Глава 128 "Его.Марионетка Полностью."
Иногда любовь — это крик, а иногда — тишина, натянутая, как струна.
Иногда — это яростное «отстань», брошенное сквозь зубы. А иногда — молчаливое принятие чужих капризов.
Лёша знал, что сейчас между ними — не мир. Не прощение. Это было нечто большее и страшнее. Это была власть. Даня получил её — полную, бескомпромиссную.
И он пользовался ею без пощады.
— Принеси чай. Только с жасмином. Только в той кружке, где трещина сбоку.
— Принеси фрукты. Без шкурки. Без косточек. И чтоб ножиком порезал — а не как в прошлый раз.
— Сядь на пол. Я не хочу, чтоб ты сидел рядом.
И Лёша выполнял. Всё. Без вопросов.
Он не спорил, не задавал «зачем», не просил послаблений.
С раннего утра и до поздней ночи он существовал в роли, которую сам принял: послушный, верный, одержимо любящий.
Он становился на колени, красил Данине ногти в чёрный лак, медленно, точно, стараясь не дрогнуть. У него дрожали руки — не от страха, нет. От трепета. От того, насколько близко он был к тому, что больше всего хотел сохранить.
Каждое движение — будто обряд. Как будто эти ногти были символом прощения, которого он всё ждал.
А Даня — он знал. Он всё понимал.
Он чувствовал, как приятно, когда Лёша трогает его руки, так аккуратно держит пальцы. Когда потом осторожно дует, чтобы лак высох. Когда смотрит на него, как будто перед ним не человек, а целая вселенная.
— Дай я подую, — говорил Лёша, и Даня кривился:
— Ты, блин, фен, что ли? Уйди.
— Ну тогда поцелую, чтоб быстрее высохло, — и тянулся к пальцам.
И Даня не отдёргивал руку.
Он не прощал — ещё нет. Но всё больше позволял. Испытывал.
Он наслаждался, хоть и делал вид, что ему скучно, что ему всё это надоело.
Он с удовольствием отдавал команды, и Лёша выполнял.
— Одевай меня.
— Почеши мне спину, чуть-чуть левее.
— Найди мне тот плед. Мягкий. Белый.
— Неси на руках. Не хочу ходить. Ноги устали от твоей драмы.
И Лёша подхватывал его, с лёгкостью, как будто Даня был пушинка. Он поднимал, прижимал к себе — тепло, надёжно. Даня делал вид, что отстраняется, но едва заметно поджимал пальцы — хватался за майку Лёши, как за якорь.
На людях Даня был как всегда: ехидный, колкий, независимый.
Но дома — он позволял.
Лёша стал его всем. Его тенью. Его слугой. Его обожателем. Его марионеткой.
И сам Лёша этого не боялся. Он не чувствовал себя униженным. Он чувствовал — связанным.
Он любил Дану в каждой роли. Даже в этой — тираничной. Даже когда Даня шипел:
— Ты как собака. Где хвост только забыл?
— На поводке у тебя, наверное, — шептал Лёша в ответ, и с нежной улыбкой касался лба Дани поцелуем.
— Прекрати. Убью, — отвечал тот. Но не отстранялся.
— Умру счастливым, если в твоих руках, — отвечал Лёша, и смотрел снизу вверх, с пола, с колен.
Он каждый вечер становился перед Даней на колени. Иногда с чашкой чая. Иногда просто так.
И Даня сидел, глядя на него сверху, с потухшими глазами, но с внутренним огнём, который вспыхивал, когда Лёша говорил:
— Ты мой космос.
— Моё солнце.
— Моё зло и моё спасение.
— Моя снежинка. Моя лапочка. Мой ужас.
— И я твой. Целиком.
Он гладил Дану по голове. В тишине. И Даня позволял. Только в этот час. Только в этот вечер. Только один раз — пока никто не видел.
Он прижимался лбом к его плечу, и Даня не шевелился. Лишь дыхание у него сбивалось на мгновение.
Он целовал его в шею, и Даня говорил:
— Если ещё раз поцелуешь — укушу.
— Буду кусаным, но счастливым, — шептал Лёша, и тёрся носом об его нос, вызывая у Дани мучительную дрожь.
Он следил за тем, как Даня берёт в руки кулон, тот самый — с первой их зимы. Как тот каждый вечер неосознанно перебирает его пальцами.
И Лёша знал: прощения ещё нет,
но любовь никуда не ушла.
Он знал: он марионетка. Добровольная.
Он — его. И будет стоять перед ним, на коленях, до тех пор, пока Даня сам не скажет:
— Встань.
— Достаточно.
— Иди сюда.
— Я всё понял.
Но до тех пор — пусть управляет. Пусть командует. Пусть играет.
Потому что для Лёши — хуже, чем быть марионеткой,
может быть только одно —
больше не быть рядом с Даней вообще.