Этим летом холодно.

Прощение никогда не приходит красиво.
Оно не оборачивается сказочным финалом с музыкой на фоне и слезами умиления. Оно — как сквозняк: неожиданное, тихое, но способное перевернуть всё внутри.
Оно ползёт. Медленно. Царапая сердце.
Оно не даётся легко, особенно если боль была глубокой, и особенно — если любовь была настоящей.

Даня не прощал Лёшу не потому, что не любил.
А потому что любил слишком.

Каждое утро начиналось одинаково.
С того, что Лёша был рядом.
Он уже не спрашивал, не заглядывал в глаза с мольбой. Он просто присутствовал. Рядом.
Нёс чай, не говоря ни слова. Клал нарезанные фрукты — ровно так, как любит Даня.
Показывал смирение не словами, а действиями.
И это бесило.
До дрожи. До желания крикнуть: «перестань! хватит! уйди!».
Но Даня не кричал. Он просто хмурился.
И смотрел, как Лёша снова становится на колени рядом.
И терпит всё.

Они не говорили ни о чём важном. Только о бытовом:
— Куртку где кинул?
— Ты опять сыр забыл купить.
— Кто оставил открытую банку кофе? Оно выдохлось, идиот.

Но за этими словами таились те, что не произносились:
«Я скучал». «Мне больно». «Почему ты тогда...»
И Даня всё ещё злился. Злился, что Лёша — всё ещё рядом. Что он не ушёл. Не обиделся.
Не бросил.

Он смотрел, как Лёша чистит апельсин, аккуратно, по спирали, и почти ненавидел за эту нежность.
Он лежал, когда Лёша красил ему ногти. Молча.
Он не отталкивал, когда тот целовал его в лоб. Или в шею.
Но и не отвечал.

До этого вечера.

Вечер был душный. Лето зависло над городом, будто замирающее ожидание. С балкона пахло мокрой пыльной листвой.
Даня сидел в кресле, поджав ноги, и крутил в пальцах кулон.
Тот самый.
Смятое серебро. Тепло чужой кожи.
Он поймал себя на том, что уже минут пятнадцать просто катает цепочку между пальцами.
Зачем я его всё ещё ношу?

Он услышал, как подошёл Лёша. Не громко. Осторожно.
В руках — чай, и что-то сладкое, домашнее. Наверное, сам пёк.
Как всегда. Всё как всегда.

— Поставь. И сядь вон туда, — Даня махнул в сторону подоконника.
Лёша подчинился.
Молчал. Ждал.

Минуты шли. Тишина давила.
И тогда Даня наконец заговорил. Без ярости. Без угроз. Просто... сказал:

— Ты вообще когда-нибудь устанешь?
— Уже устал, — признался Лёша спокойно. — Но мне плевать.
— Почему? — спросил Даня, и голос у него дрогнул.
— Потому что люблю тебя, — ответ был как всегда прямой. Без пафоса. Без попытки понравиться.

Даня посмотрел на него.
Долго. Прямо.
Лёша не отвёл взгляда.

И тогда Даня, не говоря ничего, снял с шеи кулон и положил его в ладонь Лёши. Тот обомлел. Хотел что-то сказать, но Даня перебил:

— Я не снимал его, потому что не мог.
— Я ненавидел, что он у меня есть. Но ещё больше — ненавидел мысль, что его может не быть.
— Я ждал. Ждал, когда ты уйдёшь. Чтобы было легче обижаться. Чтобы можно было сказать «а я говорил».
— Но ты не ушёл.
— Ты стоял. Ты красил. Ты нёс на руках, как больного кота. Ты гладил, когда я шипел.
— Ты... слишком хороший. Мне страшно от этого.

Он сделал паузу, уткнувшись взглядом в пол.

— Я всё ещё боюсь.
— Боюсь тебя простить — и снова потерять.
— Но, знаешь...

Он поднял глаза.

— Я устал от этой игры.
— Я больше не хочу командовать.
— Я хочу, чтоб ты сидел рядом, а не на полу.
— Хочу, чтоб ты обнял меня, а не спрашивал каждый раз: можно ли.
— Хочу, чтоб ты снова называл меня своим солнцем, даже если я уже больше похож на тучку.

И тогда он вытянул руку, схватил Лёшу за майку, потянул к себе и прошептал в его ухо:

— Ну иди сюда, дурак...
— Я простил.
— Просто не проси меня говорить это ещё раз.

Лёша не выдержал. Он обнял его крепко, как будто боялся, что сейчас всё снова исчезнет. Он целовал его в шею, в висок, в плечо. Он гладил его по голове, по спине, прижимая к себе.

А Даня позволял. Не огрызался. Не отталкивал. Только вдыхал его запах, закрыв глаза.
И шептал еле слышно:

— Моё.
— Моё.
— Моё.

Так прощение и пришло.
Без фанфар. Без речей.
Просто с объятием.
И с одним тихим, честным:
Останься