала его в руке. Даня встал, вытянул руку.
— Пожалуйста... — прошептал. — Не надо. Пожалуйста...
Но она — щёлк. Ломала его. Пальцами, с усилием. Как будто в этом была её победа. Как будто хотела раздавить всё, что оставалось в нём живого.
И тут... что-то сорвалось.
Даня заплакал. Не просто тихо — громко. Надрывно. С истерикой. Так, как будто внутри него что-то вырвали с корнем. Грудь вздымалась, дыхание сбивалось, слёзы катились по щекам без остановки.
— Зачем... — шептал он сквозь судороги. — Зачем ты это делаешь... что я тебе сделал... что я тебе сделал...
Руки дрожали так, что он едва держался на ногах. Он сполз на землю, сжимая ремень сумки, словно боялся, что у него заберут её тоже. Лицо его исказилось от боли — не физической, а той, которая рвёт изнутри, когда человек уже не может.
Толпа смеялась.
Громко. Беззастенчиво. Будто смотрели спектакль. Как цирк — вот он, псих, вот он, опять в слезах. Кто-то даже снял это на телефон, смеясь:
— «Он реально истерит, как девка!»
— «Скоро выть начнёт!»
— «Посмотрите на него, блядь, дёрганая тряпка!»
А Лёша...
Он стоял рядом.
И ухмылялся.
Просто смотрел и — ухмылялся.
Небольшая, едва заметная усмешка на лице. Без слов. Без движений. Он даже не подошёл.
И именно это разбило Дане остатки того, что ещё держало внутри.
Он уже не просил. Не говорил. Только рыдал. Беззвучно. Вжимаясь в землю, как будто хотел стать частью её. Чтобы исчезнуть, чтобы его не стало. Чтобы ни у кого больше не было соблазна что-то у него забирать.
Он закрыл лицо руками. Тело тряслось, как в лихорадке. Брелок с котом звякнул на ремне сумки, жалобно, будто мяукнул от боли.
И никто — никто — даже не подумал остановить это.